I’m not a human anymore

Она не планировала говорить так долго. И тем более не планировала говорить всё. Но в тишине длинной ночи, когда за грязными, завешанными тканью окнами уже бледнел предрассветный сумрак, слова сами собой продолжали литься из неё, тихо, монотонно, словно чужим голосом, без эмоций, но с такой исчерпывающей откровенностью, что позже Гермиона не сразу могла вспомнить, где остановилась и почему вообще начала этот разговор. Она сидела, обхватив руками остывшую кружку, и говорила больше для того, чтобы заполнить звенящую паузу после всего случившегося, чем ради собеседника, стараясь не смотреть прямо на Регулуса. Тот молча слушал, чуть склонив голову; в искусственном полумраке его черты оставались неразличимы, но Гермиона чувствовала на себе настойчивый взгляд. Она рассказывала ему практически всё, как на исповеди, хотя вовсе не собиралась этого делать: о катастрофе, об Эмиссии, об ошибках Министерства, о том, как кончилась война и начался новый кошмар, о днях, проведённых в горячечном поиске ответа. Все, что знала, или, быть может, помнила сама. Рассказ получался отрывистым и беспорядочным, иногда она перескакивала от фактов к личным воспоминаниям, к тому, как впервые увидела чёрное сияние в небе, как треснула защитная сфера над Лондоном, как пропали сразу несколько её коллег… Сама не зная зачем, девушка возвращалась к некоторым старым записям и вырезкам газет, которые сама иногда перечитывала. Магических фон сейчас благоволил к воспоминаниям, а потому было не опасно говорить о них и ему. Так или иначе, одёргивая себя, она вновь и вновь возвращалась к сухому изложению причин и последствий, к обоснованиям, которые запомнила или сама вывела. Она уложила в несколько часов ночи весь свой долгий путь через хаос, и только когда последние слова сорвались с её пересохших губ, поняла, что, возможно, сказала лишнее. Запнувшись, Гермиона умолкла. На мгновение ей показалось, что дом вокруг затаил дыхание вместе с ней. Ветер за стенами стих, приборы в соседней комнате больше не пищали, ночь была спокойна, если это слово вообще применимо к теперешней действительности. В наступившей тишине она различала только своё сердцебиение да редкое, едва слышное дыхание Регулуса напротив. Он не перебивал ни разу, не задал ни единого вопроса за всё время, пока она говорила, и теперь молчал, видимо пытаясь осмыслить услышанное. Гермиона лишь сейчас осознала, насколько резко болят горло и виски: от нервного напряжения, от жажды, от слишком долгого разговора после почти двух лет практического молчания. Конечно, она тренировалась, в том числе и речь, но все же… Сколько времени прошло, она не знала, казалось, ночь тянулась бесконечно, но предрассветный серый горчичный свет, сочащийся сквозь щели в ставнях, говорил о том, что утро близко. Она устало потерла лицо ладонью, и прохладная шероховатость вязанных перчаток, которые она надела, чтобы.. она не помнила зачем, но, так или иначе, она их так и не сняла. Ткань приятно отрезвила. В голове пульсировала пустота: ни мыслей, ни чувств, только усталость и лёгкое недоумение от собственной откровенности. «Зачем я всё это ему выложила? – пронеслось в голове, запоздало и бесполезно, – Что он теперь думает?» Наконец Гермиона заставила себя взглянуть на своего собеседника. В углу гостиной, где они устроились несколько часов назад, по-прежнему царил сумрак: свет новой зари едва пробивался сюда, и очертания Регулуса тонули в густых серых тенях. Он почти не шевелился. Скрестив ноги на пыльном полу и прислонившись спиной к потрескавшейся ножке дивана, Регулус сидел очень прямо, как статуя, опустив руки на колени. Ремни и веревки, которыми она связывала его накануне, валялись тут же, на полу: Гермиона срезала их, когда решилась ему довериться, и теперь кожа на его запястьях была перетёрта и покраснела. Она помнила, как дрожали её пальцы, когда она перочинным ножом перерезала последние тугие полосы – дрожали от напряжения, когда лезвие коснулось его холодной кожи, и она внушала себе, что это необходимо. Сейчас он был свободен, но, похоже, даже не пробовал встать или приблизиться к ней, не предпринял ни одной попытки воспользоваться ситуацией. Он просто сидел, впитав всё услышанное, и смотрел перед собой. – Значит… вот, как теперь выглядит мир, – негромко произнёс он наконец, почти шёпотом, будто опасаясь нарушить хрупкое равновесие тишины. В голосе не было ни явного ужаса, ни сомнения, скорее тихое, вымученное удивление, усталость человека, на которого внезапно обрушили гору невосполнимых утрат. Он не задал вопросов и не стал уточнять деталей: видимо, поверил её рассказу либо был слишком ошеломлён, чтобы оспаривать. Так или иначе, ему этого хватило. Гермиона кивнула в ответ, тоже молча. Она искоса рассматривала его профиль. В сумеречном свете лицо Регулуса казалось высеченным из камня, бледное, напряжённое. Лишь угол челюсти подёргивался, выдавая сдерживаемое волнение. Других эмоций он не показывал. Но Гермиона знала, что под этой маской должно скрываться. Шок, неверие, страх, всё это непременно придёт, просто чуть позже. Возможно, он впал в тот особый оцепенелый ступор, который отлично был знаком ей самой: когда ужасаешься настолько, что сначала не чувствуешь ничего. Она отвела взгляд. На столике рядом с ней тускло поблёскивала лампа, обычная керосиновая лампа, чудом сохранившаяся и теперь заменяющая любые магические источники света, от использования которых пришлось отказаться. Гермиона не помнила, когда именно зажгла её ночью.. кажется, ещё до разговора, когда убедилась, что опасность миновала и Посетители сегодня не сумели проникнуть в дом. Сейчас лампа почти погасла: на дне стеклянного резервуара темнела последняя полоса топлива. Пора было её тушить, беречь запасы. Гермиона потянулась было к фитилю, но остановилась, подумав, что вот-вот рассветёт и серый утренний свет сам начнёт просачиваться внутрь. Она не любила утро, его бледное сияние мало напоминало прежнее ласковое солнце, оно было холодным, мёртвым, и от него оставалось ощущение, будто смотришь сквозь мутное стекло на выжженные руины. Но всё же дневной свет безопасней ночного, хоть какое-то облегчение. Неловкая тишина затягивалась. Гермиона чувствовала, как внутри постепенно нарастает беспокойство, знакомое подспудное чувство тревоги: теперь, когда она выговорилась, ей даже стало страшнее. Пока она говорила, казалось, что прошлое и настоящее, каким-то непостижимым образом перемешавшиеся в её рассказе, становятся чуть более понятными, логичными. Но стоило замолчать, как окружающая реальность вновь дала о себе знать: проступила острая, всепроникающая в каждую мелочь странность происходящего. Вот Регулус Блэк, двадцать лет считавшийся мёртвым, сидит напротив неё живой. Живой – если, конечно, можно так назвать возвращённого из лимба человека с ледяной кожей и затуманенным взглядом. Он по-прежнему здесь, под одной крышей с ней, и, вероятно, никуда не денется. А она, Гермиона, вместо того чтобы сохранять осторожность и дистанцию, рассказала ему практически всё о себе и мире, выплеснула на него груз, который долго несла в одиночку. Теперь это знание - его бремя тоже. Может быть, она просто эгоистично хотела облегчить душу? Или надеялась, что, разобрав по полочкам безумие происходящего, почувствует себя меньше сумасшедшей? Какова бы ни была причина, теперь уже ничего не изменить. Возвращать слова обратно бессмысленно, да и поздно: они успели лечь между ними пластами воспоминаний, имен, фактов, невосполнимых потерь. Гермиона не знала, жалеть ей об этой внезапной откровенности или нет. Возможно, утром она будет корить себя, но сейчас могла думать лишь о том, что с появлением Регулуса всё её устоявшееся однообразие летит в тартарары. В доме отныне двое. Двое, вынужденных как-то разделить между собой пространство, еду, тайны и молчание. Он незнакомец из прошлого, который ещё вчера был для неё просто табличкой на двери да строчкой в старых архивах Орденa. Она современница будущего, которого больше нет. И им предстоит жить бок о бок, по крайней мере, какое-то время. Эта мысль одновременно пугала её и странным образом дарила слабую искру облегчения. Отвыкнуть от присутствия других людей было легче, чем она когда-то думала; гораздо сложнее теперь вновь привыкать к нему. – Тебе… удалось кому-нибудь ещё рассказать об этом? – негромкий вопрос вывел её из задумчивости. Голос Регулуса всё ещё был хрипловат после пережитого: говорил он медленно, осторожно выговаривая слова. Гермиона поняла, что он повторяет вопрос, должно быть, спросил её тихо, а она не расслышала, погрузившись в свои мысли. Она покачала головой. Нет, она не успела никого предупредить. Почти никто, кроме узкого круга причастных, в своё время не знал и не верил, что надвигается катастрофа, а когда всё началось, стало уже поздно. Да и связи рушились одна за другой: ни «Пророк», ни Министерство не желали слушать одиночных тревожных голосов. В конце концов, Министерство само послужило спусковым крючком трагедии. Она хотела было ответить кратко, но поняла, что сил снова говорить нет. И потому лишь вымолвила: – Некому рассказывать. И незачем, – она осеклась, смутившись, насколько бесцветно и холодно это прозвучало, – То есть, почти никого не осталось, кто бы смог что-то изменить. Да и я сама… слишком поздно разобралась. Регулус кивнул едва заметно, и опять опустился молчаливый занавес тишины. Похоже, он принял её ответ без удивления. Наверное, в глубине души и не ожидал иного. Гермиона заметила, как его пальцы непроизвольно сжались на колене, скомкав грязную полуразорванную ткань брюк. Он тоже чувствовал себя странно: чужаком в этом времени, единственным, кто остался от прошлой эпохи. И теперь ещё и узнал, что этот новый мир наглухо отрезан от старого, без шансов что-либо исправить. Гермиона видела: осознание потерь ещё не до конца дошло до него, но первая волна обречённости уже схлынула с его лица, уступая месту какому-то сосредоточенному напряжению. Он будто примерялся к новой реальности, стараясь сохранить внешнее спокойствие. В чём-то они были похожи сейчас: и она, и он держались за ниточки рациональности, застыв внутри себя, лишь бы не позволить эмоциям возобладать. Наконец она поняла, что больше выжидать нельзя. Да и смысла нет. Сказать друг другу что-либо утешительное они не могли, а сидеть бесконечно в темноте, упиваясь общей безысходностью, было опасно. Опасно прежде всего для рассудка. Гермиона тихо отставила давно опустевшую кружку и медленно поднялась на ноги. Затёкшие от долгого сидения мышцы отозвались болью, в коленях неприятно хрустнуло. Она поморщилась и заставила себя сделать пару шагов, размять онемевшие ноги. Тоскливо скрипнул паркет под стопой, и этот звук показался слишком громким после долгого сидения без движения. – Уже светлеет, – сказала она скорее себе, чем ему. Голос прозвучал хрипло, и она откашлялась в кулак, – Нужно… пора проверить, всё ли в порядке. – В порядке? – негромко откликнулся Регулус, поднимая голову. Впервые за всё время она уловила в его голосе слабую интонацию – то ли усмешку, то ли горечь, – Что теперь вообще может быть в порядке? Гермиона не сразу нашла, что ответить. Конечно, он прав: порядка больше не существовало ни в чём, весь их мир опрокинулся вверх дном. Но были всё же какие-то малые островки обыденности, рутина, за которую она цеплялась ежедневно, чтобы хоть как-то держать себя в руках. И именно сейчас, после изматывающей ночи, стоило вернуться к этой рутине, хотя бы для видимости нормальной жизни. Она подошла к узкому оконцу, что выходило в боковой дворик, и пальцами чуть приподняла тяжёлую ткань, заменяющую штору. В щель хлынуло серое бледное сияние. Утро вступало в свои права. На мгновение в слабом свете стали видны контуры комнаты: массивный старый буфет с растрескавшимся зеркалом, диван с продавленным боком, на котором ещё вчера валялось ветошью бренное тело вернувшегося хозяина дома, сейчас же пустой и покрытый пылью. На полу рядом с диваном виднелось тёмное пятно: пролитое прошлой ночью чернило или, возможно, запёкшаяся кровь от чьей-то раны. Гермиона перевела взгляд на Регулуса: он тоже непроизвольно щурился от света, хотя луч, проникающий в окно, был слаб и далёк от настоящего солнечного. Его, видимо, резанула