Седьмое чувство / The Seventh Sense

Мы бежим вместе. Мы движемся одновременно и бок о бок: обувь стучит по тротуару, тела прорезают тени, ноги горят. Мне нравится смотреть, как ты бежишь. Ты делаешь это так редко, что в этом есть определенная ценность новизны, но в основном потому, насколько поразительным ты выглядишь. Внутри тебя словно что-то воспламеняется, и ты просто бросаешься вперед, несмотря на то что всегда двигаешься очень грациозно. Почти балетно. Гибко и плавно, с мощной силой в бедрах, совсем как у скаковой лошади, с пружинистой энергией, за которой впечатляюще наблюдать, но, согласно твоим словам, это всего лишь стратегия, помогающая тебе двигаться быстрее. И так и есть: ты быстр. Быстрее меня, хотя и совсем немного — никогда не опережаешь больше, чем на несколько шагов. Эта общая скорость опьяняет, и на несколько секунд я закрываю глаза, одна нога летит впереди другой, а порывы воздуха обдувают мое лицо. От мерцания уличных фонарей тени пульсируют, словно в них прячутся фигуры, и я снова открываю глаза как раз вовремя, чтобы они меня поглотили. Над головой луна — словно кусок яркой кости в небе: сверкающий срез серебра, который омывает тебя металлическим отливом и делает твое лицо бледным, как у призрака, за исключением единственной полоски черной крови на скуле. Две темные дыры вместо глаз и черты лица, высеченные и отшлифованные, как средневековая посмертная маска… ты выглядишь зловеще, но меня это не особенно волнует, потому что я знаю, что выгляжу так же. Мы ведь действительно одинаковые, не так ли? Всегда были такими. Подобное к подобному. Увидев, как ты резко поворачиваешь, я тоже быстро сворачиваю, с радостью полагаясь на твое знание местности, которое гораздо лучше моего. Обычно мы достаточно умело остаемся незамеченными, чтобы в побеге не было необходимости, но сегодня все иначе, потому что что-то пошло не так. Я уже подозревал, что такое может произойти. Серийный убийца на свободе всегда доводит город до безумия, поэтому, естественно, присутствие полиции удваивается… и достаточно одного человека, чтобы увидеть то, чего им не следует. Если бы это зависело от тебя, все было бы быстрее и гораздо более смертоноснее, но я отказываюсь причинять вред невинному человеку, просто выполняющему свою работу. И поэтому — мы бежим. Это было простое решение, потому что он не видел наших лиц, но в глубине души я знаю, что однажды удача может закончиться, и я буду вынужден выбирать между относительной ценностью нашей свободы и чужой жизнью. Иногда я даже пытаюсь представить это, взвешивая одно против другого, как богиня правосудия на своих весах. Меня преследует мысль, что когда наступит этот момент, я сделаю неправильный выбор, хотя я все еще не до конца уверен, какой же вариант правильный. Но, по крайней мере, этот день не сегодня. Когда-нибудь, возможно… но не прямо сейчас. — Невинный, — повторил ты, когда я в первый раз сказал тебе о своем правиле. — Уилл, ты иногда такой затейливый. Почему бы просто не прочесть Клятву верности и не погреться в лучах собственной праведности? — в твоем тоне смешались веселье и недоверие, и я помню, как поморщился от того, насколько это было раздражающе. — Вина и невиновность — такие устоявшиеся концепты, — добавил ты, наклонив бокал в мою сторону, словно предлагая тост. — Но видишь, насколько сама мораль всегда относительна? Мы должны отделять значение фактов от значения ценностей. — Должны ли мы? — сарказм в моем голосе был достаточно очевидным, чтобы сокрушить глыбу гранита, но даже этого было недостаточно, чтобы остановить тебя. Этого было даже близко недостаточно. — Естественно, — ответил ты. — Конечно, должны, — к тому моменту я перестал смотреть на тебя, но все еще слышал улыбку в твоем голосе. — Почему бы и нет? В конце концов, ни одна точка зрения не является всей правдой. С твоей точки зрения все было так просто, но я все равно отказывался отступать — и, к моему значительному удивлению (и, без сомнения, к твоему тоже), ты сдался первым. Признаться, ты никогда не был благосклонен к этой идее и много времени проводишь в жалобах на то, что я пытаюсь превратить тебя в какого-то народного мстителя. Обычно за этим следует презрительное фырканье — возможно, даже откровенно хмурое выражение лица, если ты особенно раздражен, — но очевидного возмущения оказалось недостаточно, чтобы помешать тебе уважать мои предпочтения. Это лишь один из многих компромиссов, на которые нам пришлось пойти, хотя, по правде, я не знаю, чем ты занимаешься, когда один, и я принял решение никогда не спрашивать об этом. Уверен, это тебя разочаровывает: думаю, тебе бы очень хотелось, чтобы я тебя об этом расспросил. Но твои стандарты ценности настолько пугающи и произвольны, что любая попытка совместить их с моими остается на шаг дальше, чем я готов зайти. В этом смысле ты являешься настоящим парадоксом, потому что у тебя есть свой моральный кодекс — просто он не похож ни на какой другой. Однако он существует, я знаю, что существует. В своем собственном разуме ты никогда не видел себя злодеем. Ты останавливаешься, быстро поворачиваешь голову, словно лев, принюхивающийся к воздуху, прежде чем прислониться к стене, засунув руки в карманы. Ты словно турист, остановившийся полюбоваться видом, и контраст между непринужденной позой и безотлагательностью ситуации настолько сюрреалистичен, что я чувствую, как мои губы дергаются от абсурдного желания рассмеяться. Ты ловишь мой взгляд и мрачно улыбаешься, когда из переулка доносится топот ног, сопровождаемый бурей мужских голосов, кричащих по-итальянски. Твоя сфинксоподобная улыбка тут же становится шире, и я откидываю голову на кирпичную стену и делаю глубокий вдох, размышляя, действительно ли сегодняшняя ночь будет той самой — если эти шаги пойдут налево, а не направо, и заставят меня сделать выбор, который я не доверяю себе делать. «Один вдох и один выдох, — дико думаю я. — Хитрость в том, чтобы продолжать дышать». Шум становится все громче