I’m not a human anymore

На мгновение Гермионе показалось, что пол под ее ногами стал мягче, как будто дерево перестало быть деревом, покрываясь патокой. Регулус несколько секунд не шевелился и Гермиона размышляла, насколько вероятно то, что он кинется она на нее после этой короткой паузы? Он, тем не менее, не спешил с этим. Парень стоял, слегка ссутулившись, когда хлопнуло одно из ее устройств на втором этаже. Звук вынудил его дернуться, и наверняка непроизвольно к нему вернулась аристократическая осанка. Его плечи расправились, и в этот момент Гермиона вдруг поняла, что все это время недооценивала его фигуру. То есть, он оказался намного выше, чем она думала, и это не было результатом резкого движения или игры света, просто он.. занял больше места, чем она ожидала. Ей пришлось поднять голову, и это движение выдало ее больше, чем ей хотелось бы. Потолок коридора был ближе к его макушке, чем следовало бы для молодого человека его возраста, хотя с точным определением возраста теперь были некоторые сложности, и дом, обычно терпимый к присутствию людей, казалось, не хотел мириться с его ростом. Гермиона бросила ему рубашку и отвернулась. Хотелось бы ей сосредоточить свои мысли вокруг какого-нибудь красавчика, переживая, насколько красиво выглядит в его глазах, но как же далека была та реальность, в которой девушка могла бы так поступить. Ей бы хотелось, наверное, окажись она в другом месте и в другое время. Впрочем, неважно. Ткань тянулась вдоль спины, подчеркивая его удлиненную фигуру, и Гермиона с интересом отметила, что в нем не было ни малейшей диспропорции, что редко случается с подростками. Но кем же он все-таки был? Регулус медленно поднял руки и начал растирать запястья. Она отвела глаза, поняв, что снова пялится. Когда послышался шорох, она не дрогнула. Страх не пришел к ней в виде паники или желания сбежать. Это желание давно захлебнулось в четырех стенах ее личной тюрьмы, где каждый миллиметр был пропитан неизбежностью и неотвратимостью. Приход Посетителей был сродни внезапному, и при этом в известной степени ожидаемому сведению всех возможных исходов в одну прямую линию, по которой оставалось только идти. Гермиона давно отучила себя переживать эмоции полностью. В этом мире чувства перестали быть частным делом, потому что исчезли люди, которые могли бы их с ней разделить. Любые проявления чувствительности становились импульсом и принимались ею за слабость. К тому же она не могла быть уверена, но.. предположения, имеющие некоторые (она забыла какие именно основания, но, должно быть, достаточно весомые, чтобы девушка подсознательно приняла их за истину) основания говорили о том, что импульс, поражаемый эмоциями, вызывал отклик, который был способен открыть двери, даже если замки оставались целы. Иными словами, запустить тварей, природу которых она пока не разобрала, внутрь. Поэтому она боялась иначе и поэтому уверяла саму себя, что страха нет. Но. Она собралась. Со стороны это можно было принять за спокойствие, и один этот факт должен был бы насторожить любого, кто еще умел различать спокойствие и оцепенение. Она стояла у стены так близко, что ощущала ладонью волокна старого дерева. Дом отзывался там, где, по всем правилам, не должен был быть живым. В груди у нее была пустота, в ушах стоял ровный гул, а в голове не было мыслей. Правила, которые она выработала, и последовательность действий — единственный приоритет. Плевать, что мальчишка выбивался, плевать, что он, даже не используя магии, при желании мог ее вырубить. Ей оставалось надеяться, что оно у него не возникнет. Порядок действий простой, выученный не хуже, чем когда-то законы трансфигурации. Дышать неглубоко. Не смотреть в зеркало. Не произносить имен. Не подходить к двери. Не пытаться понять их намерения. Намерений у них не было, и быть не могло. Они - не люди, нужно помнить об этом. Помнить, если за дверью откажется Гарри. Помнить, если это будет Рон. Была лишь тяга, безличная и неизбежная, как притяжение пыли к нежной голубой ткани шелковой юбки.. образ, что навсегда отпечатался в памяти. Образ, историю которого она не помнит. «Не обращай внимания, Грейнджер». Чей-то голос в голове вновь назвал ее по-фамилии. Это были танцы, кажется. Когда-то, очень