Я Нэдзуми... Нэдзуми Камадо

Я шёл рядом с Танджиро, осторожно ступая по постепенно тающему снегу. С каждым шагом вниз воздух становился теплее, а лес — гуще. Мы спускались со Снежной горы, оставляя позади белый безмолвный мир, где всё изменилось навсегда. «Надо найти укрытие до восхода солнца, — мысль пронзила меня ледяной иглой. — Иначе солнце под жарит меня до хрустящей корочки».Я горько усмехнулся собственной иронии, но тут же подавил этот смех. Не время для чёрных шуток. В голове снова и снова крутились обрывки воспоминаний. «Если бы я вспомнил раньше… Если бы знал, что ждёт нас…»Образ Мудзана вспыхнул перед глазами — холодный, беспощадный, непобедимый. «Что бы я изменил? — я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — У меня даже меча нет. Нет боевой подготовки. Только ритуальный танец огня, который отец исполнял каждый год…» Я мысленно прокрутил движения танца — плавные, почти медитативные. Но за этой плавностью скрывалась мощь, способная разжечь пламя даже в самый холодный день. «Нужно тренироваться. Много. Очень много. Но где взять время? И силы?» «Может, попробовать дыхание солнца? Взгляд невольно скользнул к светло‑серому небу, пробивающемуся сквозь кроны. — Нет. Слишком рискованно. Один неверный шаг — и меня разорвёт изнутри, как если бы я вышел на солнце…» Я представил лицо Танджиро, его глаза, полные ужаса и отчаяния, если я погибну у него на глазах. «Нельзя. Ни в коем случае. Он и так едва держится. После всего, что случилось… После потери семьи…» Сердце сжалось от боли, но я усилием воли задвинул эти чувства вглубь. «Сейчас главное — Танджиро. Я должен быть его опорой. Его щитом. Даже если сам не знаю, как выжить в этом новом мире». И тут в голову полезли странные размышления: «Почему я так остро ощущаю опасность? Раньше за собой такого не замечал… Может, это из‑за того, что я теперь демон? Познал некую мощь, и это обострило чувство самосохранения? Или дело в воспоминаниях о прошлой жизни? Они ведь тоже влияют — теперь я знаю, что мир куда опаснее, чем казался…» Я невольно коснулся своей кожи, будто проверяя, действительно ли она теперь способна вспыхнуть от солнечного света. «Раньше я не был таким осторожным. Не просчитывал риски каждую минуту. А сейчас… Сейчас я думаю не столько о себе, сколько о брате. Потому что если со мной что‑то случится, Танджиро будет морально уничтожен. Он и так на грани. Мы оба. Мы потеряли всю семью…» Эта мысль ударила особенно больно. «Он совсем расклеился. И я тоже. Но если не могу собраться ради себя, то хотя бы ради него должен держаться. Должен быть осторожнее. Должен думать наперёд». Танджиро шёл рядом, машинально переставляя ноги. Его глаза были стеклянными, взгляд — пустым. «Он будто не здесь,— подумал я с тревогой. — Где‑то в своих мыслях, в своём горе…» Я остановился. Брат замер, будто не понимая, где находится. Освободил свою руку из его ладони и осторожно коснулся плеча: Он вздрогнул, словно от удара, и растерянно посмотрел на меня. Огляделся, будто впервые видя окружающий лес. — Мы уже у подножия… — прошептал он. Я сделал два шага и обнял его. Сначала Танджиро стоял неподвижно, потом медленно, будто через силу, ответил на объятие. Мы стояли так несколько минут — два осколка разбитого мира, цепляющиеся друг за друга. Когда он наконец отстранился, в его глазах появилось что‑то новое — проблеск осознанности. Он снова взял меня за руку, и мы пошли дальше. Спустя какое‑то время Танджиро тихо сказал: — Скоро поднимется солнце. Давай ты останешься на краю леса, под деревьями, чтобы на тебя не попадало солнце. — Он на секунду замолчал, потом добавил почти шёпотом: — Раскрой зонт, я помню, что ты его брал. А я схожу в деревню, куплю немного пропитания в дорогу. Потом пойдём по краю леса, в сторону полей. Его голос дрожал, но в нём звучала нежность — та самая, которая всегда согревала меня, даже в самые тёмные времена. «Он думает обо мне. Даже когда сам едва держится на ногах…» Я поставил рюкзак на землю и достал флягу с водой. Танджиро принял её, улыбнулся уголками губ — искренне, но через силу, будто все эмоции в нём перегорели дотла. Отпил, вернул мне. Мы дошли до края леса. Танджиро бережно устроил меня под широкой кроной дерева, убедился, что ни один луч солнца не пробьётся сквозь листву, и только тогда развернулся, чтобы уйти. — Я скоро вернусь, — пообещал он, не оборачиваясь. Я остался один, держа в руках зонт как последний щит между мной и гибелью. Время потянулось бесконечно медленно, но вскоре не выдержав я положил зонт на землю. И обхватил руками коленки.