и громче по мере того, как они приближаются к переулку, но в конечном итоге ничего не происходит, и они все же проходят мимо нас: ничего не значащий хаотичный грохот звуков и ярости, который постепенно растворяется в ночи. Напротив меня твои глаза блестят в темноте, и я сразу понимаю, как ты разочарован тем, что тебе отказали в стычке. Я делаю еще один вдох, затем склоняю голову, позволяя воздуху вырваться обратно длинным потоком облегчения. По иронии судьбы, только сейчас, когда опасность миновала, мой мозг и тело воссоединяются, и вся сила произошедшего обрушивается на меня тошнотворной волной адреналина, уколом молочной кислоты в каждой мышце и ощущением, что легкие вот-вот лопнут. Лопающиеся легкие… это такое странное выражение. Возможно ли это вообще? На несколько секунд мои мысли начинают блуждать, когда я думаю о том, что бы произошло, если бы это действительно случилось — как бы это выглядело и ощущалось? Они бы медленно вздохнули и погрузились в себя, сдуваясь, словно уставшие воздушные шары, или же разорвались бы на части, брызжущие и зрелищные, как алое стекло? Твоя же грудная клетка поднимается и опускается немного быстрее обычного, но в остальном ты выглядишь пугающе спокойным: застывшим и неподвижным, как живое чучело или какой-то зловещий музейный экспонат, который может ожить без предупреждения. Контраст между нами разителен, но это осознание успокаивает меня, потому что я знаю, что никогда не хотел бы быть таким же бездушным, как ты. Я помню, как ты спросил меня об этом несколько лет назад — другая версия тебя, говорящая с другой версией меня. «Твое сердце билось чаще, когда ты его убивал?» Подразумевалось, что учащенное сердцебиение — признак слабости, потому что с твоим такого никогда не бывало: это определяло страх, и мне следовало бы стремиться к некой мрачной безмятежности перед лицом смерти и кровавой бойни. Но мое учащенное сердцебиение и пульсирующая кровь — это напоминание о том, что я не воспринимаю свои действия как норму: символ, за который можно цепляться, показывающий, что меня пока не поглотила та разновидность пустоты, которой я всегда боялся. Однажды я читал что-то об этом. Не помню точно, где, но с тех пор эта мысль запечатлелась у меня в памяти: «тот, кто сражается с чудовищами, должен быть осмотрительным, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты слишком долго вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя» Вероятно (несомненно) это было как-то связано с тобой, ведь где еще я мог бы найти такую строчку? Но ты знал так же хорошо, как и я, что чудовища, которых я преследовал, в конечном итоге были уничтожены тем, чем они были — разница была в том, что ты очень рано решил, что не хочешь видеть меня уничтоженным таким же образом. И поэтому со мной такого не случилось: и, если подумать, с тобой тоже. Но, в то время как у тебя есть свои способы сопротивления бездне, мое учащенное сердцебиение остается обнадеживающим признаком моего — буквально последним вздохом человечности. Я снова прерывисто вздыхаю и наконец открываю глаза. Я вижу, как ты смотришь на меня своим привычным неподвижным, немигающим взглядом, поэтому я делаю жест рукой, давая понять, что хочу остаться здесь еще немного, чтобы убедиться, что горизонт чист. Ты согласно киваешь, а я киваю тебе в ответ, прежде чем прислониться к кирпичной кладке. Все это подтверждается без единого звука, и это напоминает мне о нашей необъяснимой способности общаться друг с другом, не произнося ни слова. На самом деле, в параллельной вселенной это могло бы даже принести нам что-нибудь на шоу "America’s Got Talent", потому что мы в этом действительно хороши. Чтобы доказать это, я иронично усмехаюсь, словно извиняясь за ситуацию, а ты кривишь губы в улыбке, показывая, что все в порядке. Технически, конечно, я ничего не сделал, но я все равно чувствую определенную ответственность, учитывая, что именно я выбрал сегодняшнюю цель. На самом деле, это почти всегда я (хотя ты иногда предлагаешь варианты), и весь процесс почти невероятно ужасный. Я имею в виду, что это полнейшая ебанутость, возведенная до поистине эпического уровня: перебирать вырезки, доски объявлений и заявления на условно-досрочное освобождение за утренним кофе — точно так же, как другие пары просматривают рекламные брошюры. «Что думаешь насчет этого? — спрашиваю я, когда замечаю что-то многообещающее. — А как насчет него?» Мои критерии довольно просты — эти люди должны совершить что-то достаточно плохое, чтобы заслужить это, — и в большинстве случаев ты соглашаешься с моим выбором, хотя я до сих пор понятия не имею, каковы твои собственные критерии. Возможно, ты отвергаешь их, потому что они не представляют достаточной сложности? На самом деле, это почти наверняка так, потому что я помню, как однажды поддразнивал тебя, говоря, что твоя привычка выбирать своей целью музыкантов и арт-дилеров означает, что ты не настоящий хищник, и подозреваю, что это обвинение тебя задело и вызвало желание доказать, что я ошибаюсь. — О, просто расслабься, можешь? — сказал я в конце концов. — Ты же знаешь, я пошутил, — хотя, думаю, это ничего не изменило: для тебя подобные темы — не повод для смеха. И, конечно же, ты вернулся к этому через несколько дней, выжидая и обдумывая до тех пор, пока я меньше всего этого ожидал, и ты не смог взять мое лицо в руки и пристально посмотреть на меня одним из своих самых испепеляющих взглядов. — Конечно, люди должны быть высшими хищниками, — сказал ты. — Мы находимся на вершине иерархии природы. На вершине так называемой пищевой цепи, — затем ты одарил меня одной из своих тревожащих улыбок и наклонился вперед, чтобы легко провести губами по краю моей челюсти. — Итак, на вершине пищевой цепи находятся люди… — добавил ты, а затем просто замолчал и снова улыбнулся. Ты так и не закончил мысль, но, конечно, тебе это и не нужно было, потому что я уже точно знал, о чем ты думаешь. Ты имел в виду: «А на вершине людей я. Я… а теперь и ты».