давно. Когда-то, в другой жизни. Она вздохнула. Не вспоминать, иначе они используют это против тебя самой. Девушка нашла глазами Регулуса, который, казалось, не знал, чем занять руки. А может быть, ему было тяжело стоять. Так или иначе, он также подпирал стену, что и она. Она сказала ему то, что могла сказать. - Ни о чем не думай. Старайся не говорить. Два предложения вышли сухими, словно их произнес кто-то другой. Она не стала добавлять ничего о свете и о том, что идет за светом. Если назвать это вслух, оно станет ближе и ощутимее, поэтому игнорирование проблемы пока являлось лучшим выходом из ситуации. Гермиона сжала пальцы на обложке дневника. Он был у нее под рукой. Не тот, что лежал на столе и служил для ежедневных записей, не текущий журнал с цифрами и перечнями признаков. Другой. Тонкий, с потертым переплетом и жесткими страницами, словно выжженными светом. В нем не было признаний и не было имен, короткие строки, больше похожие на команды, иногда, очень редко - отдельные слова. Схемы дверей и стрелки, указывающие в никуда. Он не объяснял причин, Гермиона не помнила практически ничего из того, что когда-либо там писала, но, в чем она была точно уверена, так это в том, что в момент, когда Посетители являются, эта книжка становится ей необходима. Блокнот как бы фиксировал то, что творится вокруг в моменте, чтобы ей было легче вспомнить все в дальнейшем, когда она будет проводить целостный анализ. Она держала его так, как держат нож, не умея им пользоваться, потому что пустая рука была бы хуже. Краем сознания она отметила, что не помнит, когда начала носить этот дневник с собой постоянно. Обычно он лежал в библиотеке, под каменным пресс-папье, когда-то у нее была хорошая память, она привыкла на нее полагаться. Когда-то многое было иначе. Мысль задела что-то хрупкое. Она попыталась успокоиться, выуживая очертания голубого платья. Юбка точно была в несколько слоев, но при этом оно было достаточно легким, чтобы не чувствовать дополнительной нагрузки на себе и танцевать непринужденно. Попытка нормализовать дыхание через дыхательную гимнастику провалена. Внутри возникло слабое, почти физическое желание вспомнить. Она подавила его так же, как подавляют кашель, чтобы не выдать себя. Воспоминания сейчас были опасны. Резкое узнавание притягивало эмиссию так же верно, как запах крови привлекает стервятников. Она смотрела магловский мультик не так давно, там кажется были гиены. Или давно? Снаружи раздался первый звук. Он был не похож на шаг, слишком неровный для шагов и слишком намеренный для случайности. Царапнули ногтем по старому дереву, медленно, с паузами, проверяя, откликнется ли поверхность или подаст ли признаки жизни тот, кто засел внутри. Они знали, что она здесь, иначе давно забыли бы сюда дорогу. Гермиона ощутила это в ногах, точно легкое смещение, как при глубоком вдохе. Или, по крайней мере, ей нравилось так об этом думать. Стены не приблизились в физическом плане, но пространство между ними стало как будто плотнее. Это был защитный механизм, древний и лишенный разумности, но надежный. Пока. Регулус сделал движение к двери. Оно было коротким и резким, как если бы он хотел убедиться, что все это настоящее. Гермиона подняла руку, не глядя, и он остановился, обращая на нее внимание. Идиот. Она же предупредила. В этот момент ей по-настоящему захотелось его ударить. Девушка ткнула пальцем на пыльную касету, валявшуюся где-то в углу комнаты. Название было едва различимым с того места, где она стояла, но девушка была уверена, что он его видит. «Enjoy the Silence» - гласило название, но она старалась задушить в памяти текст песни. Как только она заиграет в ее голове воспоминанием, вереницей веселых мертвецов подтянутся иные образы, о которых думать нельзя. Голубое платье, в котором она была в тот вечер. На нем были сборки, кажется. И корсет затягивался, но дышать было легко. Не отвечай, сказала она тихо, но так, чтобы он слышал. Она не добавила, что они слышат не звук, она расскажет ему позже. Свет за окнами изменился. День накапливался, концентрируя мерзкий желтый морок за стеклами. По одному из окон скользнула тень. У нее не было четкой формы, но наклон головы был слишком человеческим, чтобы быть