***

Нэдзуми сидел обхватив колени руками. Взгляд рассеянно скользил по узорчатой игре света и тени на земле, а мысли витали в лабиринте воспоминаний о прошлом и будущем. «Стоит ли записывать?.. — он задумчиво провёл пальцем по коре дерева. — Память почти идеальная — и в прошлой жизни, и сейчас. Но детали ускользают, будто песок сквозь пальцы. Если не зафиксировать сейчас — потом могу потерять что‑то важное». После короткой внутренней борьбы он утвердительно кивнул самому себе и потянулся к рюкзаку. Начались энергичные поиски,при этом раздражённо пыхтя: — Мхмммм… — Мммм! — Хммм… — Хамммх!? — М!!! (Нашёл!) В руках оказалась тонкая записная книжка — почти нетронутая, лишь с парой набросков трав на первых страницах. Нэдзуми удовлетворённо хмыкнул. Достал угольный карандаш. На мгновение сомневаясь сосредоточился, и его демонический коготь удлинился, приобретая идеальную остроту. Быстрыми, точными движениями он подточил карандаш, мысленно отмечая: «Всё‑таки нужно использовать новые способности хоть с какой‑то пользой, да и потренироваться стоит для контроля всего этого». И начал писать. Строки ложились одна за другой — аккуратно, но стремительно. Он фиксировал события, имена, места, ключевые детали. Что‑то зачёркивал, что‑то добавлял, уточнял, вставлял пометки на полях. «Если Танджиро узнает, что я помню больше, чем показываю… — он на миг замер с карандашом в руке. — Он начнёт волноваться. Или, наоборот, обрадуется? Не знаю. Но это знание — мой груз. Пока — только мой». Он погрузился в процесс, полностью сосредоточившись на записях. Время текло незаметно. Когда последняя мысль обрела форму на бумаге, он помахал книжкой в воздухе, подул на страницы, закрыл книжку и сунул в тамото Поправил одежду, оглядел окрестности. Лес жил своей обычной жизнью — птицы перекликались, вдали журчал ручей. Нэдзуми закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов.Остаëтся только ждать. Наконец — знакомые шаги. Танджиро вышел из‑за деревьев с мешками припасов. Увидев Нэдзуми, улыбнулся — устало, но тепло. — Я вернулся. Нашёл еду. Теперь можем идти дальше. Лицо Нэдзуми озарилось радостью. Он вскочил, вынул изо рта бамбуковую палочку, положил её на рюкзак, подхватил мешки из рук брата, уложил их в рюкзак, а затем крепко обнял брата. — Ты вернулся! Я так волновался… Танджиро тут же ответил на объятия.Мы стояли так пару минут, пока Танджиро не разорвал объятия. — Пора идти, приключения не ждут. И улыбнулся мне тëплой улыбкой, что сразу появились силы на новые свершения. Нэдзуми кивнул, братья собрались и пошли в путь. Мы продвигались вглубь леса, стараясь держаться в тени деревьев. Я накинул рюкзак, раскрыл зонт — хрупкая преграда между мной и палящим солнцем. Танджиро шагал рядом; шаги его были размеренными, но я замечал, как он то и дело сжимает и разжимает пальцы — явный признак накопившейся усталости. Поначалу я невольно залюбовался окружающей красотой: игрой света в листве, шелестом ветра, ароматами влажной земли и хвои. Но вскоре ощущения обострились до болезненной яркости — запахи били в нос с нестерпимой силой, а каждый шорох отдавался в ушах громоподобным эхом. «Мир оглушает… — мысленно усмехнулся я. — Ну что, Нэдзуми, поздравляю: ты теперь не просто впечатлительная натура, а настоящий сверхчувствительный прибор. Наслаждайся концертом птичьих трелей в формате Hi‑Fi! Вдыхай букет из тысячи ароматов — с усилением в сотню крат! А солнце… даже сквозь кроны оно жалит, словно предупреждает: один неверный шаг — и ты хрустящая корочка». В глубине души тлел голод — тихий, но настойчивый. Демоническая сущность время от времени напоминала о себе вспышками яростного, незнакомого желания. Но я держал это под контролем, почти не замечая, сосредоточившись на самом важном — на брате. «О, великий демон Нэдзуми! — продолжал я мысленно подтрунивать над собой. — Ты почти не замечаешь голода? Молодец! Осталось научиться игнорировать тот факт, что ты теперь ходячий парадокс: вчера — обычный парень, сегодня — демон. Хотя могло быть и хуже — мог бы превратиться в говорящий гриб или переродится как как таракан БРр-ррр... Так что не жалуйся». Через пару часов мы устроили привал. Танджиро достал еду, опустился на землю. Я присел рядом, невольно положив голову на его плечо. Он вынул булочку, отпил воды. — Попробуй, — предложил он, протягивая мне кусок. Булочка источала потрясающий аромат — тёплый, сдобный, уютный. Но я колебался. «Я теперь демон. Смогу ли есть обычную пищу? Не вызовет ли это отторжение?» В конце концов, решив не выбрасывать еду, откусил немного. Вкус оказался… пустым. Насыщения никакого. Я задумчиво уставился на недоеденный кусок. Тело не отвергало пищу, но и не принимало её по‑настоящему. «Значит, так теперь и будет, мысленно подытожил я, машинально потирая висок. — Придётся искать другие способы поддерживать силы. Но пока можно делать вид, что всё в порядке — ради Танджиро». Танджиро устроился у меня на коленях и вскоре уснул. Я остался наедине со своими мыслями. «Это тело… мужское, сильное, непривычное».