***

Мы возвращаемся в квартиру вскоре после 23:00, держась за руки и то появляясь, то исчезая в тени, прежде чем молча проскользнуть внутрь. Отчасти мы молчим чтобы не тревожить соседей, но в основном это знак взаимного согласия, потому что нам просто незачем разговаривать. Может, и стоило бы, но нужды нет — никогда не возникает необходимости обсуждать то, что мы сделали. Закрывание двери ощущается последним барьером между нами и остальным миром, но когда я поворачиваю ключ и пытаюсь включить свет, ты хватаешь меня за запястье, чтобы остановить. Твое лицо — жуткая светотень во мраке, и я не могу отделаться от мысли, что ты, кажется, вообще не моргаешь, и насколько это зловеще, потому что так неестественно. Ты как змея или какая-то другая рептилия: непреклонно хладнокровная, непоколебимая и всегда готовая к прыжку. Аналогия уместна, но я все равно никогда не произнесу ее вслух. По правде, у тебя не так уж много чувств, которые можно задеть, но я не могу представить, что тебе бы понравилось, что даже сейчас я порой на подсознательном уровне чувствую тревогу рядом с тобой. — Отпусти меня, — говорю я теперь, наполовину забавляясь, наполовину раздражаясь. — Что с тобой? Я не собираюсь стоять здесь в темноте. На твоем лице все еще осталась та полоска крови. Я вытираю ее рукавом, но даже тогда ты не отвечаешь. Вместо этого ты просто делаешь шаг вперед, потом крепче сжимаешь мое запястье, и только когда я как следует разглядываю выражение твоего лица, я наконец понимаю, что происходит. И вот тогда мне приходится сопротивляться желанию ухмыльнуться, потому что я действительно должен был догадаться раньше — на самом деле, если бы не вся эта беготня, я бы почти наверняка догадался. Но, размышляя об этом сейчас, становится совершенно очевидно, что тебя вот-вот настигнет один из твоих собственнических приступов, а это значит, что в течение следующего часа или около того все будет очень напряженно. Поначалу такие эпизоды случались часто, но сейчас это происходит реже — вероятно, потому что ты привык к моему присутствию и стал увереннее, что я не собираюсь бросать тебя. Но тебе так и не удалось полностью от них избавиться, поэтому, когда это все же случается, ты выкладываешься на полную в том, что по сути является желанием доминировать и овладевать мной. Как будто тебе нужно доказать самому себе мою готовность быть с тобой, и это на самом деле нечто первобытное. Почти примитивное: тщательно контролируемая свирепость с намеком на опасность, скрытой прямо под поверхностью. В каком-то смысле это напоминает мне бездумное состояние жажды, которое подталкивает животных к течке, потому что это как будто рассудком и разумом на мгновение пренебрегают, а затем превращают в ненасытную потребность выживания — быть востребованным, потребленным и принадлежащим. Когда это случилось в первый раз, я немного испугался, но теперь, когда я понимаю причины, меня это уже не тревожит. На самом деле, из нас двоих именно тебе, похоже, приходится сложнее всего, потому что впоследствии ты всегда кажешься таким отстраненным и застенчивым (по крайней мере, по твоим меркам, которые, надо признать, довольно высоки). Думаю, это потому, что ты так очевидно сожалеешь об утрате контроля над собой, и я обнаружил, что лучший способ справиться с тобой — быть предельно покорным и ласковым, чтобы ты понял, что я знаю, что нужен тебе, и не вижу проблем в том, чтобы ты это демонстрировал. К этому времени тебе уже удалось прижать меня к стене, намеренно используя свой рост и силу, чтобы загнать меня в угол. Странно думать, что когда-то я так боялся, когда ты делал подобное. Теперь же я просто нахожу это раздражающим (и, если говорить честно, более чем забавным, учитывая, насколько это перебор). И я также знаю, что тебе нравится то, что когда бы это ни происходило, я отказываюсь уступать, несмотря на то что мои шансы одолеть тебя весьма ограничены. «Ты всегда выглядишь таким упрямым, — сказал ты однажды. — Как ты сутулишься — в тебе прямо-таки написан вызов». Ты подразумевал, что находишь тщетность моего сопротивления довольно очаровательной — тем не менее, ты, по-видимому, все же понимаешь границы дозволенного и никогда не пытаешься подтолкнуть меня слишком далеко. Но в то же время, конечно, тебе и не нужно этого делать, потому что ты также знаешь, что я больше не захочу от тебя отбиваться. К настоящему моменту я уже слышу твое дыхание во мраке — какое оно тихое и резкое — и легкий шорох пальто, когда ты крадешься ближе ко мне. Это неопределенно тревожно, но я был к этому готов, потому что ключевая особенность таких приступов — это то, насколько молчаливым ты становишься. На самом деле, тишина тянется так долго, что начинает казаться давящей, но, хотя мне и хочется сделать что-то, чтобы ее нарушить, я не могу придумать, что сказать. Вот только оказывается, что это не имеет значения, потому что прежде чем я успеваю начать действовать, твоя рука уже вплетается в мои волосы, и ты ищешь мои губы, чтобы поцеловать. Это так дико и собственнически, что похоже не на обычные объятия, а скорее на сбрасывание последних слоев расстояния перед тем, как один человек сольется с другим, и странным образом помогает мне понять, почему ты черпаешь такой чувственный пыл из еды, поскольку ее язык, безусловно, соответствует. Голод. Вожделение. Потребление. Жажда. Аппетит. Когда я запутываюсь пальцами в твоих волосах, ты издаешь звук, похожий на рычание, а затем снова прижимаешься губами к моим, пронзая языком мой рот, в то время как я вжимаюсь в тебя и