не яркость, а сам факт рассвета, первый для него рассвет за двадцать лет. Отрешённо он смотрел, как свет медленно растекается по пыльному полу, на мгновение задерживаясь на железной ножке упавшего канделябра и зажигая в ней тусклый бликующий огонёк. Гермиона проследила за его взглядом: в том же самом месте вчера вечером она вздрогнула от грохота, когда канделябр свалился с каминной полки в пылу их короткой стычки. Обломок тяжёлой железной части всё ещё лежал на полу. В беспорядке ночных событий она, разумеется, не подняла его. Теперь странным образом эта деталь, оброненная, неубранная вещь на своём законном месте, вдруг уколола её, напомнив, что дом, привыкший к её одинокому существованию, стремительно приходит в запустение. «Надо прибраться…» – подумала Гермиона отстранённо. «Прибраться» звучало нелепо на фоне глобальных разрушений, но забота о мелочах и раньше спасала её от паники. Она решила занять себя делом, прежде чем рассвет растает в дневной зной, а вместе с ним исчезнет и её краткая решимость действовать. – Я на кухню, – негромко бросила она через плечо, – Нам надо попить… и поесть что-нибудь. Обыденность собственного голоса в этот момент даже её саму удивила. Будто они всего лишь двое обычных людей, переживших трудную ночь и теперь ждущих завтрак. Будто вокруг нормальное утро нормального дня. Но другого пути она не видела: только через эти простые жесты можно постепенно вернуть себе способность мыслить и планировать. Регулус, кажется, тоже опешил от такого перехода. Когда Гермиона повернулась к нему, он по-прежнему сидел на полу, но уже не столь недвижимо: его брови чуть приподнялись. Неужели намёк на растерянную улыбку мелькнул у него на лице? Впрочем, почти сразу он справился с собой и попытался встать, ухватившись за подлокотник дивана. Движения дались ему не без труда: сказалось и долгое сидение связанного, и общее истощение. Он шатковато поднялся, и Гермиона инстинктивно шагнула ближе, опасаясь, что он снова потеряет равновесие. Но Регулус устоял, выпрямившись во весь рост, и мотнул головой, мол, всё в порядке. Она остановилась, не дойдя пары шагов, и лишь наблюдала, готовая подхватить его, если что. Ему, конечно, было тяжело: она заметила, как он на миг прикрыл глаза и провёл дрожащей рукой по лицу, стараясь прогнать накатившее головокружение. В безвольно опущенной другой руке он всё ещё держал тонкую палочку, ту самую, которой она не позволила ему воспользоваться минувшим вечером. Кажется. Она не помнила, в какой момент у него появилась палочка, и видела ли она ее.. и почему он ей не воспользовался. Гермиона напряглась, увидев этот знак былой силы у него в пальцах: до сих пор не обратила внимания, что палочка у Регулуса. Она вообще не помнила ее. Впрочем, сейчас она была скорее бесполезна, чем опасна. Он, кажется, понял её взгляд, пожал плечами и медленно, почти демонстративно убрал волшебную палочку за пояс, давая понять, что не собирается ничего предпринимать. Гермиона молча кивнула: хорошо, что он усвоил этот урок, пока на словах. Поворачиваясь к выходу из гостиной, она вдруг ощутила, насколько же неловко и зыбко то перемирие, что установилось между ними. Ещё вчера он был для неё потенциальной угрозой, незваным посетителем, возможно, нежитью или враждебным призраком, которого она оглушила и связала, чтобы обезвредить. Теперь же они, как ни странно, были почти союзниками, более того, домочадцами поневоле. Разве что доверия пока не хватало назвать это союзом: скорее вынужденная обоюдная зависимость. Ей требовалась помощь хоть кого-то, кто понимает человеческую речь, а ему защита и знания того, кто умеет выживать в этом кошмаре. Но поверх этих расчётливых доводов пробивалось нечто ещё, более личное. Гермиона чувствовала исходящую от Регулуса волну сосредоточенного внимания на ней не настороженной враждебности уже, а любопытства или даже участия. Он как будто хотел что-то сказать, извиниться или поблагодарить, непонятно. Но не находил слов, да и момент для любезностей явно был неудачный. Она не стала дожидаться, пока он решится. Сейчас куда важнее было другое. Не говорить, а делать. Гермиона направилась вглубь дома, коротким коридором, мимо заколоченной двери кабинета, который когда-то был гостиной с портретами. На миг ей припомнилось, как в первые месяцы после катастрофы она собственноручно забивала гвоздями эту дверь, стараясь не смотреть на то, что осталось за ней: на потускневшие глаза старых прадедов, глядящих с выцветших полотен, на поблёкшие волшебные фотографии с пляшущими фигурами, которые внезапно навсегда застыли. Это однажды произошло, в один день все портреты в доме одновременно потеряли свою одушевлённость, словно вытекли краской. Тогда Гермиона приняла решение собрать их и убрать подальше. А потом поняла, что даже тканью завешивать стены бесполезно: любое слабое отражение или блик в зеркале мог обернуться лишним призраком, чужим присутствием. Так она выбросила все зеркала, даже те, что висели испокон веков, как, например, большое зеркало в коридоре, видевшее поколения семейства Блэк. Просто сняла его со стены и разбила во дворе, не в силах больше ловить боковым зрением ложные силуэты в его покрытой копотью глубине. Шторы в комнатах она сожгла, потому что плотная ткань была вся пропитана невидимой солью, едкой гарью от солнечных вспышек, и начинала тлеть, стоило день за днём попадать под лучи нового солнца. Дом теперь стоял практически голый внутри: обгорелые обои, копоть на мраморных каминах, выщербленные временем и Эмиссиями плинтусы. Но Гермиона давно ужилась с этой обнажённой правдой. Гораздо хуже было наблюдать картину медленного разрушения сквозь видимость прежней уютной обстановки. Деревянный половицы тихонько пружинили под каждым её шагом, дом приветствовал хозяйку знакомым скрипом. Следом, чуть мешковато, шёл Регулус, старательно стараясь не отставать и в то же время озираясь по сторонам. Ещё бы: всё здесь когда-то принадлежало его семье, но сейчас выглядело совершенно иначе. Он наверняка замечал перемены, и пятна гари на стенах, и сорванные со своих мест картины, и щели, пробегающие по потолку. Пару раз Гермиона видела краем глаза, как он морщится, будто от призрака давно ушедшего запаха, или хмурится, различив под слоем пыли контуры знакомой мебели. На него, видимо, накатывали воспоминания: вот здесь стояли напольные часы, стрелки которых замерли ровно в час катастрофы, а там, у развороченной лестницы, до сих пор виднелись тёмные следы взрыва эхом чужой дуэли, случившейся здесь во время войны, когда Орден Феникса прятался в этих стенах. Он отсутствующе провёл пальцами по выщербленной периле, и мелкая древесная пыль осела на его ладони. Гермиона не оборачивалась, но слышала, как он тихо вздохнул. И всё же ни слова. Молчал, стараясь шагать так же бесшумно, как и она, хотя временами его босые ступни задевали по рассыпанному мусору, хрустя мелкими осколками. Босые… Она только сейчас поняла, что у него ведь не было обуви. Ещё одна деталь, на которую ей стоило бы обратить внимание раньше. Гермиона остановилась на пороге кухни, давая ему возможность сравняться, и краем глаза взглянула на фигуру рядом. Регулус был немного выше её ростом и гораздо шире в плечах, в обычное время он, наверное, производил бы впечатление сильного, ловкого юноши. Но сейчас его тело выглядело исхудавшим, болезненно бледным даже в сером свете утра. По плечам и спине плащом висел старый шерстяной плед, который она поспешно набросила на него ночью, чтобы он не замёрз: свою промокшую куртку и рубашку он оставил где-то у входа, когда она тащила его в дом, и возвращаться за ними было слишком рискованно. Под пледом мелькала обнажённая грудь, узкая, с чётко выступающими рёбрами, и тёмная отметина змеи на левом предплечье. Гермиона опустила глаза, смутившись его полуобнажённости, и вместо этого сфокусировалась на ногах: босые ступни, покрытые порезами и грязью, штанина брюк разодрана до колена, да и сами брюки не первой свежести. Плохо дело. Если он продолжит ходить так, то быстро себе всё изрежет и застудит, хотя последнее под вопросом: он всё ещё оставался ненормально холодным. Об этом она не забыла. Окинув его критическим взглядом, Гермиона на секунду помедлила в нерешительности: ей хотелось сразу предложить ему какие-то свои вещи, но она понимала, что в этом есть странная интимность, к которой он, возможно, не готов (да и она сама тоже). К тому же в доме должны были остаться кое-какие старые вещи, в том числе его собственные, кто знает. Хотя после всех перестановок она не уверена, сохранилось ли что-нибудь носибельное. Эта забота казалась мелкой на фоне вселенской катастрофы, но, опять же, держала мозг в узде. – Позже найдём тебе обувь и другую рубашку, одежду, – негромко бросила она, почти приказным тоном, скрывая за деловитостью смущение, – В доме… должно быть кое-что. Регулус удивлённо вскинул брови, то ли от резкой перемены темы, то ли от того, что она так буднично заботится о его гардеробе. Казалось, он хотел что-то ответить, но не успел: Гермиона первой шагнула на кухню, опасаясь задерживаться в коридоре, где звуки могут отдаваться эхом за пределами дома. В просторной старой кухне стоял полумрак и затхлый запах несвежего воздуха. Гермиона сразу направилась к узкому окну над раковиной, раздвинула ставни и открыла его при помощи рычага ровно настежь на пару дюймов, столько позволял засов согласно первому правилу дома. По этому правилу окно никогда не открывалось шире необходимого, чтобы обезопасить помещение от прямых солнечных лучей и в то же время впустить внутрь хоть немного свежего воздуха. Сейчас, правда, воздух снаружи трудно было назвать свежим: от земли тянуло сухой гарью и пылью, да и само окно выходило во внутренний двор-колодец, где за год скопились сугробы серого пепла и песка. Но сквозняк всё же шевельнул тяжёлый воздух кухни, заставив едва слышно звякнуть подвешенные над плитой связки засушенных трав. Эти редкие травы Гермиона собирала под покровом сумерек на заброшенных клумбах возле дома, шалфей, розмарин, лаванда, теперь они служили не только приправой, сколько оберегом для рассудка: их горьковатый аромат помогал прогнать дурные видения, что порой являлись по ночам даже наяву. Регулус шагнул следом и озирался вокруг с таким выражением, будто попадал одновременно в прошлое и чужое настоящее. Большая кухонная плита, массивный деревянный стол, поцарапанный и прожжённый на одном углу, дубовые шкафы, всё это наверняка было ему до боли знакомо, и одновременно выглядело иначе. Где-то на стенах остались следы копоти, кое-где кафель потрескался, чугунные кастрюли потускнели. И главное, ни малейшего следа домовика, что прежде содержал кухню в идеальной чистоте. Копошение Кричера у плиты сменилось многомесячным запустением: ножи разложены не по порядку, а как попало (её рук дело, конечно), на столе гора книг и свитков, которые она частенько просматривала за скудной трапезой, закладки торчат лохматыми хвостами. Пара стульев были сдвинуты и перевёрнуты набок, тут она сама недавно рылась под половицами, доставая один из тайников с припасами. На полках, где когда-то Кричер расставлял сияющую медную утварь, сейчас громоздились склянки и банки с неизвестными веществами, пробирки с суспензиями и жёлтые клочки пергамента с кривыми карандашными пометками. Кухня давно превратилась во второй её кабинет/лабораторию. Здесь было удобнее готовить растворы и пробовать фильтровать воду, обрабатывать травы, под рукой и вода, и необходимый простор, и вытяжное окно. Конечно, Регулуса подобная картина не могла не ошарашить. Он остановился у порога, неловко переступая с ноги на ногу, будто боялся что-нибудь задеть. Гермиона почувствовала, как краска стыда поднимается к её щекам: впервые за долгое время в доме оказался чужой, а вокруг царил беспорядок, её собственный, обжитой, привычный, и всё же немного постыдный хаос. Сколько же месяцев она позволила себе не заботиться о внешнем виде помещений… Впрочем, он, вероятно, понимал причину. Сейчас не было смысла ни сил держать всё как в музее, главное, чтобы нужные вещи были под рукой, а всякие условности вроде пылинки на полке перестали иметь значение. Но теперь, почувствовав на себе взгляд Регулуса, Гермиона неожиданно смутилась. Будто он увидел её