* Я повертел кистью, разглядывая руку. И вдруг — яркая вспышка воспоминания: «Я… была...был...девушкой?» Осознание обрушилось, как ледяной поток. Я замер, не в силах пошевелиться. «Что? Это правда? Я действительно была… девушкой?» Мысли заметались, натыкаясь друг на друга. Паника накрыла горячей, липкой волной, сбивая дыхание. Но тут же в голову ударила другая, ещё более тревожная мысль: «Почему я вообще это вспомнила? Разве такое возможно? Ведь считалось, что прошлая жизнь остаётся за чертой… Почему именно сейчас? Что ещё может всплыть? А если я начну терять контроль над тем, что помню, а что нет?» Сердце заколотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. В висках застучало, перед глазами замелькали тёмные пятна. «Это ненормально. Это неправильно. Я не должен помнить. Почему помню? Что это значит? Что со мной происходит?» Вопросы множились, сплетаясь в тугой клубок, от которого становилось трудно дышать. Внутри будто прорвало плотину — эмоции хлынули неудержимым потоком. Страх, растерянность, гнев, отчаяние — всё смешалось в один оглушительный вопль внутри меня. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь хоть так вернуть контроль над собой. «Нет, нет, нет! Так нельзя, нельзя сейчас…» — я судорожно хватал воздух, чувствуя, как накатывает настоящая истерика. Перед глазами всё поплыло, в горле встал ком, мешающий дышать. «Не время, не время, не время…» Я резко выдохнул, с силой зажмурил глаза, концентрируясь на ощущении земли под ногами, на тепле тела брата, на его размеренном дыхании. «Успокойся. Успокойся. Сейчас нельзя. Танджиро не должен видеть тебя таким. Он не должен знать, как ты на грани…» Медленно, мучительно медленно я начал считать вдохи и выдохи. Один… два… три… Каждый вдох давался с трудом, будто я проталкивал воздух сквозь невидимую преграду. Но постепенно сердцебиение стало выравниваться, дрожь в руках утихала. «Потом. Когда останусь один — тогда и дам волю панике. Тогда и разберусь, что к чему. А сейчас… сейчас нужно держать себя в руках». Я открыл глаза, посмотрел на спящего брата. Его спокойное лицо, размеренное дыхание — это было моим якорем, моей опорой. «Я не могу сломаться. Не сейчас. Не перед ним». Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я провёл рукой по лицу, словно стирая следы внутренней бури.«Всё. Хватит. Соберись». Но даже когда разум взял верх, в мыслях продолжали мелькать противоречивые образы. Где‑то я всё ещё говорила о себе в женском роде, где‑то уже привычно переходила на мужской. «Нужно собраться, — твёрдо решил я, невольно опёрся на дерево, чтобы удержать равновесие. — Когда появится время, разберусь с воспоминаниями. Приведу их в порядок. И наконец осознаю себя полностью как парня. Потому что теперь я — парень. Это факт. И с ним придётся жить». Танджиро проснулся, потянулся, затем внимательно посмотрел на меня. — Ты как? — спросил он тихо, чуть наклонив голову. — Вид у тебя… напряжённый. Что‑то случилось? — Нормально, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в горле стоял ком. — Просто задумался. Ты выглядишь уставшим. — Ничего, дойду, — он улыбнулся, но я заметил, как дрогнули его ресницы. — А ты? Правда всё в порядке? Ты будто… не здесь. — Держусь. Главное — ты в порядке нии-сан, —повторил я, невольно сжимая пальцами край зонта. — Не переживай за меня. Он помолчал, глядя куда‑то вдаль, потом мягко произнёс: — Знаешь, я ведь тоже иногда чувствую, что внутри будто что‑то рвётся наружу. Но мы справимся. Вместе. Его слова согрели меня изнутри, и я кивнул, не находя слов. — Мы оба будем в порядке, — наконец сказал он, и его улыбка стала чуть шире. — Пойдём дальше? Впереди ещё долгий путь. Я кивнул, вставил палочку обратно в рот и медленно поднялся. Каждое движение требовало чуть больше усилий, чем обычно, но я не обращал на это внимания. Мы двинулись вперёд. Снова мысли захватили меня. «Как моё новое „я“ повлияет на будущее? — Я без иронии оглядел свои руки, ощущая ноющую усталость в мышцах. — Я помню события, но Мальчик демон теперь, вместо девушки демоницы как в каноне… Смогу ли я изменить ход истории? Или только усложню всё?» Запах брата был единственным якорем в этом хаосе звуков, ощущений, тянущего голода и мыслей. Его решимость — моя надежда. Я чувствовал его усталость, боль, любовь — и молча клялся себе: «Я защищу его. Несмотря ни на что. Это теперь моя главная задача.По крайней мере сейчас уж точно.»