случайным. Гермиона поняла, что она не чувствует кончиков пальцев на левой руке. Она отметила это, стараясь не теряться, просто заметка. Она смотрела на дверь, но ощущение от ладони, лежащей на стене, запаздывало. Сначала она видела, что рука прижата к дереву, и только потом в кожу приходило тепло, небольшая задержка, почти смешная. Но в этом новом мире задержка означала трещину. Она медленно согнула пальцы, проверяя, кончики вернулись, но словно чужие. Ей хотелось выдохнуть глубоко, до конца, но она не позволила себе этого. Искажение появилось раньше, чем сам Посетитель. Дверь на мгновение стала выше. Пространство между ними стало неправильным, сжатым, как будто кто-то смял их, точно карточный домик. В этом сбое начало проявляться нечто. Не физически, потому что Гермиона точно помнила, что мерила дверь десять тысяч раз, перепроверяла сохранность всех мер предосторожности, и, в общем-то, сделал все от себя зависящее: это всего лишь галлюцинации. Потолок опустился, зажав их между собой и полом. Она услышала, как Регулус издал какой-то странный писк откуда-то сбоку, и оставалось надеяться, что он не двинется и будет молчать, так как посмотреть на него и проверить это сил уже не оставалось. Пустота в форме человека мучительно долго и даже нежно формировала свои границы, где свет вел себя иначе. То мерцая, то наоборот гаснув, погружая тень в кромешную тьму пространственных дыр, лицо возникло последним. Оно было знакомым ровно настолько, чтобы мозг начал искать имя, но, к счастью Гермионы, она не могла узнать человека, стоявшего перед ней. Высокий, волнистые волосы и какие-то жадные глаза. Черты были смазаны, как отражение в воде, куда за секунду до бросили булыжник. Он не дышал, но воздух вокруг него дрожал, будто от жара. Фигура у двери была слишком цельной, она больше не могла это игнорировать, но и поняла это не сразу, а через ощущение какого-то несоответствия. Посетители редко принимали устойчивую форму, это она помнила хорошо. Обычно они оставались размытыми, нестабильными, она связывала это с тем, что у нее в памяти в принципе не было достойно сильных и устойчивых образов людей, все они она то восстанавливала, то снова топила в памяти, не давая стать такими ощутимыми. Этот же удерживал себя сам, не полностью, но достаточно, чтобы пространство вокруг перестало колебаться и грелось. Он находился снаружи, напомнила себе девушка. Дом не пустил бы внутрь нечто подобное без прямого нарушения границы, что по-прежнему значило то, что вход был невозможен без разрешения, ЕЕ разрешения. Значит, он ждал. Этот сукин сын был сильным. Причем, достаточно сильным, чтобы проявиться визуально прямо у двери, не разрушая защиту, и достаточно, чтобы свет вокруг него перестал вести себя хаотично и начал подстраиваться под него. Гермиона чувствовала как фоновое давление стучит в виски. Это было хуже. Она попыталась быстро выстроить объяснение и сразу поняла, что ни одно из привычных не подходит. Это не был случайный отклик, и это точно не было продуктом её памяти. Не остаточная эмиссия. Такие формы не возникали без причины. Им нужен был источник. Мысль пришла резко, вернув прежнее раздражение и внезапный искренний страх. Регулус. Она не повернулась к нему сразу. Сначала снова посмотрела на фигуру за дверью. Теперь отдельные детали начали складываться. Рост. Телосложение. Манера держаться, даже в этом искажённом виде. И взгляд. Не конкретный, не направленный, но ощущение было узнаваемым. Это была никакая не жадность, а гребаное самомнение, присущее тому Блэку, которого, очевидно, помнил Блэк-младший. Не Мэрлин-его-побрал-Посетитель, который ищет путь внутрь, а который знает, где он находится. Старший Блэк. Имя почти оформилось, и Гермиона с усилием оборвала мысль. Не хватало, чтобы он окончательно сформировался и совсем беспрепятственно прошел внутрь, раскромсая их на малейшие кусочки. В груди возникло неприятное ощущение, сродни обиды или.. зависти, и Гермиона удивилась этому, тут же подавив. Она тоже могла бы кого-нибудь вспомнить, просто не станет же она подставлять их обоих! Она повернулась к Регулусу. Он стоял неподвижно, и слишком уж прямо. Его взгляд был устремлён на дверь, и в нём, к ужасу Гермионы, не было ужаса. Нет. Только не