представляю, что могу почувствовать, как твое сердце пульсирует рядом с моим. На самом деле, думаю, могу. Уверен, что могу… яростно, пылко и по-настоящему живо. Ты повторяешь мое имя, изящно растягивая каждую букву, словно смакуя их звучание, прежде чем опустить голову и вдохнуть у моего горла. Ты бормочешь себе под нос на иностранном языке — такое часто случается, когда ты в таком настроении, и я всегда предполагал, что это способ позволить себе потерять контроль, сохраняя при этом некоторую конфиденциальность, потому что я не понимаю, что ты говоришь. Но я все же раскусил тебя. Однажды я попытался загуглить фонетическое звучание некоторых слов, и хотя мне так и не удалось найти полный перевод, нет никаких сомнений в том, что многоязычные варианты слова «любовь» встречаются регулярно. Помня об этом, я ненадолго отстраняюсь, чтобы обхватить твое лицо, поглаживая большим пальцем твою челюсть, а затем слегка улыбаюсь. Это мой способ сказать тебе, что я понимаю, что тебе нужно, — и меня все устраивает, — и ты на несколько секунд встречаешься со мной взглядом, выражая свою признательность, прежде чем быстро вернуться в Режим Контроля: подхватываешь меня на руки (твоя ладонь опускается на мой затылок, чтобы защитить его от удара), а затем грубо швыряешь на пол. Я издаю удивленное «уф», когда ты обрушиваешься на меня, после чего следует период неистового стягивания одежды друг с друга — включая звук рвущейся ткани, когда на моей рубашке ты теряешь терпение и практически срываешь ее — прежде чем ты наконец отпускаешь меня и откидываешься назад на пятки. Я слышу свои задыхающиеся вдохи в темноте, и мои глаза зажмурены, хотя я не помню, чтобы закрывал их. Прошло всего несколько минут, а интенсивность происходящего уже приближается к ошеломляющей, хотя, без сомнения, оно и к лучшему. Неудивительно, что ты так ценишь этикет и границы — это, безусловно, увеличивает удовольствие от их разрушения. Подходяще вовремя слышится звук бьющегося стекла, поскольку мы что-то сбили, и хотя я не знаю, что именно, мне все равно. — Уилл, — резко говоришь ты. — Я жду. Пожалуйста, не заставляй меня просить дважды. На несколько секунд я искренне озадачен, пока не осознаю, что ты сказал мне раздвинуть ноги, а я настолько отключился, что проигнорировал тебя. Твой тон очень суров, хотя невозможно понять, искреннее ли раздражение. Подозреваю, что, скорее всего, нет. Честно говоря, когда ты этого хочешь ты такая королева драмы — я приоткрываю глаза и хмурюсь, безмолвно предупреждая тебя не переусердствовать. Ты наклоняешь голову в столь же молчаливом согласии (наиболее близком к настоящему извинению, на которое ты когда-либо был способен), затем скользишь губами по моему лбу, прежде чем поднять мою руку ко рту, чтобы лизнуть мою ладонь. Ты чередуешь нежное покусывание зубами с круговым движением языка по кончикам моих пальцев, и я слегка вздрагиваю, затем запрокидываю голову назад, намеренно открывая горло в знак того, что ты прощен за то, что вел себя как старый властный ублюдок, и тебе дано разрешение продолжать. В ответ ты тут же снова гладишь мое лицо — касаешься нижней губы, ласкаешь подбородок — однако вскоре теплая рука начинает скользить по моему горлу, вниз по ребрам, а затем, наконец, ведет по талии, потирая мои бедра легчайшими маленькими кругами. Мое дыхание тут же сбивается, поэтому ты снова бросаешься вперед, чтобы открыть мой рот языком, нежно толкаясь и поглаживая его внутри, пока я не начинаю дрожать и издавать тихие хриплые стоны (смущающе, но неизбежно). На самом деле, я так завожусь, что испытываю искушение потянуться вниз и подрочить — и, наверное, я бы так и сделал, если бы не тот факт, что я знаю, что когда ты в таком настроении, ты ни за что мне не позволишь. Следует признать, не то чтобы ты когда-либо рад этому, потому что всегда безумно ревнуешь при мысли о том, что я наслаждаюсь своим телом и получаю от этого удовольствие без твоего непосредственного участия. Я действительно думаю, что ты бы вообще запретил мне дрочить, если бы считал, что тебе это сойдет с рук. В качестве компромисса ты часто просишь меня сделать это перед тобой, и хотя я и испытывал искушение отказаться из принципа, с некоторых пор я обнаружил, что мне это нравится достаточно, чтобы время от времени потакать тебе. Я не всегда соглашаюсь, но когда это случается, то обычно это происходит, когда я лежу у тебя на груди, и ты обнимаешь меня, и все время изо всех сил стараешься координировать процесс: даешь указания, как двигаться и какие звуки издавать, а затем приказываешь мне повторять твое имя снова и снова, когда я начинаю кончать. Я втайне мысленно улыбаюсь из-за того, каким чрезмерно напряженным ты всегда умудряешься быть. То есть, ты действительно такой — это на самом деле довольно умилительно. К этому времени ты снова стоишь передо мной на коленях, без сомнения, готовясь сделать бог-знает-что, но, несмотря на близость, тот факт, что мы не соприкасаемся, создает ощущение, что ты очень далеко. Мне это не нравится. Я вслепую тянусь в темноту, чтобы поймать тебя за руку и вцепиться в нее: настойчиво, обожающе и так влюбленно, что я едва могу думать. Ты наклоняешься, снова целуешь меня, и на несколько секунд я чувствую, как твой член прижимается ко мне. О господи, ты такой твердый… Я не знаю, как ты можешь ждать еще дольше. На самом деле, предвкушение настолько сводит меня с ума, что когда я чувствую, как ты плюешь на мою задницу, я окончательно теряю контроль и в итоге прикрываю лицо рукой гораздо более драматично, чем