***

Солнце клонилось к закату. Вдруг я уловил запах деревни — дым, сено, люди. Удивительно, как чётко я различал эти ароматы. Внутри шевельнулась жажда, но я подавил её, слегка покачнувшись — на миг мир перед глазами поплыл. Танджиро шёл всё медленнее. «Он устал. Нужно найти ночлег», — подумал я, с трудом отгоняя навалившуюся тяжесть в теле. Мы прошли ещё несколько минут в тишине. Затем я вынул палочку изо рта и произнёс, стараясь скрыть усталость в голосе: — Брат, ты устал. Тебе нужно отдохнуть. Смотри — там пещера. Мы можем остановиться на ночь.

***

Мы добрались до пещеры — невысокой, с пологим входом, скрытым за густыми зарослями подлеска. Внутри оказалось просторно и сухо; земля была усыпана мелкой галькой и прошлогодней листвой. Тонкий запах мха и камня наполнял пространство, навевая ощущение древнего покоя. Я осмотрелся, оценивая пространство. — Здесь можно устроиться, — сказал я, снимая рюкзак. — Место защищённое, ветра не будет. Танджиро кивнул, тяжело опустившись на землю у дальней стены. Я заметил, как дрожат его пальцы, когда он расправлял складки своего кимано. Достав из рюкзака тёплые вещи, я протянул ему шерстяной хаори с вытканным узором в виде волн: — Вот держи нии-сан, укроишся. Ночь будет прохладной. Потом я вынул старинный походный фонарь — ещё отцовский, с медным корпусом и толстыми стёклами, украшенными гравировкой. С помощью двух камней высек искру, разжёг фитиль. Мягкий желтоватый свет разлился по пещере, отбрасывая причудливые тени на каменные стены. Поставил фонарь посередине — он давал достаточно тепла и света, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Пойдём, — кивнул я брату. — Нужно прикрыть вход. Солнце уже скрылось за горизонтом, и сумрак окутал лес. Мы с Танджиро бродили между деревьями, подбирая крепкие ветки. — Эта подойдёт? — спросил Танджиро, поднимая толстую ветку. — Да, хорошая. Ещё пару таких — и хватит, — ответил я. — Знаешь, если бы мы собирали не ветки, а чайные листья, я бы уже воображал себя мастером тяною. «Нэдзуми, великий собиратель веток» — звучит почти как почётный титул! Танджиро рассмеялся: — Тогда я — твой помощник по ветко‑укладу! Могу даже вырезать печать из коры: «Утверждаю: ветка пригодна к использованию». — Отлично! — подхватил я. — Основали «Школу благородного собирания дров». Первый курс — «Основы ветко‑гармонии»: как отличить достойную ветку, где искать древесину с благородным изгибом… — А второй — «Искусство ветко‑композиции»! — продолжил Танджиро. — Учимся плести корзины, мастерить мосты для садовых прудов… — И «Тайные знания ветко‑предсказаний», — подмигнул я. — По сучку можно узнать, будет ли дождь. Мы громко рассмеялись. Собрав ветки, присели передохнуть. Тишина леса навеяла мысли о преданиях. — Помнишь истории о кодама? — спросил Танджиро. — Конечно, — улыбнулся я. — В древних лесах живут духи деревьев — кодама. Их редко видят, но часто слышат: это они создают эхо. Обычно выглядят как тусклые шары света или крошечные фигурки. Их жизнь связана с деревом — если оно погибает, умирает и дух. — Как узнают, где живёт кодама? — Деревья отмечают священными верёвками симэнава. Говорят, старое дерево может кровоточить при зарубке — это знак духа. Вырубать такие деревья нельзя — навлечёшь проклятие. — Красиво, — сказал Танджиро. — Лес сам о себе заботится. — Да. Кодама — хранители равновесия, благословляют тех, кто уважает природу. Разговор придал сборам особое настроение. Вернувшись к пещере, мы связали ветки в подобие дверцы, закрыли вход, подоткнули щели листьями и мхом. Пещера стала нашим убежищем — тёплым и укромным. В воздухе пахло маслом из фонаря, лесом и землёй. Где‑то вдали ухнула сова. Мы поговорили у фонаря. Танджиро достал рисовые лепёшки: — Может, попробуешь? Я покачал головой. Он посмотрел с пониманием и болью. — Ты мой брат, — тихо сказал он. — Я буду рядом. Моё сердце сжалось. Я кивнул и принялся раскладывать вещи.