полураздетой. В некотором роде так и было: бардак вокруг являлся отражением её внутреннего состояния, доведённого до крайней точки. И эта неприглядная правда, открытая его глазам, тоже выбивала из равновесия. Она шумно вздохнула, собираясь с духом, и принялась быстро освобождать угол стола, сметая с него книги в сторону, освобождая место. Как ни странно, Регулус тотчас же пришёл в движение, сочтя, вероятно, что она ищет чем бы его занять или в целом показывая готовность помочь. Он несмело подступил ближе, поймал баланс на шатающемся стуле и развернул его спинкой к столу, ставя как положено. Затем убрал второй стул, опрокинутый возле буфета, и поставил рядом. Гермиона молча наблюдала за тем, как он старается скрасить ситуацию, и вновь поразилась перемене: оттого ли что он узнал правду о том, что вокруг, или просто оправился от шока, но в жестах Регулуса уже не было прежней агрессии и отчуждённости. Напротив, была деликатность и какая-то покорная осторожность. Будто гость, виноватый в нарушении хозяйского покоя, пытается заслужить прощение. Когда он, управившись со стульями, обернулся к ней, она с лёгким замешательством отвела глаза: странно было видеть бывшего наследника рода Блэк, чистокровного аристократа, в роли скромного помощника по хозяйству. Сам Регулус, кажется, тоже вдруг осознал это, тонкая ироничная усмешка скользнула по его бледным губам, и он тихо произнёс: – Боишься, что я упрекну тебя за беспорядок? Можешь не переживать. Дом выглядел куда хуже, когда я вернулся вчера… – Он запнулся, точно сам испугался произнесённых слов. Рука его нервно огладила край пледа на груди. – То есть, – продолжил он глухо, – я просто рад, что вообще что-то осталось. – Не нужно, – почти одновременно сказала Гермиона, пытаясь пресечь неловкую благодарность, оправдание или что бы это ни было, – Нам обоим сейчас не до того. Присядь лучше. Она жестом предложила ему стул. Тот, что покрепче. Регулус недолго колебался и опустился на край, не выпуская из рук полы пледа. Выпрямился, старательно держа спину. Гермиона поняла: ему, вероятно, больно или неудобно, но он не покажет этого. Привычка держать марку просматривалась даже сквозь весь этот сюрреализм. – А я… сейчас, – пробормотала она, чувствуя внезапную неловкость оттого, что он сидит и ждёт, пока она хлопочет. Хлопочет ли? Скорее судорожно пытается вспомнить, что должна сделать сперва. Пить… надо воды, хотя бы. Гермиона взяла с плиты жестяной чайник и проверила внутри, он был почти пуст, на донышке плескалось пару глотков застоявшейся воды. Она надела висевшие тут же, на крючке, кожаные прихватки и, отодвинув заслонку, сунула чайник прямо в чрево печи, где под толстым слоем золы жила cкромная жизнью слабая жара, угли, заложенные еще ночью. Тепла хватило, чтобы подогреть воду до чуть тёплого состояния, не более. Конечно, кипятить у неё возможности не было: дрова она берегла, да и поддерживать открытый огонь днём – роскошь. Пока на дне чайника что-то зашипело, Гермиона вытащила из шкафчика два глиняных стакана. В один налила себе чуть тёплой воды, тут же жадно сделала пару глотков. Горло саднило, голос до конца не восстановился, и странно было осознавать, что она сорвала его не криком, не плачем, а простым долгим разговором. Видимо, отвыкла даже от звука собственного голоса. Второй стакан она так же наполнила и неуверенно протянула Регулусу. – Попей, – только и сказала она, когда он вопросительно поднял глаза. Регулус медлил доли секунды, после чего всё же принял стакан. Кончиками пальцев – Гермиона заметила, что его руки уже не дрожат так сильно, как ночью, да и цвет их стал чуть более здоровым, не ледяной синий, а просто бледный. Он поднёс воду к потрескавшимся губам и сначала едва пригубил, осторожно. Потом, видимо, почувствовав, что горло саднит и мучает жажда, сделал несколько больших глотков. Даже прикрыл глаза от облегчения. – Спасибо, – произнёс он едва слышно, отрываясь от питья. Гермиона только кивнула в ответ. Ей вдруг резко захотелось сесть, силы покидали, адреналин, державший её ночью, окончательно рассеялся. Выговорившись, напоив его и себя, она ощутила навалившуюся слабость, как бывает после болезни. Немудрено: за эту ночь она прожила целую маленькую жизнь, что уж говорить за прошедшие сутки, их хроника и вовсе тянула на главу из дурной книги. Неустойчивыми шагами она обошла стол и опустилась на свой стул напротив Регулуса, тяжело опираясь локтями на столешницу. Устало потёрла виски, пытаясь унять нарастающий шум в голове. Несколько минут они сидели молча. На улице постепенно пробуждались дневные звуки: где-то вдали, на выжженных пустырях за домом, перекатывался гулкий рокот, либо обваливалась очередная стена полуразрушенного здания, либо эхом отдавалось сотрясение земли, происходившее время от времени. Эти глухие подземные толчки Гермиона знала уже наизусть: они случались не реже раза в неделю, волнами, в основном под утро. Природа их ей до конца была не ясна, то ли это магические разломы смещались, то ли очередной выброс извергался где-то далеко. Дом вздрогнул, осыпая потрескавшуюся побелку с потолка прямо в раковину. Регулус насторожился, сжал стакан. Но Гермиона жестом остановила его тревогу. – Это не близко, – пояснила она спокойно, – Здесь мы в безопасности. По крайней мере, от этого. – От этого… – эхом повторил он, но скорее как размышление. Тон его голоса показался ей более живым. Он, вероятно, тоже почувствовал после глотков воды небольшой прилив сил. К щекам его вернулся лёгкий румянец, да и осанка стала менее напряжённой. Регулус огляделся ещё раз, теперь уже с неким подобием интереса, словно впитывал детали её быта. Его взгляд упал на кипу пергаментов и бумаг, что она отложила в сторону, освобождая им место на столе. В темноватых глазах мелькнуло любопытство. Гермиона тоже перевела взгляд на свои записи: в беспорядке лежали исписанные страницы дневника, несколько свитков, снятых копий из библиотечных книг, которые ей удалось сохранить, всё на самые разнообразные темы: от таблиц замеров магического фона до списка наблюдений за состоянием собственного сна. Всё это в любом другом случае выглядело бы как бессмысленный хаос, но только не для неё. Она наизусть знала, где и что написано, более того, могла мысленно восстановить каждую страницу. Память цеплялась за эти записи, как за карту, ведущую через лабиринт. Регулус протянул было руку к краю одного такого пергамента, не трогая, а только касаясь пальцами, и спросил негромко: – Это твои исследования? Он же видел их? Он произнёс слово «исследования» почти почтительно, поэтому намеренно проигнорировала неуместность вопроса. К тому же, ей было не до этого, так как Гермиона заметила эту интонацию и внутри похолодела. Знала она эти надежды: те самые, что грели её саму первые месяцы работы, пока не оказалось, что разгадок больше нет, а мир проваливается в пропасть. Однако его вопрос был закономерен: только что он узнал, что она фактически единственный осознанный свидетель катастрофы, да ещё и с опытом аналитической работы в Министерстве. Естественно, он мог подумать, что у неё есть и план спасения, или хотя бы разгадки. – Пока трудно это так назвать, – ответила она сдержанно, опустив руки на колени, – Скорее – попытки разобраться и… не сойти с ума окончательно. – Но… ты ведь пыталась что-то сделать, – тихо продолжал Регулус, вновь склоняя голову и заглядывая в её тоскливо опущенные глаза, – Ты же не бросила всё. Не то чтобы он именно спрашивал, скорее утверждал, но с мольбой в голосе, чтобы она подтвердила. Гермиона встретилась с его взглядом и увидела: ему необходимо знать, что надежда всё-таки есть, хотя бы крошечная. И даже если нет, ему важно услышать, что хоть кто-то боролся до конца. Если она скажет сейчас «нет, я ничего не могу», то каков тогда смысл в его чудесном спасении? Ради чего он ожил? Ради пустого существования в этой умирающей тишине? Возможно, эти же вопросы он задавал себе. Она отвела глаза, задержав их на пыльном окне. Тусклый бледный свет делал очертания предметов нечеткими, размытыми, как напоминание, что весь мир тоже расплылся, утратил чёткость законов. – Я пыталась, – прошептала она, подбирая слова, – До последнего. Мы… все, кто выжил, пытались. Соединяли факты, искали исходные причины, надеялись откатить процесс назад или хотя бы защититься. Мы пробовали искать аналогии в истории – никаких упоминаний о подобном, хотя казалось, что это уже случалось раньше. В сказаниях о Моргане или там, Атлантиде… – она усмехнулась горько, сама понимая, как безумно это звучит, что под «мы» она подразумевала только себя, – Всё впустую. С каждым новым явлением, с каждой вспышкой на солнце менялись условия. Невозможно бороться с врагом, который распадается и собирается вновь по другим законам. Он везде и нигде. Более того, она почти не помнила того, о чем сейчас говорила. Регулус слушал, почти не моргая. Когда она замолчала, он тихо заключил, внимательно глядя ей в лицо: – Но ты продолжаешь. – Что именно? – переспросила Гермиона, обхватывая пальцами запястье другой руки, чтобы те не выдавали нервной дрожи. – Продолжаешь искать ответы, – ответил он просто, кивнув на бумаги и приборы вокруг, – Достойно уважения, Гермиона. Она вздрогнула, услышав своё имя, кажется, это первый раз он назвал её по имени, после того, как она практически выплюнула его ему. Причём он говорил так мягко, без тени той злобы, которую она сама внутренне ожидала наверное. В его голосе слышалось искреннее уважение, даже благодарность. Ей вдруг стало не по себе: он возводил её в ранг героев-спасителей, а она сидит, опустив плечи, беспомощная, как и он. Разве она больше заслуживает жизни, чем другие? Просто оказалась в защищённом месте, с парой чемоданов ума, вот и всё. – Ответы – громко сказано, – отозвалась Гермиона глухо, – Скорее просто выживать. Иначе… иначе зачем всё это было, правда? Если перестану, то от меня вообще никакого проку не останется, – она попыталась улыбнуться, но вышло натянуто, – Ты прости, но я не хочу говорить об этом сейчас. Слишком много… – Конечно, – поспешно согласился он, – Извини. Он опустил глаза, точно испугался расспросами задеть её. И эта внезапная деликатность тронула Гермиону сильнее, чем хотелось бы. Как же давно с ней никто не разговаривал по-человечески… Даже не так: как давно она сама не позволяла никому приблизиться, помочь нести эту тяжесть. Возможно, впервые за всё время существования в одиночестве она ощутила, что, говоря “мы пытались”, имела в виду не только давно погибших коллег, но и себя вместе с кем-то, кто сидит сейчас напротив, здесь и сейчас. Это ощущение было непривычным, непростым, но она уже не хотела отталкивать его сразу. Она взяла себя в руки. Сейчас не время погружаться в жалость к себе, решила Гермиона. Ещё слишком много конкретных, насущных дел, о которых надо позаботиться. Позже придёт черёд разговоров о высоком. Не сейчас. Дел придерживались и правила дома, которые она год назад выработала, дабы не дать хаосу полностью завладеть разумом. Там всё было предельно просто: порядок дня и базовая техника безопасности. Она мысленно пробежалась по списку: утро, вода, еда, учёт припасов, проверка защитного контура, замеры, всё это нужно выполнить. Наличие нового человека означало, что нужно внести коррективы, но сперва, ознакомить этого человека с правилами выживания под её крышей. Гермиона аккуратно придвинула свой стакан, из которого сама выпила лишь половину, к центру стола, к Регулусу. Тот удивлённо уставился: мол, почему она не допила? – Тебе нужно больше, – спокойно пояснила она, – Я знаю, что такое обезвоживание, ты пробыл невесть где слишком долго, наверняка истощён. Пей, не стесняйся, у меня ещё есть. Он нахмурился, но не стал возражать. Медленно, со сдержанной жадностью, допил остаток воды из своего стакана, потом так же – из её. Цвет губ его стал чуть менее блеклым, и даже в глазах появился живой блеск. Поставив пустую посуду, Регулус тихо поблагодарил её взглядом, как-то по-домашнему, почти по-доброму. Гермиона же решительно поднялась: – Теперь слушай внимательно. У нас здесь есть определённые правила и режим. Раньше я была одна, но теперь они касаются и тебя. Если мы будем их соблюдать, у нас больше шансов протянуть… дольше. Регулус тоже выпрямился, воспринимая