то, что она думала. Она надеялась на остатки его благоразумия, чтобы они удержали малолетку от того, чтобы не пойти навстречу смерти. В следующую секунду Гермиона поняла более ясную и пугающую в своей простоте мысль: если он сделает шаг, если задержится ещё на мгновение, этого будет достаточно, ему не нужно было бы открывать дверь. Достаточно будет внутреннего согласия. — Не смотри, — сказала она резко, нарушая поглощающую тишину момента. Он вздрогнул. Это было хорошо. Хотя бы отвлекся. — Что это? — спросил он. — Не для тебя, — ответила она и шагнула между ним и дверью. Движение получилось резким, и наверняка она не могла полностью заслонить плечистого Сириуса своим тщедушным телом, но, Регулус был сосредоточен на ней. Это тоже было хорошо, — Отойди. Он не сразу послушался. Колебание было коротким, но достаточным, чтобы она заметила его. — Регулус, — сказала она и тут же поняла, что допустила ошибку. Посетитель наклонил голову. Гермиона отметила это без удивления. Пространство всегда начинало воспроизводить человеческие жесты прежде, чем в нем оформлялся смысл, и она с восхищением, присущим мазохисту, предвкушала то, что случиться дальше. Посетитель произнес имя. Не голосом, его у твари не было. Эхо сделало это за него. Дом, или свет, или сама трещина в реальности повторила звук, будто оно отскочило от поверхности и снова ударилось о барабанные перепонки. Ты сама дала ему карт-бланш, так чего же ты ожидала, дура? За ним начали проступать другие. Сначала руки, слишком тонкие, словно обглоданные кости, затем плечи, обрывающиеся в ничто. Потом пустоты, на местах, где должны быть лица. Они толпились и ждали следующей ошибки: ЕГО ошибки. Она листнула дневник одним пальцем, не отрывая взгляда от двери. Шорох страниц был едва слышен, и все же внутри у нее все сжалось. Даже звук мог стать приманкой. Она остановилась на нужной странице, пальцы нашли ее сами. Запись была короткой. Не отвечать. Не подходить к двери. Проверить зеркала. Никаких имен. Дата под записью была размазана, словно по ней многократно проводили ногтем, ниже, дважды обведенная, стояла еще одна строка. Если слышишь голос, который хочешь узнать, отойди. Ловушка. Посетитель повторил имя. Теперь звук стал ближе к речи. Пространство училось. Внутри у Гермионы появилась тонкая боль за глазами, как предвестник мигрени. Она не позволила мысли завершиться. Образ стал бы якорем. Якорь дал бы им точку опоры. Нужно заставить себя помочь Регулусу, тем самым помочь себе же самой. У нее сжался желудок, хотя физические ощущения давно утратили прежнюю остроту. Заныло давно утраченное чувство дежавю, и одномоментно захотелось разрыдаться, точно глупая девочка, которая когда-то помнила того мужчину, которого разум непроизвольно рисовал прямо сейчас перед ней. Регулус стоял рядом, слишком близко, но не настолько, чтобы она ощущала его дыхание. Она не смотрела на него, пока сама не была полностью готова. Если бы посмотрела, совершила бы вторую непоправимую ошибку: увидела бы не переменную, а человека, видящего перед собой некогда родную душу, а не бездушную тварь. Человек означал эмоцию, а она означала импульс, который бы моментально считался всеми нежданными гостями Площади Гриммо, 12. Она не имела права. Крепче сжала дневник. И все же где-то в глубине она отметила, что он, должно быть, боится, потому что видит это впервые настолько очевидно. Ей почти стало завидно. Первый ужас был чистым. Он не был разложен на записи, не поддавался первичному анализу, не требовал рассудка и чаще всего подкидывал глупые предположения, не оправдавшиеся в последствии. Стоит признать, он ломал. Ее собственный ужас давно перестал ломать. Иногда она думала, что это хуже. Посетители ждали, как будто у них было время, и это было особенно жутко. В мире без ночи время должно было исчезнуть, но они приносили его с собой, растянутое и вязкое. Они не торопились, потому что не уходили по-настоящему. Они могли раствориться в свете, но свет был везде. Гермиона снова ощутила предвестник эмиссии. Легкое искажение геометрии. Коридор стал короче на полшага. Перила приблизились к стене. Это было заметно лишь тому, кто прожил в доме достаточно долго, чтобы ощущать расстояния телом. Она хотела узнать голос. Она