***

«Ну что, Нэдзуми‑сан, добро пожаловать в новую ночь. Тело — как чужой костюм, мысли путаются. Иногда думаю о себе в женском роде — и спотыкаюсь. Лепёшки пахнут божественно, но желудок сворачивается при мысли о еде. „Прости, желудок, это не я, это новое тело“. Будто проснулся в чужой жизни без сценария. Танджиро беспокоится, а я даже поесть не могу. Чувствую себя самураем с веером вместо меча. Но я ещё держу́сь. Есть тот, кто верит в меня больше, чем я сам. Пора спать. Завтра — новый день. „Спокойной ночи, новая жизнь. Постараюсь не проснуться кем‑то ещё“». Мы устроили лежанки: я собрал листья, укрыл их тканью, положил одеяло. Укрылись пледом с узором карпов кои. В свете фонаря наши тени напоминали свитки с духами‑хранителями. Усталость навалилась. Глаза закрылись, и я погрузился в сон, подумав: *«Теперь он в безопасности»*.

***

Я лежал, глядя в темноту. Нэдзуми спал рядом. В голове крутились мысли: «Нужно добраться до Уракодаки. Томиока Гию сказал, что он может помочь… Но как добраться побыстрее? Нэдзуми не выдерживает солнечного света, а идти ночами будет слишком уж долго». Я посмотрел на его лицо в свете фонаря. Даже во сне — тревожная складка на лбу. Сердце сжалось: столько боли он носит в себе. И всё равно старается быть сильным ради меня. Придвинулся ближе, положил руку на плечо брата: тёплое, живое. «Он здесь. Он со мной. Всё будет хорошо. Мы справимся». Взгляд упал на наш рюкзак. И тут меня осенило: «А что, если сделать корзину на спину? Прочную, с плотной крышкой… Тогда я смогу нести Нэдзуми днём, защищая его от солнца. Мы сможем двигаться быстрее!» Эта мысль зажгла во мне новый огонь. Я представил, как мы преодолеваем расстояния, не теряя времени на ночные переходы. Конечно, придётся потрудиться — найти подходящие материалы, сплести корзину, сделать надёжную крышку… Но это реально. Это шанс ускорить наше путешествие к Уракодаки. За пределами пещеры ночь жила своей жизнью: шелестели деревья, перекликались ночные птицы. Но здесь, внутри, было тепло и почти спокойно. Я закрыл глаза, пытаясь упорядочить мысли. Нужно было отдохнуть — завтра нас ждёт новый день, новые испытания. Но прежде чем погрузиться в сон, я дал себе чëткие обещания: «Я сделаю эту чëртову корзину. Я защищу Отото от солнца. Мы доберёмся до Уракодаки быстро и спокойно. Вместе». Постепенно дыхание стало ровнее, а тревоги отступили на задний план и Танджиро погрузился в спокойный сон.