планировалось. Ты издаешь успокаивающий звук сквозь зубы, а затем нежно массируешь ободок скользкой подушечкой большого пальца, поглаживая и растирая, уговаривая меня расслабиться, даже не толкаясь внутрь. Я вдыхаю, задерживаю дыхание, а затем позволяю воздуху вырваться наружу тихим стоном, когда ты опускаешь голову и начинаешь облизывать меня плоской стороной языка. Это чередование медленных облизываний, дразнящих поцелуев и долгих томных ласк — но только когда мои ноги начинают дрожать, а я начинаю издавать неистовые задыхающиеся звуки, ты сужаешь кончик до достаточно твердой точки, чтобы прорваться сквозь сжатые мышцы и по-настоящему раскрыть меня. Все мое тело напрягается, и я слышу, как выдыхаю: — О, Ганнибал, ох. Ох, блядь, — в отчаянном скандировании, мои глаза расширяются, и я беспомощно хватаю ртом воздух. Неважно, как часто это происходит: я все еще не до конца привык, и эта извивающаяся смесь удовольствия и смущения невероятно ошеломляющая. И, конечно же, ты об этом прекрасно осведомлен, поэтому всегда отвечаешь тем, что делаешь все еще более интенсивным: щедро осыпая мои бедра скользкими от слюны поцелуями, делая еще несколько дразнящих поглаживаний большим пальцем, затем сужая язык во второй раз, чтобы кончиком проникнуть в меня еще глубже. Я издаю близкий к вою звук, затем на мгновение представляю, что кожей чувствую, как ты улыбаешься, прежде чем широко раскрываешь меня обеими руками, зарываешься лицом между моих ног и начинаешь вылизывать меня. Это невероятное ощущение. Блаженное и в то же время стыдное, с твоим влажным, теплым и упругим языком, скользящим внутрь и наружу моей задницы — страстным и чувственным, как будто я нечто восхитительное, чем ты не можешь насытиться. Мой живот влажный от предэякулята, но когда я дергаю бедрами, чтобы добиться большего давления, ты кладешь на них руки, заставляя меня оставаться неподвижным. Я стону еще громче в попытке намекнуть тебе — и ты совершенно игнорируешь меня и продолжаешь вылизывать медленными кругами, исследуя и изучая до тех пор, пока я не чувствую, как кольцо мышц начинает дрожать под твоими губами. — Ох, — выдыхаю я. Мой голос звучит немного отчаянно — это вроде как смущает. Но я ничего не могу с собой поделать, потому что чувствую, как приближаюсь к кульминации — о боже, я так близко — и есть реальная возможность, что я кончу лишь от твоего языка. Мой член практически пульсирует на моем животе, становясь тверже и тяжелее и, кажется, дергается с каждым движением твоего рта, но хотя разочарованный дискомфорт почти невыносим, я знаю, что если я попытаюсь прикоснуться к себе, ты меня остановишь. — Боже, просто трахни меня, можешь? — удается мне выдохнуть. — Что с тобой не так? Чего ты ждешь? Даже говоря это, я знаю, что это бессмысленно, не когда ты в таком настроении — ты дашь мне то, что я хочу, но только когда сам решишь, что хочешь этого, и ни секундой раньше. — Мне нужно… — пытаюсь сказать я, затем стону и прикусываю губу, когда два длинных пальца скользят внутрь меня, выходят почти полностью, затем ждут несколько дразнящих секунд, прежде чем снова погрузиться. Из моего члена тут же изливается еще один поток предэякулята, и ты откидываешься на пятки, чтобы наблюдать за этим, тихо одобрительно вздыхаешь, прежде чем наконец снова опустить голову и провести языком по натянутой, чувствительной коже, растянутой вокруг твоих пальцев. Это безумно приятно, и я не могу перестать извиваться, словно объезжая твои пальцы, почти дико подаваясь вниз, и моя задница сжимается вокруг них с каждым толчком. Я все это время издаю серию прерывистых стонов, а ты наклоняешься и накрываешь мой рот своим, словно пытаясь проглотить их целиком. — О боже. Мне это нужно, — выдыхаю я. Я дергаюсь и дрожу от того, насколько это интенсивно… Не знаю, сколько еще я смогу выдержать. — Мне нужен ты. Пожалуйста. Я нарочно добавляю в голос нотку страдания, словно я искренне расстроен (на самом деле, я немного перебарщиваю — создается впечатление, будто я вот-вот расплачусь). Конечно, это полнейшая чушь, но, к счастью, ты все равно ведешься на это и решаешь хоть раз проявить немного милосердия. Нетерпение или гнев заставили бы тебя мучить меня еще дольше, но годы опыта показали, насколько ты восприимчив к признакам моего огорчения, и я считаю, что нет ничего плохого в том, чтобы время от времени этим пользоваться. Это твоя истинная слабость — одна из немногих, что у тебя есть, — и даже спустя столько лет ты не всегда можешь доподлинно определить, когда я использую ее намеренно, чтобы манипулировать тобой. Я позволяю себе еще одну тайную улыбку: для того, кто широко известен как бессердечный ублюдок, ты на самом деле очень мягкотелый. Затем я лежу совершенно неподвижно и вытягиваю руки над головой, пользуясь паузой, чтобы попытаться восстановить дыхание. Смазки рядом нет, и мы ни за что не оторвемся друг от друга достаточно, чтобы ее найти, но к этому моменту мне уже все равно, больно будет или нет. Я наблюдаю, как ты быстро целуешь меня в бедро, а затем тянешься к своему лежащему на полу пальто. На какой-то странный момент мне кажется, что ты собираешься уйти (и я как раз собираюсь сесть ровно и наорать на тебя), когда я вижу, как ты роешься в кармане, доставая маленькую пластиковую бутылочку. Полагаю, ты, должно быть, припрятал ее немного раньше… без сомнения, ты планировал это у стены переулка, если бы вся эта беготня все не испортила. Словно подтверждая это, ты ловишь мой взгляд и кратко улыбаешься, а затем снимаешь крышку, опускаешься на колени