перемену её тона серьёзно, чуть насторожившись. Когда она встала, его лицо оказалось на уровне её груди, и он поднял голову; бледные лучи дневного света падали на него, высвечивая, как сильно впали его щеки и как черны круги вокруг глаз. Почти как у неё самой, подумалось невольно Гермионе. Отголоски смерти, которыми сейчас дышал каждый. – Первое и главное, – начала она чётко, чуть ли не по-военному, – Никакой магии. Вообще. Ни волшебной палочки, ни без, ни даже случайного шёпота заклинания – ничего. Не пробуй колдовать, пока я не скажу, что это безопасно. А безопасно, скорее всего, не будет ещё очень долго. Любое неконтролируемое чары сейчас, всё равно что зажечь факел в пороховом погребе. Регулус молчал, только кивнул без возражений. Возможно, сам уже это понял по её предыдущим словам, но она должна была подчеркнуть. На случай, если у него вдруг проснётся дурацкий инстинкт проверить, а что будет. Уж она-то видела, что будет, пару обугленных трупов глупцов во дворе Министерства ей хватило, чтобы раз и выбросить волшебную палочку из рук и похоронить ее в бюро. Иногда можно, конечно, но точно не ему. – Ты уже заметил, – продолжала Гермиона, – в доме вместо магического света – лампы и свечи. Я стараюсь не злоупотреблять даже зажигательными заклинаниями. Всю технику – что маггловскую, что волшебную – тоже трогать не стоит. Тут тоже… – она запнулась, подбирая понятное сравнение, – перегорело всё, мягко говоря. – Я понял, – отозвался Регулус серьёзно. Он приподнял ладони, показывая, что учёл предупреждение, – Ни магии, ни артефактов. Ничего такого. Гермиона удовлетворённо кивнула. – Второе, – продолжила она, понизив голос: она всегда невольно понижала голос, когда речь шла о тех, кто мог слышать, – После захода солнца – абсолютная тишина. В тёмное время никаких лишних звуков, огней, открытых дверей или окон. Посетители… – она заметила, как дёрнулись его плечи при этом слове могут услышать или учуять нас, если мы проявим неосторожность. Я не знаю, насколько сильно они реагируют на слова или что-то в этом роде, но на повторяющиеся звуки - да. Я стараюсь вообще молчать, так проще. – Ты же говорила, – вмешался Регулус вполголоса, – они приходят, даже если ты ничего не делаешь. В словах его звучало и беспокойство, и доля сомнения. Гермиона скрестила руки на груди, слегка поёживаясь от сквозняка из приоткрытого окна. – Они приходят, – согласилась она, – но бродят чаще где-то поблизости, пока не почуют жизнь. Если вести себя тихо и не привлекать внимания, они могут пройти мимо. Иногда проходит ночь, и никто не трогает дом. А если учуют… – Она на миг замолчала, но решила не утаивать. Он должен знать, с чем имеет дело, – Если они узнают, что здесь есть люди, могут ломиться внутрь, скрести по стенам, выть. Им что-то надо, иногда они просто стонут от отчаяния под дверью часами, иногда пытаются разнести всё вокруг. Некоторые умнее, прикидываются нормальными. Ты уже видел: могут постучать и попросить помощи, как ты сам вчера… – она осеклась, в горле словно застрял ком. Слова “ты сам” по отношению к нему и Посетителям дались с трудом, – В общем, я на всякий случай всегда держу двери на засов и чары. И никогда не отвечаю. Регулус слушал её вполоборота, временами бросая тревожные взгляды на окно, за которым из двора тянуло дымком. Лицо его как-то вытянулось, когда она упомянула события прошлой ночи. Ему явно было не по себе, что его приняли за нелюдь, но не это главное. Он силился осознать всю глубину угрозы. С минуту он помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил негромко: – Те твари… Посетители… они когда-нибудь… заходили? В дом? Гермиона отрицательно покачала головой, стиснув зубы. – Пока ни разу. Я бережно отношусь к защите. Здесь, – она указала на притолоку двери кухни, где едва виднелся выжженный на дереве символ, – в каждой комнате и на окнах – мелкие барьеры. Артефакты, амулеты… Всё, что могло удержать нежелательных гостей снаружи, я использовала. Может, половина уже не работает, а может, и спасает. Трудно проверить без риска. Я ведь всё время была одна. Она не добавила, что испытывать защиту приходилось пару раз самым непосредственным образом: глухой ночной скрежет когтей по окну в бывшей детской комнате на втором этаже до сих пор звучал у неё в ушах. Тогда потускневший амулет у окна вспыхнул и испепелил тварь прежде, чем та пролезла в щель рамы. Утром Гермиона смывала со стены чёрную копоть, всё, что осталось от “гостя”. С тех пор она постаралась усилить сигнальную систему, подключила к старым фамильным чарам своё собственное изобретение, сенсорную рамку у входной двери, работающую от батареи конденсаторов. Вчера именно эта рамка показала ей, что у порога стоит человек, а не призрак: обычного человека она бьёт разрядом, но не уничтожает. Но даже после показаний приборов Гермиона до конца не верила, пока не коснулась его и не ощутила плоть. К холодной плоти нельзя быть готовой, но всё же… О чём это она? А, да. – Так что третье, – продолжила Гермиона по порядку, – Дверь и ворота двора не открываем никогда, если снаружи кто-то есть или только что был. Вообще без моего разрешения лучше входную дверь не трогать, понял? – Она постаралась придать голосу строгости, – Сам видишь, мир теперь полон всякого. Никому нельзя доверять, ни стуку, ни голосам. Даже если услышишь кого-то знакомого – это могут быть они. Старайся не думать ни о ком знакомом, не вспоминать конкретные образы знакомых и, тем более, близких. Они будут пользоваться этим и манупулировать тобой, чтобы ты открыл. Принимают любые обличья. Никогда не открывай на зов, хорошо? Регулус посмотрел на неё пристально. В его взгляде сомнение боролось с негодованием. Конечно, для него представить подобное, что кто-то может под личиной близкого обмануть и убить , было новым, непривычным кошмаром. В конце концов, даже Пожиратели не опускались до имитации голосов родных, чтобы выманивать жертвы. Но он тоже понимал: в новом мире действуют новые правила. Он опустил глаза и тихо ответил: – Конечно. Я не глупец. И, чуть помедлив, с горечью добавил: – Да и знакомых у меня здесь уже нет. Гермиона внутренне споткнулась о эту фразу. Она собиралась перечислять дальше, но осеклась, глядя, как упрямо он сцепил пальцы в замок перед собой на столе. Воспоминания есть. Это звучало более устрашающе для нее. Ему потребовалось признать вслух, что никто из “своих” уже не придёт к нему. Ни мать, ни брат, ни друзья, вряд ли кто-то пережил и войну, и апокалипсис. Она это понимала. И он понял. И от этого в комнате повисла тяжёлая тень пустоты. Несколько секунд Гермиона молчала, стараясь подобрать нейтральный пункт правил, чтобы разрядить тему. Она точно знала, не стоит сейчас бросаться утешениями или попытками вселить надежду, что, мол, может кто-то уцелел. Ей хотелось, чертовски хотелось солгать ему, что не всё потеряно, что остались выжившие сообщества, но… правда была, увы, иной. Возможно, где-то далеко и теплились ещё очаги жизни, но здесь, вокруг них, не осталось никого. Соседние дома превратились в обгорелые коробки с выжженным нутром, маггловские кварталы, в покинутые призрачные улицы, за тем, что было когда-то Лондоном, простирались полые кратеры пожаров и ржавые остовы машин. Ни одушевлённой души, кроме разве что облучённых безумцев, на сотню миль. Она несколько раз рисковала выйти в более дальние вылазки, наткнулась лишь на стаи одичавших животных да блуждающих Посетителей. Нет, здесь ждать было некого. Это надо принять, но не обязательно проговаривать вслух сейчас. – И… последнее, – наконец продолжила она мягче, присаживаясь обратно, потому что голова снова закружилась от толчка самообладания, – Снаружи. Ты уже понял, да? Снаружи очень опасно и днём, и ночью. Просто по-разному. Днём – из-за световой радиации, особенно когда солнце в зените. Магический фон днём более-менее стабилен, зато обычное излучение убивает всё живое без защиты. Выжженные пейзажи – ты видел. Здесь мы в некоторой тени, но всё равно лучше не рисковать. Если придётся выходить днём – только в закрытой одежде, в очках, с покрытой головой. И не надолго. Утренний и предвечерний часы ещё куда ни шло, но в полдень – табу. Регулус слушал сосредоточенно и серьёзно. От его прежней растерянности мало что осталось: он словно впитывал наставления, как ученик на первых уроках. И это было хорошо: раз понимал и слушал, значит, в нём взыграли инстинкты самосохранения, и, что ещё лучше, доверие к ней как к наставнику. – Ночью же, – продолжала Гермиона, – свет утихает, мы можем выйти без ожогов, но воздух… воздух становится, можно сказать, чужим. Магия “просыпается”: поднимаются фантомы, появляются аномалии. И эти существа – Посетители – они гораздо активнее во тьме. Да что там, ты и сам слышал. После заката я редко даже подхожу к окнам. И не советую тебе. – Что будет, если они заметят нас? – спросил Регулус негромко, но спокойно, почти в научном интересе. Гермиона мрачно усмехнулась одним уголком губ. Он заговорил о них как о какой-то абстракции, об экспериментальных образцах, и на мгновение она узнала в нём ту же аналитическую жилку, что и в себе. Возможно, так ему было легче принять. – Сначала будут пытаться напугать, – сказала она, не смягчая, – Издают звуки, стучат. Иногда зовут по имени тех, кого знали. Лезут в мысли – не прямо, а через воспоминания, запахи, обманы чувств. Сложно объяснить… Бывает, ночью вдруг слышишь мамин голос – самый обычный, зовёт домой с улицы. Или Гарри – смеётся откуда-то из-за двери. Но я-то знаю, что никого из них рядом быть не может, – она на миг зажмурилась, отгоняя наваждение. – Если поддашься и поверишь – начнёшь открывать двери, звать в ответ… Тогда они придут. А дальше – уже не спрячешься. Регулус слушал, затаив дыхание. Наверное, одно дело понять разумом, что близких людей нет, а другое быть готовым к такому коварству. Он провёл кончиком языка по пересохшей губе и, опустив глаза, уточнил хрипло: – Они убивают? – Иногда, – тихо ответила Гермиона. – Иногда хуже. Некоторые из Посетителей, похоже, цепляются за жизнь, но не понимают, что они уже… не люди. Она не такие опасные, но.. тем хуже, наверное. Они ведут себя, как больные: могут прийти просить помощи, воды, но при этом не понимают речь, не узнают никого. И если их впустить, то они просто останутся навсегда. Будут сидеть и смотреть в стену, или ходить следом и выть, – она поёжилась. – Я впустила одного в самом начале… Думала, человек. Больше не повторю этой ошибки. – И что стало с тем…? – Регулус не закончил фразу. Гермиона хладно взглянула перед собой. Что стало? С трудом, всей магией, что могла ещё тогда использовать, она выпроводила одержимого за порог, а когда он попытался вцепиться ей в горло, подожгла прямо во дворе заклинанием, от которого сама же получила ожог. После этого слёг снедаемый труп, который раньше был тихим стариком из Министерства, бродил ещё несколько ночей под крыльцом, скребясь, пока окончательно не рассыпался в золу. О таких вещах не хотелось вспоминать. – Он ушёл, – только и сказала она. Регулус понимающе промолчал. Похоже, он уловил невыносимость темы и не стал требовать деталей. Несколько минут оба сидели, погружённые каждый в своё. Гермиона пыталась отрешиться от липких кадров из памяти. Она взглянула на своего собеседника и увидела, что тот тоже уставился куда-то в одну точку перед собой, хмуря брови. Лицо его слегка помягчело, потерянное выражение сменилось задумчивым. – Так, – взяла себя в руки Гермиона, решив, что перечисленного достаточно для первоначального инструктажа, – Думаю, хватит правил на первое время. Остальное увидишь сам по ходу. Просто пообещай мне, что не будешь самовольничать. Без этого у нас ничего не выйдет. Регулус вскинул голову, словно удивился самой постановке вопроса. – Разумеется, не буду, – отозвался он серьёзно, – Ты здесь эксперт, в конце концов. Я не желаю зря рисковать. В его тоне ей почудилась мягкая ирония, но он действительно был искренен. На этих словах между ними точно восстановилось если не доверие, то равное осознание: они партнёры по несчастью, и им лучше держаться друг друга. Гермиона почувствовала некоторое облегчение. Хотя бы объяснять ничего не пришлось дважды, действительно, не глупый. Может, даже окажется полезным. Окинув взглядом кухню, она вспомнила, что