***

Рассвет едва тронул кромку леса — небо наливалось бледно‑розовым, словно лепестки сакуры в ранний час. Роса на траве мерцала, как рассыпанные жемчужины, а воздух был напоён тонкими ароматами: влажной земли, цветущей сливы и свежей зелени. В кронах древних криптомерий перекликались ранние птицы, и их звонкие трели разбивали тишину, словно стеклянные бусы. Где‑то вдали, за полосой плакучих ив, журчал горный ручей, его переливы смешивались с пением птиц, создавая нехитрую утреннюю симфонию. Над заливным полем стелился лёгкий туман, размывая очертания далёких холмов и придавая пейзажу призрачную, почти сказочную красоту. Вдалеке, на фоне просыпающихся гор, вырисовывались силуэты сосен — приземистых, корявых, будто древние стражи, хранящие покой долины. Над рисовыми чеками уже кружили первые стрекозы, сверкая на солнце прозрачными крыльями, будто крошечные нефритовые пластинки. В зарослях папоротника мельтешили яркие бабочки, а где‑то в высокой траве тихонько стрекотали цикады, предвещая тёплый день. Лёгкий ветерок шевелил листья, и по земле скользили причудливые тени, похожие на танцующих духов. Танджиро проснулся первым. Он тихо поднялся, стараясь не потревожить сон Нэдзуми, и вышел из пещеры. На открытом месте солнце уже согревало кожу — утро выдалось ясным, почти праздничным. Воздух был свеж и чист, напоён ароматами полевых цветов и влажной глины. Танджиро присел у входа, достал из рюкзака свёрток с остатками рисовых лепёшек. Развернув плотную бумагу васи, он вдохнул насыщенный, обволакивающий аромат — тёплый, чуть сладковатый запах свежеприготовленного риса, с лёгкими ореховыми нотками и тонким дымным оттенком, будто лепёшки только что сняли с углей. Лепёшка лежала на ладони — плотная, но податливая, с золотисто‑коричневой корочкой, хрупкой на изломе. Поверхность слегка блестела от капель растительного масла, а при надавливании подушечками пальцев ощущалась упругая, почти шелковистая текстура мякиша. Танджиро отломил кусок — раздался приятный хруст поджаренной корочки, а внутри открылось нежное, воздушное содержимое, сохранившее пар и тепло приготовления. Он медленно разжевал первый кусочек. Вкус раскрывался постепенно: сначала — лёгкая солоноватость, затем — глубокая, насыщенная рисовая сладость, оттенённая дымными нюансами. Текстура менялась во рту: хрустящая корочка рассыпалась в мелкую крошку, а мягкий внутренний слой плавно обволакивал язык, даря ощущение сытости и уюта. На мгновение Танджиро закрыл глаза — и перед внутренним взором всплыл образ кухни их старого дома. Он словно снова увидел мамину улыбку, когда она выкладывала только что испечённые лепёшки на бамбуковый поднос. «Ешь, пока горячие, — говорила она, — в них вся сила земли и нашего очага». Её руки, умелые и нежные, всегда знали, как придать простой еде особенный вкус — ту самую ноту заботы, которую нельзя повторить, лишь почувствовать. Танджиро сглотнул — воспоминание было таким живым, что на миг показалось, будто мама сейчас окликнет его из‑за спины. Он открыл глаза, возвращаясь к реальности, и сделал глоток родниковой воды — прохладной, с едва уловимой сладостью горных источников. Свежесть воды подчеркнула насыщенность лепёшки, оставив после себя чистое, освежающее послевкусие. Позавтракав, он некоторое время сидел, наблюдая за спящим братом. Нэдзуми лежал неподвижно, укрытый пледом с узором карпов кои. Его дыхание было ровным, но лицо оставалось бледным, а на лбу всё ещё лежала та самая тревожная складка. Решив, что брату нужно как следует отдохнуть, Танджиро поднялся и отвернулся, направляясь к выходу из пещеры. В этот момент Нэдзуми резко вздрогнул во сне — тело судорожно напряглось, пальцы впились в ткань пледа, а с губ сорвался приглушённый, почти звериный стон. Голова метнулась в сторону, будто он пытался убежать от чего‑то страшного, невидимого глазу. На мгновение веки дрогнули, обнажив белки глаз, а затем он снова обрёл неподвижность, лишь грудь вздымалась чаще, выдавая внутреннее смятение. Но Танджиро уже не видел этого: его взгляд был устремлён вперёд, к утреннему свету. «Он очень устал», — подумал Танджиро. Вчерашний день дался обоим нелегко, а для Нэдзуми — особенно. Тогда в голове снова всплыла вчерашняя идея: корзина с плотной крышкой. Если удастся её сделать, они смогут двигаться днём, не рискуя здоровьем Нэдзуми. «Нужно найти материалы. Может, у пахарей на полях есть что‑то подходящее — лоза, крепкие прутья…» Танджиро вернулся в пещеру, достал из рюкзака клочок бумаги и угольный карандаш. Аккуратным, чётким почерком вывел:

***

Нэдзуми, Я ушёл на поиски материалов для корзины. Хочу сделать прочную корзину с плотной крышкой — тогда мы сможем передвигаться днём, и тебе не придётся прятаться от солнца. Представь: ты будешь сидеть внутри, надёжно укрытый от лучей, а я смогу нести тебя. Так мы сэкономим время — не придётся ждать сумерек, чтобы тронуться в путь. Ищу лозу или гибкие прутья: они крепкие и достаточно эластичные, чтобы сплести надёжную конструкцию. Если найду подходящий материал, постараюсь сразу начать работу, чтобы вернуться с готовым решением. Вернусь до полудня. Вход в пещеру прикрыл нашей самодельной дверью — так никто не заглянет, и внутри сохранится тепло. Не волнуйся и постарайся ещё немного поспать. Ты очень устал, тебе нужен отдых. Я всё сделаю, чтобы мы смогли продолжить путь. Танджиро

***

Записку он положил на самый видный камень у лежанки, чтобы Нэдзуми сразу её заметил. Затем осторожно задвинул самодельную дверь из веток и направился к полям — туда, где уже виднелись фигуры ранних работников. По пути он ещё раз обернулся на пещеру, спрятанную среди зарослей, и тихо прошептал: «Скоро вернусь».