и берешь мой член одной рукой, нежно сжимая головку и наблюдая, как вытекает предэякулят. Я снова стону, а затем для пущего эффекта настойчиво говорю: — Пожалуйста. Теперь я делаю это умышленно, но я знаю, что мольбы всегда сводят тебя с ума, и я обожаю наблюдать, как ты настолько очевидно теряешь контроль над собой. Если бы я спросил, ты бы все отрицал, но я убежден, что это исполнение твоей личной фантазии, которая после многих лет ожидания наконец-то сбылась: идея того, как я лежу под тобой, обнаженный, умоляющий, пригвожденный к месту и отчаянно желающий, чтобы ты меня трахнул. Почти словно прочитав мои мысли, ты наклоняешься, чтобы слизнуть каплю пота с моего плеча, а затем на мгновение зарываешься лицом в мои волосы. — Вот так, — говоришь ты очень низким и напряженным голосом. — Это то, чего ты хочешь, Уилл? Это то, чего ты ждал? Обычно во время секса ты используешь ласковые обращения, но я заметил, что во время таких приступов ты чаще называешь меня по имени. Не уверен, насколько это намеренно, хотя сам факт того, что ты это делаешь, подтверждает мою теорию, что ты разыгрываешь то, чего хотел гораздо раньше. В твоем разуме это, вероятно, происходит на полу твоего кабинета или на кухонном столе, возможно, даже на заднем сиденье твоей машины (на самом деле, нет, не в твоей машине — ты слишком претенциозен для этого… этого никак не может быть). Конечно, ты бы ни за что не назвал меня «любимый» или «дорогой» в то время, поэтому логично, что подобные слова в данный момент вытолкнут тебя из того ментального сценария, который ты сейчас проживаешь. Точно так же, как и то, что ты все еще заставляешь меня лежать на спине, и я знаю, что ты намеренно будешь держать меня в таком положении, чтобы видеть выражение моего лица, пока будешь меня трахать. По-видимому, я всегда сначала выгляжу шокированным, словно не могу осознать, насколько мне это нравится, и легко догадаться, что тебе это так нравится, потому что это напоминание о том, что никто, кроме тебя, никогда не делал со мной ничего подобного. Я издаю громкий согласный стон, несмотря на то что вопрос был совершенно излишним, ведь ты и так точно знаешь, чего я хочу. Честно говоря, я уже почти дрожу от напряжения: задыхаюсь от нетерпения, а затем беспомощно выгибаю бедра, когда ты обхватываешь свой член и трешься об меня его толстой, покатой головкой, предвкушая прямой толчок. Верхняя часть моих бедер все еще влажная от слюны, и я не думаю, что имело бы значение, если бы ты не нашел смазку. Ты сделал меня настолько расслабленным и скользким, что пронзить мое тело будет невероятно легко, почти до неловкости… ты сможешь скользнуть глубоко внутрь без малейших усилий. Ожидание подавляет, и я снова стону, когда ты начинаешь продвигаться вперед с намеренно дразнящей медлительностью: всего по сантиметру за раз — даже меньше. Ровно настолько, чтобы почувствовать, как тугой ободок мышц подрагивает, а затем наконец сдается, когда кончик твоего члена входит внутрь. Когда это происходит, я громко ахаю, и ты улыбаешься, хватаешь меня за волосы и медленно оттягиваешь голову назад до тех пор, пока не обнажается мое горло. Ты уже достаточно близко, чтобы я мог схватить твои плечи, и я так и делаю, цепляясь за тебя, словно все остальное не имеет значения. В любом случае, это правда… все остальное не имеет значения. Мои волосы такие влажные, что начали путаться в ресницах — и ты снова улыбаешься, когда замечаешь это, и тянешься, чтобы откинуть их. А после этого ты просто несколько секунд смотришь на меня в полной тишине, прежде чем наклониться и поцеловать меня, гораздо нежнее, чем прежде, но так же искренне. Я несколько раз бормочу твое имя, но больше ничего не добавляю. В этом нет смысла. Прямо сейчас я хочу тебя больше, чем могу сказать словами, так зачем даже пытаться? Вместо этого я просто зажмуриваюсь, обвиваю ногами твою спину, хватаю тебя за плечи и тяну вниз, покачиваясь бедрами навстречу твоим. Ты в ответ берешь меня за руки, укладывая с обеих сторон моей головы, затем переплетаешь наши пальцы, нежно целуя мои щеки и веки. Когда ты наконец толкаешься вперед, я издаю беспомощное «Ох», а затем зову тебя по имени: движение настолько плавное и легкое, что к тому моменту, как ты полностью погружаешься в меня, я уже так близок к тому, чтобы кончить, что это немного унизительно. Так часто бывает, когда я по-настоящему ошеломлен: одно лишь ощущение проникновения совершенно сводит меня с ума. — О да, — слышу я свой выдох. — Да. Прошло уже больше года… как же так получается, что каждый раз, когда мы вместе, все так же интенсивно, как в первый? В каком-то смысле это почти невыносимо интимно: наши тела плотно прижимаются друг к другу, и мы вдыхаем воздух друг друга, каждое движение сочетается с успокаивающими прикосновениями, молчаливыми обетами и невысказанными обещаниями, которые на этот раз — наконец-то — будут сдержаны. Такое ощущение, будто дрожит все мое тело, когда я подаюсь бедрами и выгибаю спину, теряясь в восторженном волнении от того, насколько идеально мы соединились, и ты сам делаешь глубокий вдох, а затем замедляешь темп, нежно скользя пальцами по моему лицу и волосам. Теперь ты кажешься гораздо спокойнее: словно прежняя настойчивая потребность улетучилась, и все, что тебе нужно было доказать себе, доказано. Вместо этого ты меняешь позу, чтобы убедиться, что не перекладываешь на меня весь свой вес, а затем просто смотришь на меня сверху вниз, неотрывно и не моргая, а я смотрю прямо в ответ. Ни один другой партнер не мог так пробить