собиралась ещё до завтрака проверить кое-что важное: уровень магического напряжения, который мог подняться во время рассветного толчка. Обычно она делала замеры трижды в день, утром, днём и перед ночью, записывала показания, чтобы отслеживать динамику. Большую часть приборов пришлось изобрести или переделать самостоятельно, благо, оборудование из бывшей Лаборатории Мракоборцев, где она когда-то трудилась, удалось вывезти перед окончательным коллапсом. Теперь всё было упаковано по ящикам в дальней комнате. Но кое-что носимое она имела при себе даже сейчас. – Ладно, – заключила Гермиона чуть спокойнее, – Тогда я ненадолго отлучусь. А ты… пожалуйста, посиди здесь. Отдохни. Регулус напрягся, точно не ожидая, что его оставят одного сразу после всех предупреждений. Она заметила это, поэтому добавила: – Здесь безопасно. Во дворе вроде тихо. Я только схожу за… одним устройством, у меня наверху. Она умолчала, что за устройство, чтобы не вдаваться в сложные объяснения. Да и не была уверена, что он знает такие термины, как чарометрическая сетка или аурический осциллограф. Регулус кивнул, но его взгляд нервно последовал за ней: словно он не хотел, чтобы она исчезала даже на минуту. Понять можно – осталось ли у него хоть что-то постоянное в последние сутки, кроме неё? Он очнулся на её руках, в её доме, получил от неё знание, пищу, воду. Теперь, лишившись даже её присутствия, вновь почувствует себя потерянным. Осознав это, Гермиона неожиданно для себя испытала укол ответственности. От неё действительно зависел ещё один человек теперь, причём совершенно, целиком. Нельзя оставлять его надолго одного, иначе его подавленные эмоции могут вырваться на свободу или он совершит глупость. – Я быстро, – повторила она, стараясь мягко встретиться с его глазами, – Заодно поищу тебе что-нибудь из одежды. Обувь уж точно должна быть в кладовке… – Спасибо, – он опустил голову, и прядь чёрных волос упала ему на лоб. Движением, каким подростки отбрасывают чёлку, он попытался её убрать, но волосы были спутанные и длиннее, чем ей казалось ночью. Сыроватые ещё пряди прилипали к вискам. Он выглядел, честно говоря, ужасно: измождённым, исчерпанным, как больной. Ей пришло в голову, что неплохо бы его хотя бы обтереть и обработать ссадины, но это потом, после завтрака. Гермиона едва удержалась, чтобы не предложить ему сначала смыть с себя грязь, он мог воспринять это как бестактность, в конце концов. Решила отложить до тех пор, пока не подготовит тёплой воды и чистой ткани. Она вышла обратно в коридор и, убедившись, что Регулус остался сидеть за столом, быстро зашагала вверх по узкой лестнице. Перила здесь вгрызались занозами в ладонь, ступени покачивались, проклятие, наложенное когда-то на эту лестницу домом Блэков против незваных гостей, ослабло и превратилось просто в физическую ветхость. Поднявшись на площадку второго этажа, Гермиона сразу оказалась перед узкой тёмной дверью, дверью своей комнаты. На ней всё ещё болталась на один винт старинная табличка: “Регулус А. Блэк”. За прошедший год Гермиона ни разу не удосужилась снять или хотя бы перевернуть её, и вот теперь, как это символично, настоящий Регулус вновь под этой крышей. Она замерла, глядя на старинные буквы, искусно выжженные на дереве: никогда табличка не казалась ей важной, скорее трогательной безделушкой, которая напоминала о том, кто жил здесь до неё. А сейчас, точно фамильный призрак, оживший и требующий своё. В сердце кольнуло острое чувство неловкости. Получается, она заняла его пространство и даже мысли не допускала, что хозяин может вернуться. Хотя кто бы допустил, что мёртвый вернётся? Но всё равно… Гермиона торопливо отвернула взгляд и рывком открыла дверь в комнату. Сперва в нос ударил знакомый смешанный запах пыли, старых книг и еле уловимый, полыни. Она всегда держала несколько пучков полыни на окнах, по одной из гипотез эта трава отпугивала определённый вид фантомов. Внутри было сумрачно, лишь разгорающееся утро бросало косую полоску света через трещины в ставнях. Комната служила ей и спальней, и кабинетом: кровать, заваленная по одному краю тетрадями и пергаментами, сосуществовала с рабочим столом, целиком заставленным приборами. На табурете в ногах кровати возвышалась груда свёртков, чистое и грязное бельё вперемежку, она давно собиралась постирать, да всё было некогда. У противоположной стены высился стеклянный шкаф, ещё одно наследие Блэков, эдакий мини-кунсткамера: на стеклянных полках стояли склянки с реагентами, несколько засушенных растений под куполами, алхимическая горелка, горсть кристаллов и старые весы. Раньше здесь, вероятно, хранились экспонаты богатой коллекции, а теперь, инструментарий её научного одиночества. Гермиона быстро прошла к столу. На нём, среди разбросанных записей, возвышался прибор, похожий на медную рамку на подставке, удерживающую тонкий десяток зеркальных пластинок. Это был магический сейсмограф-датчик Эмиссии. Ночью, когда напряжение растёт, зеркала вибрируют, улавливая даже слабые колебания эфира. Если зеркало начинало звенеть, значит, рядом прорыв или приближается вспышка. Сейчас зеркала были неподвижны. Но показания нужно было снять с другой части устройства: под подставкой крепился лист пергамента, на котором от пера-самописца оставались волнистые линии, график изменений. Гермиона сняла лист и поднесла к глазам, стараясь рассмотреть подробности в сумерках. Да, как и ожидалось: под утро отмечен всплеск, не слишком сильный, но превышающий фоновую норму почти вдвое. Это мог быть отголосок крупных процессов где-то на расстоянии, может, солнечная буря, может, очередной провал магической сети. А может… Она нахмурилась, переводя взгляд на полку над столом. Там ровным рядом лежали три толстых журнала, её дневники, исписанные от корки до корки. В одном из них, а именно в том, что охватывал последние месяцы, она отмечала особые события, совпадающие с выбросами. И появление Регулуса, несомненно, совпало с большим выбросом вчерашним вечером приборы буквально выли. Гермиона сглотнула. Слишком подозрительная получалась связь. Она понимала, о чём речь: Регулуса “вытолкнула” откуда-то волна Эмиссии, срикошетившая от каких-то якорей. Якори, скорее всего, магические метки. У него одна есть, змея, которую он принял, когда вступил к Пожирателям. Возможно, именно через этот знак, канал той самой злой силы, его и выдернули обратно в мир живых. Вероятно, катастрофа затронула саму ткань, удерживающую души на границе жизни и смерти. Раз Регулус сумел “просочиться” обратно, как всплывает пробка из-под воды, значит, катастрофа выбила не только барьеры между мирами магов и магглов, но и между жизнью и смертью. Она судорожно прижала пальцы к вискам. Слишком дерзкая догадка, слишком ужасная. Но никакое другое объяснение не напрашивалось. Именно об этом писала она недавно в дневнике, когда пыталась умозрительно определить природу Посетителей: “магия вытягивает воспоминания, создавая призрачные копии людей”. Что если Регулус, лишь призрак, созданный по тому же принципу, только более сильный, устойчивый? Словно отражение человека, бывшего когда-то, выданное наружу той силой, что искривила само время? А может, всё проще: он не умер совсем, находился в некоем лимбе, как спящая тень, подпитываемая меткой, а взрывной волной его вернуло обратно, в реальность… Гермиона на мгновение потеряла нить размышлений, уставившись на график. Чёрная метка, лимб… где-то она это уже обдумывала. Ах да, когда знакомилась с его историей, или вернее, гипотезой: ещё до появления Регулуса на пороге она изучала материалы об остаточной магии Волдеморта. Да, у неё в дневниках точно были пометки, “метки откликаются”. Боже, как же быстро теория стала явью. Если бы она тогда успела подготовиться… но нет, никому в голову не придёт, что мёртвый юноша постучится к ней. Она поспешно отложила график: потом перепишет в журнал. Сейчас не стоило заставлять Регулуса ждать дольше, чем нужно. Он внизу один, с тяжелыми мыслями, так нельзя. Гермиона стянула с гвоздика в стене парочку хлопковых мешочков с сухими травами, одним быстрым движением сунула их в карман. Затем подошла к платяному шкафу в углу. Дверца, сначала не поддававшаяся, наконец открылась с жалобным звуком. Внутри, пусто и пыльно, но на нижней полке стопкой лежала одежда: немногое, что она сохранила, когда перебирала вещи Блэков. Гермиона достала потёртую чёрную рубашку: та самая, принадлежавшая, кажется, Сириусу или Регулусу? Может, кому-то из ее друзей, кто тут когда-то был. Гарри? Рубашка насквозь пропахла старью, но за неимением лучшего… Она отряхнула ткань, стряхивая пыль. Тут же нашла старые штаны, правда, перешитые однажды ею под себя, вряд ли они теперь годились: слишком коротки будут для него. К тому же Регулус остался в своих брюках, пусть и потрёпанных, так что лучше не менять сразу всё. В углу шкафа обнаружилась пара стоптанных, но крепких кожаных ботинок, вероятно, тоже принадлежавших одному из Блэков или из орденцев, что квартировали тут. Они были мужские, примерно его размера, пусть и сильно потертые. Гермиона схватила их: подошва цела, шнурки на месте – сойдут. Она ещё прихватила шерстяные носки, свернутые валиком, и, прижав весь этот скарб к груди, выскочила обратно на лестницу. Спускаясь, она заметила, что снизу не доносятся ни звуки шагов, ни шум: Регулус не двигался с места. Это слегка её успокоило. Когда она вернулась на кухню, он всё сидел за столом, поставив локти и сцепив пальцы у губ, задумчиво разглядывал деревянную столешницу перед собой. Услышав её шаги, он быстро поднял голову, в глазах его мелькнуло облегчение. – Вот, держи, – Гермиона почти бодро произнесла это и положила добытые вещи на краю стола, – Тут рубашка, ботинки… Примерь потом. Носки чистые, можешь надеть сразу, а то ноги совсем замёрзнут. Регулус как-то растерянно посмотрел на ткань и обувь, затем перевёл взгляд на неё. Похоже, он никак не ожидал такой заботы, тем более в столь короткий срок. Он тронул кончиками пальцев краешек рубашки, та расправилась, открывая старинную вышитую монограмму на манжете, выцветшую, но угадываемую. Буква “М”. – Спасибо, – выдохнул он неровно, – но вряд ли я могу… – Можешь, – оборвала его Гермиона. – И должен. Простудишься ещё в таком виде. Да и… неудобно же, – она кивнула на его обнажённый торс, чуть смутившись, – Не стесняйся, это вещи из дома, значит, твои по праву. Он с минуту ещё колебался, но, заметив, что её настойчивость не ослабнет, в конце концов отодвинул стул и встал. Плед, служивший ему накидкой, сполз на пол. Регулус поёжился от прохладного воздуха, и Гермиона отвернулась, чтобы не смущать его взглядом, пока он будет переодеваться. Сама она принялась машинально наводить порядок на столе: сложила стопкой потревоженные дневники, закрутила крышечки на банках с реагентами, подправила перо самописца, выдавливая из его кончика засохшие чернила. За спиной слышался негромкий шорох – это он снимал свой грязный остаток рубашки и натягивал чистую ткань. Послышалось кряхтение, тихий вздох, видимо, движения всё ещё давались ему через боль и скованность. Носки он тоже надел, можно было понять по шаркающему звуку на каменном полу. Потом раздался стук: присел, обувая ботинки. – Ничего… – негромко донёсся его голос. – Ничего себе. Гермиона обернулась. Регулус стоял, глядя на собственный облик, по всей видимости, он сейчас чувствовал себя намного “реальнее”. Чёрная рубашка сидела на нём почти впору, лишь немного широковата в плечах, но зато скрывала слишком явные кости. Он аккуратно, будто касаясь хрупкой ценности, застегнул последние костяные пуговицы на груди и провёл ладонью по рукаву. На бледной коже руки рубашка смотрелась как наряд для виходца, подумалось Гермионе мимоходом. Ботинки тоже пришлись как раз: Регулус походил на месте, проверяя, не давят ли, и с видимым удовольствием приподнял носок, мол, крепкие. После всей ночи босиком ходить в обуви ему, наверное, было приятно, хотя он пока не привык, держался осторожно. – Ну вот, – сказала Гермиона, стараясь придать голосу живость, – Совсем другое дело. – Да, – он вымученно улыбнулся краешком губ и как-то странно поглядел на неё, с благодарностью и смущением разом. Гермиона кашлянула, не зная, что сказать. И решила занять его делом, наверняка он не прочь