***

Сон

***

Нэдзуми падал. Нет — его затягивало. В чёрную бездну. Ни верха. Ни низа. Только холод. Пронизывает. До костей. До сердца? Есть ли оно ещё?.. Шёпот. Сначала — дуновение. Потом — какофония. Голоса. Много. Кричат. Смеются. Рыдают. Угрожают. На разных языках. Не разобрать… «Где я?! Кто вы?! Прекратите!..» Мысли — звери. Бьются. О стену. Нет рук. Не закрыть уши. Нет голоса. Не закричать. Хаос. Гул. Разъедает разум… Это не я. Это не моё. Кто подумал? Где голос?.. Снежинки кружатся в воздухе, падают на шарф. Она идёт по зимней улице, улыбается — и вдруг слышит знакомый голос: «Эй, подожди!» Оборачивается — но лицо расплывается, словно в тумане. Воспоминание обрывается… Силуэты. Из тьмы. Кружатся. Приближаются. Отдаляются. Тени. Копии. Мудзан. И ещё. И ещё. Десятки. Сотни. Глаза — красные, как раскалённые угли. Улыбки — лезвия. Смеются. Шепчут. Когтистые пальцы тянутся… — Ты мой… Ты уже не человек… Ты — демон… Твоя судьба — служить мне… Внутри — шевеление. Капля крови. Растёт. Ползёт по венам. Чужое. Не моё. Шепчет. Сила. Величие. Власть. Боль. Разрывает… Сила. Величие. Власть. Мёд на языке. Привкус железа… Образы. Тьма. Лишь тьма. Но в ней — очертания. Семья. Мама. Папа. Старший брат. Младшие братья. Сестрёнка. Они стоят, смотрят — в их глазах любовь, доверие, тепло. Мама протягивает руки, папа кивает с одобрением, старший брат улыбается, младшие братья машут, сестрёнка смеётся… Нэдзуми делает шаг к ним — и всё рушится. Лица искажаются. Глаза наливаются кровью. Улыбки превращаются в оскалы. Из глоток вырывается звериный рык. Они падают — один за другим. А он… Он поднимает руки — и видит когти. Острые, чёрные, словно выкованные из ночи. Это не оружие, взятое извне. Это он. Его новая суть. Его проклятие. Мои когти. Мои. Они кажутся одновременно чужими и родными — как вторая кожа, как дыхание, как биение сердца, которого больше нет. Тёплый плед. На экране — Наруто. Хруст чипсов со вкусом краба. Она смеётся над очередной выходкой героя, откидывается на подушку. Уют. Спокойствие. Всё исчезает в мгновение… Кровь. Она появляется из ниоткуда — алая, густая, стекает по когтям, падает на невидимый пол, растекается лужами. Нэдзуми чувствует её запах — металлический, душный, пьянящий. Он хочет отпрянуть — но тело не слушается. Оно хочет. Образы сменяются: вот он рвёт плоть, вот его когти впиваются в чью‑то грудь, вот кровь брызжет на лицо, обжигая холодом. Это не чужие смерти — это его деяния. Его природа. Его судьба. Страх. Сковывает. Душит. Сердце — разорвётся. Сознание — трещит. Воля — слабеет. Внутри — тёмное. Голодное… Паника. Волны. Сбивает дыхание. Мысли — путаются. Бежать — некуда. Кричать — нет голоса. Спрятаться — нет укрытия. В глазах темнеет. По щекам сами собой катятся слёзы — холодные, горькие. Они оставляют мокрые дорожки, жгут кожу, словно кислота. Он пытается их стереть — но вместо рук лишь когти. Когти, которые уже стали его частью. «Нет! Это не я! Я не хочу! Я не могу…» Аплодисменты. Свет софитов слепит глаза. Она стоит на пьедестале, сжимает в руках награду. Гордость. Радость. Победа. Образ тает, растворяется в темноте… Злость. Вспышка. Искра. «Это не я! Это не правда!» Сила. Слабая. Дрожащая. Но — моя… Печаль. Свинцовое облако. Тяжёлая. «Я убил их… Я убил свою семью…» Слёзы. Жгут щёки. Боль. Настоящая. Человеческая… Каждая капля — как осколок стекла, вонзающийся в душу. Он не пытается их остановить. Пусть текут. Пусть смывают хоть часть этой тьмы. Муки. Разрывают. Страх. Гнев. Скорбь. Отчаяние. Клубок. Не разорвать. Сломан. Разорван. Но — боль. Моя боль. Не навязанная… Время? Нет времени… Тонкая ткань эльфийской мантии. Зеркало отражает образ: заострённые уши, изящные линии костюма. Она поправляет парик, проверяет детали косплея. Вдох — и она уже не она, а персонаж из мира Толкина. Мгновение — и видение исчезает… Возвращение. Образы. Сцены. Повторяются. Но — не поддаюсь. Цепляюсь. За злость. За печаль. За боль. Они — мои… А если… Если это не кошмар? Если правда? Если я уже стал им? Если нет пути назад?.. Нет. Удар молнии. «Это сон. Это кошмар. Это не правда». Слова — солнце. Внутри — человеческое — расправляет крылья… Надежда. Слабая. Но — неукротимая… «Я не сдамся. Я не стану его рабом. Это моя жизнь. Мои воспоминания. Я защищу то, что осталось от меня. Даже если это сон». Стол, заваленный книгами. Экран компьютера с японскими иероглифами. Она склоняется над текстом, сверяет перевод, делает пометки. Тишина. Сосредоточенность. Внезапный порыв ветра — и всё гаснет… Борьба. Сначала — едва ощутимо. Словно лёгкий толчок в груди. Мысль: «Я здесь». Она мерцает, как угасающая свеча. Но он цепляется за неё. Ухватывает обеими руками — даже если вместо рук когти. Даже если руки больше не его. Потом — волна. Резкая, горячая. Злость. Не слепая ярость, а холодная, чёткая. «Это моё тело. Это мой разум. Это моя душа». Каждое слово — удар молота. Каждое слово — гвоздь, вбиваемый в стену между ним и тьмой. Он вспоминает. Не образы — ощущения. Тепло маминых рук. Звук папиного смеха. Взгляд старшего брата, полный гордости. Смех младших. Улыбку сестрёнки. Эти чувства — якоря. Они держат его на краю бездны. «Вы — не я. Вы — не моя судьба». Голос звучит тихо, но твёрдо. Он повторяет это снова и снова. Как заклинание. Как молитву. Как приказ самому себе. Воспоминания. Танджиро. Улыбка. Голос. «Я буду рядом». Эти слова — опора. Они дают силы встать. Дать отпор. Он чувствует, как внутри разгорается огонь. Не разрушительный, а согревающий. Не тьма, а свет. Цепь. Невидимая. На Мудзана. Сжимается. Сковывает. Он тянет её — медленно, упорно. Каждый рывок — капля воли. Каждый рывок — шаг к свободе. Мысли. В кулак. В порядок. В строй. Он выстраивает их в линию, как солдат перед битвой. «Я — Нэдзуми. Я помню. Я чувствую. Я борюсь». Последний рывок. Клетка. Прочная. Непробиваемая. Из решимости. Он запирает тьму внутри. Замуровывает её глубоко. Где она не дотянется. Где она не сможет шептать. Где она не сможет лгать. Мир вспыхнул белым.