знала, что это стало бы началом конца, но ей нужно было выжить. Гермиона не стала больше медлить. Она собрала свои мысли в кучу ровно настолько, чтобы ей хватило смелости и отваги схватить Регулуса за запястье и резко дёрнуть назад, разрывая невидимую линию между ним и дверью. Контакт был холодным и странным, но это не имело значения. Важно было другое. — Не подходи, — повторила она тихо, но жёстко, когда голос вновь обрел силу от перехватившего адреналина, — Это не он. — Он выглядит… — начал Регулус. — Это форма, — перебила девушка, — И она использует тебя. Она развернула его лицом к коридору, прочь от двери, и парень, будучи таким большим в сравнении с ней, безропотно подчинился. В иных обстоятельствах, она бы может постеснялась своего тела или может липких от пота рук, но сейчас это было допустимо. Фигура перед дверь замерла, а давление ослабло, но не исчезло. Она пока не понимала, насколько он разумен, но образ был настолько яркий, что это невероятно и ощутимо дергало за оголенные от напряжения нервы. Гермиона отпустила Регулуса только тогда, когда убедилась, что он больше не просто не смотрит туда, но не имеет возможности развернуться, будучи прижатым к стене в коридоре. Где-то на периферии восприятия слышались писки самодельных приборов и треск воздуха от выделяемой тварью энергией. Сердце билось быстрее, чем нужно, но она позволила этому случиться. — Ты не должен его узнавать, — сказала она, — Если он почувствует, что ты признал в нем человека, он войдёт. Регулус смотрел на неё иначе, чем раньше. За дверью сильный Посетитель ждал. Он не торопился. Регулус взял из ее рук дневник. Снаружи тень скользнула ближе к окну, и это нашло свое отражение в зеркале. Один из Посетителей поднял руку, ладонью вверх, как будто просил: жест был узнаваемым, почти детским, это было куда ужаснее угрозы. Угрозу можно ненавидеть, но просьба взывала к человеческому внутри. Гермиона до боли стиснула зубы. - Не смотри долго, - сказала она тихо, не поднимая головы. Гермиона заметила, что её правая нога слегка онемела, вес распределялся неправильно, и ей пришлось перенести опору, сделать это медленно, так, чтобы движение выглядело естественным. Она знала, что если позволит себе пошатнуться, тело попытается компенсировать это резким вдохом, что было опасно. Она подумала, что раньше подобные моменты пугали её сильнее. Вдруг девушку обожгло резкое вторжение в ее границы чужеродных прикосновений. Он обхватил ее за талию и уставился в стену напротив. Гермиона замерла, сосредоточившись на его дыхании и холодной коже. В коридоре стало тише. Звуки выровнялись, и даже слабое шипение света за окнами потеряло резкие перепады. Это была плохая тишина, пространство перестает сопротивляться. Посетители оставались на месте. Их очертания стабилизировались, и Гермиона отметила, что расстояние между ними и дверью больше не меняется. Изменение дистанции всегда предшествовало прорыву, но так как сейчас дистанция сохранялась, она могла принять это за добрый знак. Регулус медленно повернул голову, словно хотел что-то спросить. Гермиона уловила это движение боковым зрением и почувствовала, как внутри неё поднимается раздражение: он зажал ее, молодец, помог. Но теперь мог все испортить. Она вновь сделала едва заметное движение ладонью, и он остановился. Она снова ощутила задержку между действием и ощущением, на этот раз в шее. Мышцы напряглись, но сигнал пришёл позже, и её тело словно отставало от себя на долю секунды. Она знала, что если задержка увеличится, она перестанет различать, что происходит с ней сейчас, а что произошло мгновение назад. В таком состоянии легко сделать шаг, которого уже нельзя будет отменить. Девушка снова сосредоточилась на дыхании, стараясь сохранять одинаковую длину вдохов и выдохов. Имя прозвучало снова. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Она вспомнила, как путалась в этой дурацкой юбке. Регулус слегка сдвинулся. Не шагнул, просто изменил распределение веса, но Гермиона почувствовала это так, словно он задел ее локтем, хотя между ними совсем не оставалось расстояния для этого маневра. Ей пришло в голову, что он видит больше, чем она позволяет себе видеть, при том, что эта мысль возникла спонтанно и не была связана с чем-то. Он ещё не научился абстрагироваться, и она стиснула зубы, мысленно отметив это как проблему, к которой вернется позже, если будет возможность. Имя прозвучало в третий раз, теперь сразу из нескольких источников. Пространство ошибалось, повторяя звук с разной задержкой, было близко к синхронизации. Она поняла, что приближается момент, после которого ситуация либо стабилизируется, либо выйдет из-под контроля, в некотором роде катарсис ситуации. И именно в этот момент она осознала, что не чувствует усталости. И хотя напряжение длилось достаточно долго, чтобы тело должно было подать сигнал, но ничего: ни дрожи, ни слабости. Гермиона подумала, что это, возможно, и есть настоящее истощение. Когда она снова открыла глаза, свет за окнами стал менее плотным. Посетители дрогнули. Их очертания потеряли чёткость. Они молчали. Как только последнее искажение у двери рассыпалось и давление ушло, Гермиона резко отстранилась от Регулуса, наконец с шумом выпуская воздух из легких. Его ладони ещё секунду удерживали её плечи по инерции, затем она сбросила их с неожиданной силой, словно только сейчас по-новой осознала прикосновение. Она сделала два шага и остановилась, теряясь в пространстве комнаты. Её трясло так, что она не могла удержать равновесие, плечи дёргались, руки судорожно прижимались к телу, будто она пыталась удержать себя внутри собственной кожи. Она попыталась вдохнуть глубже, и не смогла. Воздух входил обрывками, коротко и болезненно. Грудь сжималась, не раскрываясь до конца. Она резко закашлялась, согнулась, уперев ладони в бёдра, но это не помогло. Дыхание окончательно сбилось, каждый вдох сопровождался резким всхлипом, который она не успевала подавить. — Нет… — вырвалось у неё, слишком громко, на его попытку сделать шаг. Он остался пригвожденный к стене коридора. Голос сорвался, дрожь перешла в судороги. Колени подогнулись, и она почти упала, но успела схватиться за край стола, который почему-то оказался так близко. Пальцы не слушались, скользили по поверхности. Она чувствовала, как всё внутри неё рушится одновременно, контроль, который она удерживала всё это время, рассыпался без остатка, и перед кем! Мальчишка стоял где-то, а затем потерялся из виду. Она задышала чаще, рвано, с хрипами. — Хватит… хватит… — повторяла она, не адресуя слова никому конкретному. Ее трясло все сильнее. Голова дернулась назад, потом в сторону, как будто тело пыталось избавиться от лишнего напряжения, зубы застучали, и она действительно испугалась, что они рассыпятся. Она зажмурилась, но это только усилило ощущение потери опоры, мир за закрытыми веками качнулся, и она резко распахнула глаза, задыхаясь. Регулус стоял в стороне, она снова заметила его. Свет за окнами был ровным, без пульсаций, и все выглядело так, словно ничего и не происходило. Она медленно опустилась на край лестницы, ее все еще трясло и бросало из стороны в сторону, не позволяя прикасаться к себе. Но, он и не хотел, вообще-то. Дерево было холоднее, чем она ожидала, и это ощущение показалось ей почти обнадёживающим, холод древесины означал возвращение чувствительности к окружающему миру. — Это было… — начал он и замолчал. Она бессмысленно вернулась к столу, выхватив у него дневник и, не торопясь, открыла чистую страницу в основном журнале. Контакт. Несколько объектов. Фаза проверки. Отступление без проникновения. Дом стабилен. Она перечитала запись, смазанные каплями то ли слез, то ли соплей, и кивнула сама себе. Этого пока что было достаточно, а подробности можно было добавить позже. Регулус всё ещё стоял на том же месте, и это напомнило ей что-то смутно знакомое, но она не стала задерживаться на этом ощущении. — Ты в порядке, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Она посмотрела на него внимательнее. На его лицо, на его руки, на то, как он стоит, чуть подавшись вперёд, словно всё ещё находился в движении, которое не решился завершить, и подумала, что сейчас было бы проще солгать. Сказать, что он привыкнет, что станет легче. Что первый раз всегда самый тяжёлый. Но она не сказала этого. — Ты научишься, — ответила она, — Это вопрос времени. Комната была прежней. Регулус стоял на месте. Свет за окнами оставался ровным. Всё было в порядке.