отвлечься от потока мыслей. – Садись, – указала она на стул, – Сейчас попробуем позавтракать. Нужно набраться сил. Он послушно сел обратно, а она принялась быстро собирать нехитрую трапезу. Из буфета достала полбуханки сухого зернового хлеба, до того, как мир сошёл с ума, она приобрела впрок десяток таких буханок, годных к хранению. Тот хлеб был жестче камня, но вполне съедобен, если размачивать в воде. Кроме хлеба, у неё оставались магловские консервы, немного, но ещё были. Сегодня, решила она, стоит открыть один, случай ведь особый. Консервы были, правда, не магические деликатесы, а банальная тушёнка из ближайшего маггловского магазина, где она при набатных новостях о стихийных бедствиях успела смести с полок всё более-менее питательное. Последняя банка говяжьей тушёнки нашлась в углу шкафчика: Гермиона извлекла её, покрутила в руках. На жестянке запеклись ржавые пятна, но должна быть целая. Она взяла консервный нож и, уперев банку в доску, принялась открывать. Нож был туповат, приходилось нажимать сильно. Регулус, заметив её усилия, дернулся было, словно хотел помочь, но тут же осёкся, будто не решаясь лезть. – Сейчас, – проговорила она, скорее для успокоения, – не привыкла, что на моей кухне кто-то может помочь, – усмехнулась она извиняюще. – Позволь, – мягко сказал он, всё же привставая, – Хотя бы подержу. Она не стала спорить. Регулус перешёл на её сторону стола, взял банку с другого края и уверенно зафиксировал её на доске, упершись в стол. Гермиона благодарно кивнула и с удвоенной силой принялась вскрывать железо. Вместе у них вышло быстрее: через минуту банка с хлюпом поддалась, крышка оторвалась и на консервном ножике показались серо-бурые кусочки мяса. По кухне разнесся резкий, но всё же аппетитный запах тушёнки. – Фу, – поморщилась Гермиона легонько, сдирая крышку окончательно, – Запах не слишком… но зато питательно. – Вкуснее, чем ничего, – заметил Регулус миролюбиво. Он вернулся на место, позволяя ей разлить содержимое. Гермиона, поколебавшись, всё-таки решила ненадолго нарушить режим: достала из-под стола портативную газовую горелку и зажгла её. Ставить полноценный огонь было рискованно, но газовый примус, изредка использовавшийся ею для готовки, не давал сильного жара и не содержал в себе магии, так что Эмиссия не должна была отреагировать. Она переложила тушёнку в чугунный ковш, добавила туда немного воды и поставила на слабое пламя. Пока мясо прогревалось, она порубила ножом твёрдый хлеб на ломти, он крошился и ломался, пришлось прибегнуть к локтю, чтобы надломить особенно крепкие куски. Зато раскрошенный, он быстро впитает жидкость, и получится нечто вроде каши. Регулус молча следил за её приготовлениями. Лицо его оставалось сосредоточенным, но время от времени она ловила на себе его тёплый взгляд, когда он думал, что она занята. Будто удивлялся, насколько бойко она управляется. Ещё бы, подумала Гермиона, если учесть, что когда-то Гермиона Грейнджер умела только взмахнуть палочкой и произнести “Акцио сэндвич” или там в крайнем случае приготовить зелье по точной рецептуре, эта теперешняя рутина могла поразить бывшего аристократа. Но он ничего не сказал, вероятно, осознавая, что жизнь диктует новые навыки. Когда импровизированное рагу было готово, тёплое, с набрякшими кусками хлеба среди разваренного мяса, она сняла ковш и раздала по мискам: ему побольше, себе поменьше. Нашлись два более-менее чистых деревянных ложки. Они уселись друг напротив друга за столом, и Гермиона с некоторым волнением наблюдала, как Регулус осторожно пробует первую ложку. Тушёнка была солоновата, простоватый вкус явно далёк от того, к чему привыкли отпрыски древних родов. Однако Регулус ел без нареканий, даже с видимым аппетитом: это было понятно, он наверняка не ел ничего десятилетиями, а ожившее тело требует топлива. Гермиона тоже принялась есть. Горячая пища, пусть и грубая, обожгла приятно нёбо, с языка словно сняло горечь. Она не спеша пережёвывала размягчённый хлеб, чувствуя, как скудный, но калорийный завтрак дарит тёплую тяжесть в желудке. До этого момента она и не подозревала, насколько проголодалась: за сутки ничего, кажется, не ела. Минуты три они ели молча. Только бряцание ложек о миски да редкое похлёбывание бульона нарушали тишину. Гермиона заново почувствовала себя человеком, сидящим за одним столом с другим человеком. Даже такая обыденность казалась чуть нереальной: вот он, напротив, пригибается над миской, смахивает со лба упавшую прядь, пережёвывает, глядя куда-то в сторону задумчиво. Всё обыкновенно и необыкновенно одновременно. Наконец Регулус, доев свою порцию, немного откинулся на спинку стула. Вид у него был чуть более удовлетворённый, теплокровный. Он заметил, что Гермиона всё ещё ковыряет остатки у себя, и одёрнулся: – Прости… я, наверное, слишком жадно… – Всё нормально, – отмахнулась она, - У нас ещё есть на пару дней таких консервов. А потом подумаем. – Ты ходишь за провизией? – спросил он. – То есть… наружу? – Приходится, – вздохнула Гермиона. – Был период, ещё до… до полного обвала, когда нам выдали запасы, – она кивнула на банки, – но с тех пор прошло много времени. Припасы не бесконечны. Иногда удаётся найти ещё. В маггловских магазинах давно всё разворовано, но были склады у Министерства – там мы брали некоторое. Иногда – уцелевшие погреба в домах. Не самих домов волшебников – те тронуть опасно, – а всяких лавок на Косом переулке. Там тишина, хоть шаром покати. – И ты одна справлялась? – с сомнением покачал он головой, нахмурившись. – А что делать, – просто ответила Гермиона, – Сначала нас было несколько. Маленький отряд от Ликвидационного штаба. Мы осели тут, у меня была эта база… – она махнула рукой вокруг, – дом Гарри. Привезли сюда всё, что могли спасти. Пытались связаться с другими странами. Но потом, когда разлом пошёл через океан… – она умолкла. – Они умерли? – тихо спросил Регулус, не сразу, словно не хотел нарушать её воспоминание. – Не все, – отозвалась Гермиона уклончиво, – Кто-то погиб от Эмиссии, кто-то превратился… а кто-то ушёл. Думали, в деревне быть безопаснее, чем в городе. Не знаю, дошли ли. Она старательно говорила размеренно. Не упоминала имён, не говорила о том, что и сама подумывала покинуть Лондон, да куда там, смерть настигала повсюду. И оттого осталась она, ибо было где укрыться. И втайне, потому что надеялась, что Гарри, Рон или кто-то из друзей рано или поздно найдёт дорогу сюда, на это последнее известное им пристанище. Надежда слабела с каждым месяцем, но не угасла до конца: вдруг, вдруг там, в болотах Шотландии или у берегов, кто-то да уцелел? Регулус сочувственно молчал. На его лице снова тень мысли. Постепенно, по мере того как в нём прибавлялось физических сил, просыпалась острота ума. Гермиона прекрасно видела: он многое ещё хотел узнать. Возможно, некоторые вопросы он не решался задать, опасаясь ранить её или усомниться во всём услышанном. Но кое-что в его взгляде подсказывало: внутри он складывает мозаику, сопоставляет факты, задаётся новыми загадками. Покончив с едой, Гермиона собрала пустые миски. Остатки бульона она не выливала, а отнесла к окну и плеснула во двор из-за узкой щели, пусть мокрая каша пропитает пепел, чтобы не пахло внутри. Потом быстро ополоснула ковшик и ложки из чайника, благо, там ещё оставалось тёплое. Насухо вытерла чистой тряпицей и убрала. Регулус порывался ей подсобить, но она жестом остановила: такой мелочью не стоит сейчас забивать голову. Он и так устал, наверняка. Когда кухня вновь приобрела относительный порядок, и даже тарелки убраны, Гермиона почувствовала, как клонит в сон. Утром обычно она бывала не очень активна: ночью приходилось то записывать что-то, то прислушиваться, утром небольшой ритуал, потом отдых днём. Но сегодня ни о каком отдыхе речь не шла: нельзя оставлять Регулуса одного сидеть и маяться. Надо чем-то занять и себя, и его, что-то сделать полезное. Иначе воспоминания сомнут волю. – Хочешь увидеть, что там снаружи? – неожиданно для себя предложила она. Собственно, собиралась она и сама пойти во двор, нужно было вытащить заполненное дождевой водой корыто из-под ринвы и занести в подвал. Вчера прошёл краткий “чёрный дождь” – так она называла осадки после катастрофы, в которых вместо чистой воды содержалась взвесь золы и магической пыли. Эту воду можно было отстоять и использовать для технических нужд, хоть и не питьевую. Обычно Гермиона собирала её для стирки или полива тех жалких ростков, что пыталась растить на подоконнике (не безуспешно: пара чахлых ростков зелени едва выжили, но всё же давали ей витаминов). Регулус, услышав предложение, насторожился: – Ты ведь говорила… солнце. – Сейчас ещё не пик, – ответила она, глянув в окно на светлеющее небо, – Утро терпимое. Только закрывай глаза, если что. И ненадолго выйдем, на пару минут. Ей было важно, чтобы он сам увидел хоть кусочек нового мира своими глазами, и ужаснулся, да, но и убедился окончательно: это всё реальность, а не сон. Без этого люди иногда сходят с ума, отрицая очевидное. Ему нельзя жить ложной надеждой, что “выйдешь за порог, а там вернулись старые времена”. Пусть увидит. – Хорошо, – коротко согласился Регулус, заметно собравшись. Возможно, он и сам хотел попросить об этом, но не решался. Гермиона достала из шкафа у двери два длинных плаща с капюшонами. Один, лёгкий серый, свой, из тонкого огнеупорного волокна, она накинула на себя. Другой, потяжелее, пропитанный защитным составом, протянула ему. Регулус послушно облачился, спрятав волосы под капюшон. Они прошли по коридору к выходу. Гермиона на секунду задержалась перед массивной дубовой дверью, проверяя индикатор на сенсорной рамке сбоку. Тот горел ровным зелёным огоньком, признак того, что никто чужой поблизости не рыщет. Она сняла с крюка короткое копьё-древко, к концу которого была примотана на жесткой проволоке острая отковырянная часть старого меча. Это оружие она изготовила сама, и теперь брала каждый раз, выходя наружу: длинный инструмент позволял держать дистанцию с любой нечистью. Регулус следил, чуть раскрыв рот: вероятно, в жизни бы не подумал увидеть Гермиону Грейнджер с копьём наперевес. Но после вчерашнего его уже мало что могло удивить. Он тоже машинально огляделся, чем бы вооружиться, но ничего подходящего не увидел, да и не время. – Держись за мной, – коротко сказала Гермиона и отодвинула тяжёлый засов. Замок поскрипывал. Затем она медленно приоткрыла дверь, выставляя вперёд копьё. Её сердце учащённо билось: каждый выход во двор, мини-лотерея. Большей частью с утра было пусто, но бывало всякое. Регулус, должно быть, тоже напрягся за её спиной. Сквозь щель в дверь ворвался дневной свет, ослепительно белёсый, разлитый повсюду, без тени оттенков. Он заливал двор так ярко, что в глазах резало. Гермиона сощурилась, накинула капюшон глубже и отважилась распахнуть дверь шире. Первое мгновение Регулусу, должно быть, показалось, что он видит снег. Внутренний двор дома №12, довольно просторный и окружённый стенами соседних зданий, был укрыт толстым слоем пепла и белёсого порошка, наподобие соли. Всё вокруг, и каменная кладка, и кусты, и крыльцо, и крышка мусорного бака в углу было припорошено этим блеклым пепельным налётом, будто выпал необычный снегопад. Воздух дрожал, как в сильную жару: от солнечных лучей, которые, преломляясь сквозь отсветы магических барьеров в атмосфере, колыхали картинку, искажая перспективу. Небо над головой было странного цвета, не голубого, а желтовато-серого, мутного, как старая фотография. Вместо солнца бледный круг, неотличимый по яркости от остального неба, но всё же источающий белое сияние. Гермиона вышла на крыльцо, мигом почувствовав, как кожа на щеках загорается от этого недружелюбного света. Она сразу натянула капюшон так, чтобы полумаска прикрывала нос. Огляделась быстро: во дворе никого, лишь их сдержанный шорох нарушил звенящую утреннюю тишину. Над низкими стенами двора виднелись остовы соседних домов: у одного весь фасад обвалился, обугленные деревянные балки; у другого крыша провалилась, как пустая скорлупа яйца. Из окна третьего вылетали мёртвые ветви, это внутрь вросло дерево, точнее то, что осталось от векового дуба, когда-то росшего в конце улицы. Теперь он, расколотый и сожжённый, свисал повсюду, словно вплавился в