***

Свет медленно рассеивался, словно тонкая дымка утреннего тумана над рекой. Нэдзуми ощутил под ногами мягкую траву, прохладную и упругую. Воздух наполнял нежный аромат цветущих растений — сладковатый, с лёгкой терпкостью, будто смесь сакуры и полевых трав. Он огляделся. Вокруг расстилался удивительный лес — не мрачный и пугающий, как прежде, а светлый, почти сказочный. Солнечные лучи пробивались сквозь листву высоких деревьев, рисуя на земле причудливые узоры из света и тени. Где‑то вдалеке слышался мелодичный звон ручейка, а в кронах перекликались невидимые птицы, выводя нежные трели. Впереди, на небольшой поляне у кромки леса, стоял дом. Не причудливая круглая постройка, а строгий квадратный особняк в традиционном японском стиле Нэдзуми сделал несколько шагов вперёд, и с каждым движением тревога отступала, растворяясь в безмятежной красоте. Он подошёл к особняку и коснулся раздвижной двери — та легко скользнула в сторону. Внутри было просторно и светло. Пол из полированного дерева блестел, отражая солнечные лучи. В центре комнаты стоял низкий столик, рядом — подушки для сидения. Чистая бумага сёдзи пропускала мягкий рассеянный свет. Он подошёл к окну. За стеклом цвела сакура, солнце ласкало листья, ветер играл с лепестками. Всё было таким настоящим, таким живым. Нэдзуми опустился на пол, прижался спиной к тёплой деревянной стене. Напряжение покидало тело: мышцы расслабились, дыхание выровнялось, сердце забилось ровно и спокойно. Закрыл глаза. В голове — светлая, умиротворяющая тишина. Как пауза между нотами в любимой мелодии. Как миг перед рассветом. Где‑то вдали раздался звон колокольчика мягкий, успокаивающий, как колыбельная. Нэдзуми улыбнулся. Теперь он знал наверняка: пока он помнит, кто он, тьма не сможет его поглотить. Он глубоко вдохнул аромат цветущей сакуры. Этот запах — как обещание. Как клятва самому себе: «Я буду бороться. Я буду помнить. Я буду жить». Солнце поднималось выше, заливая сад и дом золотым светом. Нэдзуми вышел в сад, ступил на каменную дорожку, ведущую к сакуре. Каждый шаг давался легко. Подойдя к дереву, он коснулся нежной ветки. Лепестки скользнули по ладони — мягкие, невесомые. В этот момент он почувствовал: это место — не просто убежище. Это — его душа. Его истинная сущность. Его дом. Он сел под сакурой, закрыл глаза и погрузился в тишину. Слышал биение сердца, дыхание ветра, шёпот листьев. Слышал жизнь. И вдруг — резкий зов. Не угроза, а притяжение. Невидимые силы потянули вглубь леса... Нэдзуми неосознано поднялся... И...