мою защиту, и я всегда испытываю облегчение от того, что ты единственный, кто видит меня таким: таким нуждающимся, неистовым и неуправляемым. Не думаю, что я смог бы пережить это унижение с кем-то другим, кроме тебя. — Ганнибал, — тихо говорю я. — Да, любовь моя? — Это так приятно. В лунном свете я вижу твое лицо над своим, твои острые черты на мгновение ласково смягчаются. — Я знаю, — говоришь ты так же тихо. — И для меня тоже. Это всегда так мощно: смотреть в твои глаза, безуспешно пытаясь отделиться от какофонии в моей голове, от нахлынувшего желания во всех частях моего тела — в каждой клеточке, в каждой жилке, в каждой капле разгоряченной крови. «Это словно быть окутанным облаком, — неопределенно думаю я. — Той его разновидностью, что тяжела от жара и электричества, прямо перед тем, как по краям сверкнет молния и подожжет небо». Моя кожа настолько влажная от пота, что твои руки скользят по ней, и это ощущение такое медленное и чувственное, что этого достаточно, чтобы мои мышцы снова резко сжались вокруг твоего члена. Мой собственный становится все более скользким и тяжелым на моем животе, давления более чем достаточно, чтобы начать подталкивать меня к краю. О боже, это произойдет в любую секунду, определенно… Я не продержусь дольше. — Ты становишься таким тугим, — говоришь ты. — Я чувствую это. Ты уже близко, верно? — Да, — мой голос опасно близок к надлому — на этот раз эмоции искренние, а не притворные. — Я сейчас… о боже, Ганнибал. Я сейчас кончу. Ты наклоняешься, целуешь меня в лоб, бормочешь что-то на иностранном языке. — Держи глаза открытыми, — наконец говоришь ты по-английски. — Не закрывай их. Я хочу увидеть твое выражение лица, когда это произойдет. Несколько секунд спустя твои зубы впиваются в нежную кожу моей шеи, и, о блядь, меня действительно кусают. Конечно же, это умышленно. Это еще один способ обозначить обладание — ты хочешь, чтобы люди видели метку и понимали, что это ты ее там оставил. Я тихо стону, показывая, что тоже этого хочу, а затем снова кричу, когда ты обхватываешь меня за талию, вытаскивая член почти полностью, затем медленно вращаешь бедрами, чтобы усилить давление, прежде чем опять погрузиться глубоко внутрь на всю длину. Ты покачиваешь меня к себе, чтобы я чувствовал всю силу каждого толчка, мои бедра подаются вверх, когда ты опускаешься вниз, пока мы не достигаем идеального ритма, и я принимаю каждый дюйм, который ты мне даешь. Затем ты проводишь ладонью по моему животу, надавливая, чтобы почувствовать вибрацию там, где меня так жестко трахают, прежде чем провести языком горячую полосу по моему горлу, когда ты наконец сжимаешь кулак вокруг моего члена. Мое дыхание тут же сбивается в отчаянный, пронзительный звук. Мы оба всего в нескольких секундах от кульминации, моя задница беспомощно сжимается вокруг твоего члена, словно мое тело полно решимости закачать в себя каждую каплю твоей спермы как можно глубже. — О, — слабо говорю я. — О, блядь. Блядь. Это… о боже, я близко. Я так близко. Я не знаю, почему я все время говорю тебе об этом — не то чтобы это не было очевидно. Но я все равно продолжаю это говорить, и ты снова целуешь меня в лоб, а затем протягиваешь свободную руку, чтобы начать массировать нежное кольцо кожи, так туго натянутое вокруг твоего члена. Я снова стону, мои бедра беспомощно дергаются от удовольствия под твоими пальцами, и я напрягаюсь, содрогаюсь, а затем наконец зову тебя по имени, когда мой член в последнем сильном спазме брызжет на мою грудь и живот густой струей спермы. Ты обнимаешь меня, удерживая, поворачиваешься, чтобы обвести языком контур моих губ, прежде чем толкнуться им глубоко в мой рот. Поцелуй яростный и страстный: мы отстраняемся только для того, чтобы вдохнуть, а затем снова сталкиваемся — твое дыхание на моем лице такое горячее, когда ты сам начинаешь кончать. После этого ты нежно вылизываешь мой живот, а затем довольно устраиваешься на мне, пока я просто лежу в блаженном, бескостном забытьи. Ты захочешь остаться так на какое-то время, я знаю, что захочешь — просто еще один способ успокоить себя ощущением владения, когда все мое тело полностью покрыто твоим. — Не двигайся, — внезапно говоришь ты, словно читая мои мысли. — Я хочу, чтобы ты еще немного оставался в этом положении. Пожалуйста. Это «пожалуйста» действительно выдает тебя. Ты так редко о чем-то просишь, и по твоему тону я понимаю, что это не столько вопрос желания, сколько твоя потребность. Интересно, осознаешь ли ты это вообще? Такие моменты — одни из немногих, когда ты позволяешь себе быть уязвимым, но они случались уже достаточно часто, чтобы я знал, как лучше с тобой обращаться. Поэтому вместо того, чтобы говорить, я нежно глажу твои волосы, целуя каждую частичку твоего тела, до которой могу дотянуться, и каждое прикосновение — безмолвное подтверждение того, что я понимаю твои чувства и не буду тебя за это осуждать. Жесты любви и утешения кажутся знакомыми, но даже совершая их, в глубине души я понимаю, что сегодня все по-другому: не из-за того, что я делаю, а из-за того, чего я избегаю. В конце концов, я знаю, что на самом деле ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что передумал — что теперь я чувствую себя готовым — что я решил: да, я хочу пожениться. Несомненно, ты думаешь о том же, но, несмотря на то что я знаю, насколько счастлив ты был бы, я все еще не могу набраться смелости сказать это. И поэтому, будучи измотанным и ошеломленным, я делаю кое-что гораздо более простое: просто лежу молча, смотрю тебе в лицо и люблю тебя.