здания. Дальше, на горизонте, торчали из дымки шпили, трубы, останки высоток. Лондон всё ещё был узнаваем, но будто по нему прошёлся вековой пожар и оставил лишь скелеты. Регулус сделал шаг за ней и замер. Гермиона слышала, как он шумно втянул воздух, неглубоко, но всё же. Он стоял чуть позади, держа руки на груди, кутаясь в плащ. Глаза его быстро бегали, хватая эти умопомрачительные картины разрушения. Она помедлила, давая ему насмотреться. Самое страшное было впереди: через узкий проём между двух зданий открывался вид на улицу Гриммо. Когда-то аккуратная аллея, с утончёнными коваными заборами и фонарями, теперь она представляла собой неровную полосу земли, вспученную взрывами, заваленную кусками камня и бетонной крошкой. Фонари оплавились наполовину, словно их облили кислотой и та застывала пузырями. А на месте проезжей части темнела страшная щель трещина, уходящая глубоко под землю. Из неё медленно поднимался дымок. Ни одной живой души или даже животного, только удушливая пустота и мрак, и всё под ярчайшим холодным светом. Регулус наконец очнулся, отрывисто спросив: – И это… повсюду? – Да, – отозвалась Гермиона глухо, – Повсюду. Здесь ещё неплохо, кстати. В центре города хуже. А на окраинах – там вообще выжженные поля, стекло вместо асфальта. Он не ответил. Она обернулась к нему: из-под капюшона виднелась только половина его лица, но по сжатым губам и блеску в глазах было ясно, шок вернулся. На секунду Гермионе стало жаль, что она вывела его. Но нет, так нужно: правда всегда лучше неизвестности. – Пойдём, хватит, – мягко позвала она и слезла с крыльца. Во дворе, у водостока, стояла жестяная ванночка, в ней плескалась мутная жидкость, дождевой сборник был полон на треть. Гермиона поставила копьё к стене и вдвоём с Регулусом, который машинально поспешил ей помочь, взялась за края корыта. Вдвоём они подняли нехитрый резервуар и понесли к двери. По дороге немного плеснули, густые капли с заледенелой поверхностью брызнули на сапоги. Ничего, не страшно. Затащив корыто внутрь, они аккуратно опустили его на пол прихожей. Гермиона захлопнула дверь, задвинула засов и на пару секунд прислонилась лбом к косяку, выдыхая. Сердце вновь молотилось, выход всегда давался ей адреналиновым шоком, хоть и привыкла. Теперь надо было успокоиться. – Спасибо, – выдавила она, оборачиваясь. Регулус уже снял плащ и бережно вешал его на крюк. Он всё делал так плавно, экономно, словно автоматические движения тела помогали удержаться от эмоционального срыва. – Не за что, – хрипло ответил он, отводя взгляд. Внутри, при слабом освещении дома, она увидела, что его глаза покраснели, будто он сдерживал слёзы или реакцию на свет. Дрожащей рукой Регулус провёл по лицу, стирая капельки пота или влаги с висков. Вздохнул. И тихим, надтреснутым голосом произнёс: – Я верил тебе, когда ты рассказывала… Но увидеть это – совсём иное. Он говорил на “ты” естественно, видимо, границы уже стерлись за часы испытаний. Она сама себе напомнила. Гермиона это даже не сразу заметила её мысленно порадовало, что он не скрывает согласия. – Лучше знать наверняка, – пожала она плечами, стаскивая с себя серый плащ и встряхивая его, – Хуже было бы надеяться напрасно. – Да уж, – горько усмехнулся Регулус. – На что теперь надеяться? Гермиона прикусила язык. Вот он, переломный миг, тот самый вопрос, что убивал её каждое утро, когда она открывала глаза. На что надеяться? И ради чего вставать с постели? Эти мысли приходили неизбежно, но она гнала их, цепляясь за дело. И ему сейчас был нужен хоть какой-то ответ, иначе он может впасть в отчаяние. Но она не имела права кормить его ложью. – На нас, – вдруг сказала Гермиона, и сама удивилась этому ответу. – Вернее, на то, что мы справимся. Выживем и, может быть… сможем что-то исправить. Регулус посмотрел на неё пристально. В этом взгляде отразилось сомнение, тень былого сарказма, мол, “что мы можем исправить, девочка?”. Но он ничего не сказал, только кивнул спустя паузу: – Я постараюсь. В этом “постараюсь” звучало обещание, и Гермиона его приняла без слов. Да, лучшее, что они могли делать, продолжать бороться, хотя бы друг ради друга сейчас. Ради памяти о тех, кого больше нет. Дальше день прошёл на удивление мирно. Гермиона занялась привычными хлопотами: отнесла собранную дождевую воду вниз, в подвал, где у неё стояли фильтрующие канистры; разлила часть по бутылям. Регулус вызвался сопровождать её, и хотя подвал был кромешно тёмным, он нес терпеливо лампу, освещая ей дорогу. В тесном пространстве бывших погребов, заставленных ящиками, он ничего не спросил про её запасы, хотя явно приметил: вдоль стены аккуратно сложены пустые коробки с маркировкой Министерства, когда-то они содержали сухари, армейские пайки, зелья. Почти всё уже израсходовано или испорчено временем. Осталось разве что несколько склянок с противоядием, да бочонок спирта, бесценная вещь, служащая и топливом, и антисептиком, и средством от безумия (немного глотнуть, чтобы уснуть без кошмаров). Регулус не любопытствовал, но по тому, как быстро он ориентировался, Гермиона поняла: наблюдателен, всё схватывает. Так, заметил ли он висящий на гвозде у входа в подвал окровавленный тесак? Гермиона сама старалась не смотреть на него. Тесак был её оружием первой половины года катастрофы, пока магия совсем не вышибла все электронные замки, выпустив стаи зверей из зоопарков и заповедников. Некоторые твари приходили к их укрытию, почуяв людей, и приходилось защищаться. Тесак не раз спасал ей жизнь, но покрыт шрамами, как и она сама. Но Регулус ничего не спросил, даже если увидел, слава Мерлину. Вернувшись на жилой этаж, Гермиона предложила ему осмотреть верхние комнаты, хотела определить, где лучше устроить его спальное место. Она-то привыкла спать в своём “кабинете”, ей там удобно – всё под рукой, и приборы рядом. Но Регулусу негоже ютиться на диване в сыромнине гостиной. Она присматривала для него бывшую спальню родителей Блэков, самая просторная, и, главное, там окно выходило во двор, где свет помягче, и ставни целы, можно затемнять. К тому же именно в той комнате она складывала всё вынесенное отовсюду лишнее: портреты, зеркала, поломанные стулья. При желании эту рухлядь можно было оттуда убрать, и получится вполне пригодное жильё. Поднимаясь на второй этаж с лампой, Гермиона сразу предупредила: – Здесь… беспорядок. Я мало пользуюсь комнатами наверху, только своей. Но одну из спален можно освободить для тебя, если хочешь. Регулус, шедший следом, скрипнул ступенькой, возражая: – Не нужно ради меня освобождать… Я прекрасно могу остаться внизу. – Ерунда, – отрезала она, подходя к двери нужной комнаты, – Тебе нужен покой, а внизу ночами я брожу часто, могу мешать. Да и не слишком удобно на диване. Он хотел ещё что-то возразить, но замолчал, признавая здравый смысл. Гермиона толкнула дверь. Лампа осветила живописный хаос. Здесь, как она и говорила, всё было свалено: по центру громоздился перевёрнутый обеденный стол (когда-то она стаскивала его из гостиной, чтобы освободить место под приборы); на нём кособоко сидел огромный портрет, тот самый, небось, с бабкой Вольбургой, накрытый холщовой тканью. В углах, рулон сложенного гобелена, стопка ветхих книг, разобранный каркас кровати. Кровать, однако, по частям ещё присутствовала: матрас стоял прислонён к стене, доски уложены под ним. – Вот, – развела руками Гермиона, хмыкнув, – Не очень уютно, понимаю. – Похоже на… склад, – неуверенно пошутил Регулус, заглядывая из-за её плеча. Он не пересекал порог, будто стеснялся входить в покои родителей. – Кхм. Стол этот я узнаю. – Да? – Гермиона приподняла бровь. – Отец очень им гордился. Древний орех, ручная работа, – пояснил он, с лёгким сарказмом. – Интересно, что бы он сказал, узнав, что теперь он служит… хранилищем хлама. – Вероятно, ничего хорошего, – отозвалась Гермиона на ту же ноту. – Но, как видишь, нынче не до музейных порядков. Зато, – она подошла и дёрнула ткань с портрета, – теперь твою мать никто не потревожит. Под тканью открылось тёмное золочёное полотно. Лица на нём не было: нарисованная фигура, скорчившись, лежала на диванчике спиной к зрителю. С портрета доносилось только слабое похрапывание. Видимо, картина всё ещё хранила остатки заклинаний – старуха Вольбурга пребывала в вечном сне, с тех пор как её сорвали со стены. Это было лучшее решение: иначе она бы не заткнулась, почуяв магглорожденную в своем доме. Регулус, встретив взглядом холст, замер. Он долго смотрел на то, что осталось от грозного образа его матери – всего-навсего спину в бархатном платье, изломанно повернувшуюся к миру. Лицо его исказилось: то ли усмешка, то ли жалость. Потом, неожиданно, он протянул руку и бережно поправил сползшую ткань обратно, снова укрывая портрет. Храп прекратился. Он обернулся к Гермионе: – Ты правильно сделала. Так она хотя бы не страдает. В голосе его послышалась странная мягкость, нежданное сочувствие к тому, кого при жизни он едва ли мог назвать любящей матерью, по словам Сириуса. И откуда в ее памяти эта информация? Гермиона отметила это про себя, но промолчала. – Ну вот, – сказала она. – Завтра, думаю, разберём тут всё. Кровать соберём, матрас как-нибудь отчистим. Камин тут есть – если что, можно топить, дымоходы пока работают. – Благодарю, – тихо произнёс Регулус. – Правда, не стоило бы возиться… Гермиона отмахнулась, как делала всегда, когда хотела прекратить чужие извинения или благодарности: – Не говори ерунды. Надо – значит, сделаем. Я и так столько месяцев собиралась это разобрать, всё руки не доходили. А вдвоём быстрей управимся. Он легонько кивнул. Взгляд его задержался на двери напротив – там, где её собственная комната. Надпись “Регулус” всё ещё висела, и при свете лампы он прочитал её. Брови его удивлённо приподнялись, он взглянул на Гермиону с немым вопросом. – Ага, да, – проговорила она чуть смущённо. – Я поселилась в твоей старой комнате. Не пугайся, я ничего там не испортила… просто так вышло, что она оказалась самая подходящая под кабинет. – Странное чувство, – отозвался Регулус. – Моя комната, в которой я не был так давно, стала твоей… Надеюсь, она тебе служила лучше, чем мне. – Не знаю, как было при тебе, – отозвалась Гермиона с лёгкой улыбкой, – но она мне очень помогла. Там уютно. И, если честно, там было меньше всего влияний: видимо, твоя комната лучше защищена от чужой магии, чем остальные. – Почему ты так решила? – Ну, – Гермиона вспомнила. – Когда мы приехали сюда с ранеными, после Эмиссии, все комнаты были уже заражены фантомами, какими-то силами, всполохами. Мы тогда сбились тут небольшой группой, Гарри предложил использовать дом как убежище, но сам отправился искать волшебников, которые пропали. Короче… – она осеклась, заметив, что отходит от темы. – Так вот, комнаты, вокруг всё полнилось уже этими призраками: то кошмар приснится у всех один, то слышим из чулана свист проклятой штуки какой-то… А вот в комнате, что с твоей табличкой, всё было тихо. Лишь пару странных световых бликов на стене поначалу. Я тогда подумала, может, потому что там твои личные заклятья сильны были или защита рода? Регулус нахмурился, вспоминая: – Не думаю… Я почти не бывал дома последние пару лет перед… – Он не договорил, но она поняла, – Разве что Кричер убирался там лучше, чем в других, – продолжил он вполголоса. – Но спасибо, что сохранила мою комнату. – Всё равно Гарри просил за тобой присмотреть, – вырвалось у неё неожиданно. Регулус замер: – Гарри? Гермиона поняла, что обмолвилась. Ведь для него Гарри – это кто? Поттер-мальчишка, сын врага? А она вдруг говорит, что Гарри интересовался его комнатой. Надо пояснить: – Гарри Поттер. Он очень ценил твою память, просил не выбрасывать связанное с тобой. Из-за того, что ты.. что ты сделал. Ну, портрет твой мы так и не нашли, правда, – она улыбнулась извиняюще, – но вот табличку не сняли, и дневники твои, что Кричер сохранил, он хотел изучить. Регулус нахмурился ещё сильнее: – Гарри Поттер знает обо мне…? Дневники… Они, надо полагать, у тебя? – Да, – Гермиона вспыхнула, словно пойманная на чем-то личном. – То есть, я прочла их. Ещё тогда, когда собирала информацию о крестражах. Война заставила. Регулус опустил голову. Несколько мгновений он молчал, потом тихо спросил: – И что ты узнала обо мне? Она уловила, как напряжённо он ждёт ответа. Вот и настал момент, ради которого, возможно, и стоило им остаться вдвоём: сказать ему, что его жертва не была напрасной, и что он в глазах победителей – герой, а не предатель. Гермиона приблизилась на шаг, так, чтобы видеть его лицо под капюшоном лампы. Очень осторожно, с расстановкой она произнесла: – Я не помню. - То, что я сделал, как ты говоришь. Это помогло? - Нет, вообще-то. Ну то есть, это все усложнило. Но, ты не думай… Но, в целом, да, - она запиналась, и цвет ее лица наверняка приобрел красный оттенок. - Мы поговорим об этом позже, если ты не против, - он сам закончил этот ужасный диалог, но Гермиона решилась ответить. - Гарри уничтожил тот крестраж – медальон, который ты добыл. Мы поняли твоё послание. Регулус вздрогнул, точно от удара. Он поднял глаза на неё так стремительно, что она заметила искру в этих тёмных зрачках, искру живого изумления. Губы его приоткрылись, но ни звука не издали. И только по тому, как заметно задрожал свет лампы в его руке, Гермиона поняла, его проняло. – Волдеморт был смертен, – подтвердила она тихо, – потому что благодаря тебе мы уничтожили все его крестражи. Ты показал нам путь. А потом Гарри убил его. Навсегда. Конечно, это была отчасти ложь. Хуже всего, что она сама помнила смутно, но.. что-то в ее голове было. Регулус закрыл глаза и выдохнул. Лампа едва не выпала, но он успел крепче сжать пальцы на ручке. Свободной рукой он нащупал стену, опёрся о неё неуверенно. Гермиона испугалась, что ему дурно, шагнула ближе. Но он не падал, он просто стоял, переживая внутри бурю чувств, лицо его словно окаменело, но под веками дрожали зрачки, а на шее пульсировала жилка. Через долгую минуту он, не открывая глаз, прошептал: – Благодаря мне? – Твой старый эльф Кричер передал Гарри медальон и твоё письмо. Мы поняли, что делал Волдеморт, мы продолжили твоё дело. Ты, Регулус… ты очень многое сделал. Она не знала, почему сказала это. Но, наверное хотела дать его поступкам больше смысла, и, возможно, оправдаться за ту версию правды, которую сообщила ему до. При имени “Кричер” он наконец открыл глаза. Отнял руку от стены, провёл ею по лицу, закрыв рот и щёки, сдавливая себя, чтобы не проронить ни звука. Но в глазах у него стояли слёзы. Блики лампы делали их только ярче, никуда не скрыться. Она отвернулась тоже, чувствуя жгучую толпу эмоций подступающую к горлу. Ей нельзя сейчас навязывать своё участие, пусть справится сам, так надо. Это его личное, сокровенное, его “спустя столько лет всё не зря”. Он заслужил эту минуту. Гермиона пошла назад к лестнице, сделав вид, что её заинтересовала трещина в потолке. Некоторое время она слушала, как он выравнивает дыхание за её спиной. Затем его шаги раздались, он подошёл к ней, остановился рядом, лишь на полшага позади. Ей было несложно соврать ему. – Ничего не впустую, Регулус. Волдеморта нет уже больше двадцати лет. Мы победили. Твой брат, Гарри, Орден – все сражались до конца. Мир был спасён от тьмы… правда, ненадолго, – она вздохнула, качнув головой, – но это уже другой разговор. Они спустились вниз почти беззвучно. В гостиной, куда они вернулись, полусумрак. День перевалил за полдень, освещение стало зловеще-серым, пора закрывать ставни, чтобы в случае очередной вспышки не быть ослеплёнными. Гермиона вновь ощутила дикую усталость, сказался бессонный остаток ночи и эмоциональные перегрузки. Регулус тоже выглядел измученным, хоть и старался не показывать. Казалось, и его повеселевшее на миг лицо снова потемнело: ведь узнав, что война выиграна, он тут же вспомнил, что всё равно человечество проиграло потом что-то иное, худшее. Он, наверное, задавался вопросом, который мелькал у Гермионы: а ради чего побеждали, если вот чем обернулось? Но в этом не их вина, это важно помнить. Как бы то ни было, следовало отдохнуть несколько часов. Гермиона честно сказала ему об этом: – Знаешь, нам надо поспать немного. Днём самое время, солнце слишком сильно, лучше не расходовать силы. Регулус не возражал, только спросил: – А ты сможешь уснуть? В смысле, не надо ли что-то еще проверить… твои приборы? – Я уже, – она вспомнила про график и прочее. – Да, ещё надо будет… знаешь, сейчас нет активных всплесков. Скорее всего, до вечера будет спокойно. Давай попробуем прилечь, а? – Хорошо, – согласился он тихо. – Там, наверху, пока не готово, – она подумала, куда его уложить. – Можешь пока на мою кровать, если не против беспорядка. Я на диване. Регулус вдруг замотал головой: – Нет-нет, что ты. Я на диване, а ты – в комнате. Как обычно. Гермиона рассмеялась коротко: – Ты гость или кто? Уступать даме постель – благородно, но сейчас глупо. Тебе нужно восстановиться, а диван ужасно провален и твёрд. Не спорь. Он приподнял руки в примиряющем жесте, мол, сдаётся. – Всё равно мне много не нужно, – пробормотал он. – Я и так… кажется, редко дышу. Гермиона застыла, поражённая: он заметил? – Что? – переспросила она. – Я… сам чувствую, – неохотно пояснил он. – Сердце едва стучит, дыхание через раз. Такое впечатление, что я не полностью… ну, жив. Наверное, это эффект метки или чего похуже. Он коснулся непроизвольно левого предплечья через ткань рубашки. Гермиона покачала головой: Метка. Опять она. – Это может быть временно. Твоё тело адаптируется. Давай не будем сейчас об этом думать, ладно? Главное, что ты чувствуешь, видишь, ходишь… остальное, думаю, поправимо. Сказала, а сама не до конца уверена. Но надо же его подбодрить. Он кивнул со слабой улыбкой. – Спасибо, Гермиона. Опять он произнёс её имя настолько мягко и открыто. Ей стало тепло. Как будто в доме, всегда холодном и пустом, наконец запылал маленький ламповый огонёк человеческой близости. Они простились взглядом и разошлись по разным углам: она – к себе, он – устроился на диване, подложив под голову её свернутый шарф. Гермиона долго не могла сомкнуть глаз, ворочалась, слыша, как через стену или скорее через пол раздаётся ровное дыхание другого человека. Не дыхание дома, не скрип дерева, не дикие шёпоты, а настоящее, мерное человеческое дыхание. Ей казалось, что оно звучит громче всех привидений, всех приборов, и перекликается с ударами её сердца. И с каждой минутой оно успокаивало её. За неплотно прикрытой дверью она знала: там, внизу, тоже кто-то не спит, смотрит в потолок, думает о своём, возможно, тоже прислушивается к её шагам. Да, им обоим ещё долго будет непривычно, что они не в одиночестве. Но ведь это и есть жизнь, напомнить друг другу, что одиночество не победило окончательно. В какой-то момент дремоты ей почудилось, что кто-то мягко касается её разума, словно листает страницы дневника памяти. Её старый страх, чужое присутствие, вспыхнул на миг, но тут же погас. Потому что она осознала: это не чужое, не враждебное. Просто она забывала, каково это – знать, что в доме ещё душа, не считая её собственной. И это ощущение было пугающим, но не зловещим. Скорее… обнадёживающим. Гермиона уснула неглубоко, коротким тревожным сном, как бывало раньше. Ей приснился тонкий луч света сквозь открытый в ночь дверной проём, и будто чья-то тень прошла, но не вошла, осталась за порогом, побоявшись потревожить. Она во сне хотела крикнуть “заходи, я не боюсь”, но слова не вышли, и тень растаяла. Ей стало мучительно жаль, что она упустила гостя, и от этого она проснулась. Вечер еще не наступил, но сумерки уже сгущались. Она мигом села, вспоминая, где она. Да, всё правда: Регулус здесь, внизу, а она, в его старой комнате. Гермиона спустилась тихо по лестнице и заглянула в гостиную. Он спал на диване, вернее, лежал с закрытыми глазами, неподвижно. Она замерла, вслушиваясь: дыхания не слышно. Но вот грудь его чуть приподнялась - да, дышит. Просто очень, очень редко. “Как будто не полностью жив”, всплыло его признание. Она тактично отогнала тревогу: наверняка поправится, когда наберёт энергии. Она не стала будить его. Сумерки плавно перешли в ночь. Гермиона зажгла лампу, перекрыв окна плотными ставнями. Проверила, датчики молчат, ночь вроде спокойная, без аномалий. Что ж, повезло: даст им время прийти в себя. Наставшая темнота подкралась к дому со всех сторон, но сегодня Гермиона встретила её не с паникой, а со странной решимостью. Она заварила кипятком щепотку ромашки, слабый травяной чай, почти безвкусный, но горячий и успокаивающий. Разлила в две кружки. И только потом негромко окликнула: – Регулус… Просыпайся. Вечер. Он открыл глаза почти сразу, будто и не спал глубоко. Приподнялся, сел на диване, моргая. В полумраке лампы его лицо было спокойно, даже чуть удивленно, наверно, это первое его пробуждение в новое время, когда он знал, где и с кем находится. – Уже темно? – спросил он хрипловато. – Сумерки, – уточнила Гермиона, протягивая ему кружку с чаем, – Выпей, а то горло пересохнет. Он осторожно взял кружку, согрел об неё руки. Вдохнул запах трав и чуть улыбнулся: – Ромашка? – Угу. Надеюсь, не противный. – Очень даже… домашний, – сказал он, деликатно подбирая слово. Они сделали по глотку. Чай обжигал горло, но мягко. В тишине, нарушаемой лишь треском фитиля лампы, эти глотки звучали почти торжественно. – Спасибо, что дала мне поспать в тишине, – тихо произнес Регулус, отставив чашку, – Я даже… не помню, снилось ли что-то. Наверно, ничего. – Ну и хорошо, – кивнула Гермиона. – Часто ничего – это лучший сон. Он смотрел на неё задумчиво, чуть прищурившись от света. – Ты знаешь… – начал он медленно, – мне подумалось, что, возможно, не зря я вернулся. Раз уж моя первая миссия, так сказать, завершилась успешно, может, есть и вторая. – Думаешь, у судьбы были планы? – попыталась усмехнуться она, но взгляд его был слишком серьёзен. – Не знаю, – отозвался он. – Просто чувствую, что должен быть чем-то полезен. Я ведь… привык бороться, так или иначе. И сейчас вокруг наверняка тоже нужна борьба, пусть уже с другим врагом. А значит, могу оказаться пригодным. Гермиона была поражена его логикой. Он буквально за день, узнав о гибели прежнего мира, уже рвется спасать остатки. Вот что значит натура. – Ты прав, – после паузы сказала она негромко, – Я тоже думаю, что нам выпал шанс не просто выживать, а исправить что-то. Иначе… Иначе зачем всё это, правда? Он утвердительно склонил голову. И, помедлив, протянул к ней руку ладонью вверх, как во время клятвы или дружбы. Это движение было старомодным, почти юношеским, но она поняла жест. Гермиона положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись легко, тепло и невероятно реально. – Вместе? – спросил Регулус, стараясь поймать её взгляд. – Вместе, – тихо ответила она. В эту секунду где-то высоко над ними раздался отдалённый гул, очередная встряска атмосферы. Лампа на миг мигнула, пламя протянулось вверх, как от ветра, и затрепетало. В комнате промелькнула чужая тень или показалось, привычное уже явление на периферии зрения. Гермиона рефлекторно посмотрела в сторону окна, прислушалась. Нет, всё спокойно. Посетители, возможно, ходят где-то далеко по улице, но к дому не приближаются. Она вновь взглянула на Регулуса. Он тоже ощутил гул, напрягся было, но не выпустил её руки. В полумраке его глаза сияли решимостью. – Не бойся, – шепнула Гермиона, хотя скорее обращалась к себе, чем к нему, – Теперь всё будет по-другому. Он слабо улыбнулся одним уголком губ: – Я и не боюсь. С тобой – нет. И действительно, страх, подспудно дрожавший в доме каждый вечер, отступил куда-то. Тревога осталась, она никуда не денется, пока всё это безумие творится вовне. Но стало гораздо легче дышать. Дом больше не был мёртвым мавзолеем, он снова обретал дыхание, то самое, едва слышное, но настоящее, человеческое. Гермиона и Регулус сидели бок о бок в тусклом свете, и тени хаоса за окном робко заглядывали сквозь щели, но не смели потревожить их тихое взаимопонимание. Каждый их последующий день обещал быть трудным, но уже не пустым. И хоть мир вокруг оставался чужим и опасным, внутри этого дома зарождалась новая жизнь, медленная, осторожная, полная мелких забот и больших надежд. Так они и продолжали сидеть, ни словом более не разрушая хрупкую тишину. Лишь иногда перекидывались взглядом, чтобы убедиться: они здесь, рядом, наяву. И этого, пожалуй, было достаточно, чтобы даже посреди ночного кошмара зародилось утешающее чувство, впереди может быть утро. Пусть странное, пусть чужое, но общее для них двоих.