***

Вскоре после этого мы перемещаемся в спальню, и как только я зажигаю свечи, а ты включаешь музыку, я чувствую, как эмоциональный накал спадает, становясь чем-то более подобным нормальному. Как и ожидалось, сначала ты был немного подавлен, но это уже прошло, и ты полностью вернулся в норму (максимальный уровень самодовольства в наличии). — Это было изумительно, — наконец говорю я. Отчасти потому, что так и было, но в основном потому, что твое огромное эго ожидает официального подтверждения. Нет, не просто ожидает — требует. В этом отношении твоему эго определенно требуется чрезмерное количество заботы и поддержки… на самом деле, это как завести дома питомца. — Да, было хорошо, — говорю я твоему эго (потому что теперь мне кажется, что я обращаюсь не только к тебе, но и к нему). Я немного потягиваюсь и слегка вздрагиваю от оставшегося напряжения в бедрах и животе. — Очень хорошо. Боже. — Нет, — отвечаешь ты. — Только я. Я наклоняюсь, чтобы шлепнуть тебя. Ты отвечаешь лишь очередной ухмылкой, поэтому я плюхаюсь обратно на кровать и закрываю глаза, прежде чем желание ударить тебя по лицу станет непреодолимым. На самом деле, по сравнению с тем, что было раньше, наши настроения практически поменялись местами: ты довольно разваливаешься, как большой камышовый кот, в то время как меня переполняет неуемная энергия, которая не знает, куда себя деть. Дополнительный дискомфорт вызывает то, что я только что осознал, насколько я голоден, хотя мне и очень трудно убедить себя, что наслаждение сэндвичем стоит усилий, потраченных на то, чтобы встать с кровати и приготовить его. — Твои всегда лучше моих, — с надеждой говорю я, объяснив эту дилемму. — Ты же всегда можешь приготовить мне один? — Это невероятно заманчивое предложение, — отвечаешь ты. — Но нет. — Пожалуйста? Ты оборачиваешься и одаряешь меня медленной улыбкой. — Нет, — отвечаешь ты. Я тихо фыркаю, но в итоге не продолжаю настаивать, потому что даже я понимаю, что это слишком мелочно, чтобы спорить. В любом случае, в этом нет смысла: моя способность выдвигать претензии сравнима только с твоей способностью их полностью игнорировать. — Ну, можем мы хотя бы музыку сменить? — говорю я. — Она такая сентиментальная. И я ни слова не понимаю. — Тебе выпала честь слышать Миреллу Френи, — отвечаешь ты, не открывая глаз. — Боюсь, состязание между ее голосом и твоим пониманием обречено на провал. — Это отлично. Спасибо. Ты улыбаешься, а затем наклоняешься ко мне, взъерошивая мои волосы — я знаю, что ты делаешь это намеренно, чтобы меня позлить, но все равно не могу сдержать ответной улыбки. — Она поет о своем страхе старения, — добавляешь ты. — И о том, что ее возлюбленный решит, что она более не красивая. Несколько секунд я молчу, задумчиво грызя ноготь большого пальца, размышляя над этим. — Это действительно немного грустно. — Безусловно. — Знаешь, я никогда по-настоящему не задумывался о старости. Почему-то всегда предполагал, что умру молодым. — Спасибо, Уилл, — лениво говоришь ты. — Это чудесно позитивное замечание. Ты — тот самый пресловутый лучик солнца. — Ну, так и было, — я снова замолкаю, пораженный осознанием, что больше так не считаю. — Интересно, какими мы будем в старости? — добавляю я, отчасти обращаясь к самому себе. — Мы будем вместе, — без колебаний отвечаешь ты, и это тут же заставляет меня снова улыбнуться, потому что я ожидал чего-то более прагматичного относительно седых волос или артрита, и поскольку сентиментальность не в твоем стиле, когда это все же случается, это всегда неотразимо. — Полагаю, ты уже довольно старый, — отвечаю я, чтобы скрыть, насколько меня тронуло это замечание. — Да, без сомнения, я очень дряхлый, — говоришь ты. Твоя ухмылка уже стала такой широкой, что я почти ожидаю, что она так и останется висеть в воздухе после того, как ты повернешь голову — жуткая и неподвижная, как у Чеширского кота. — Тебе, должно быть, крайне неловко, что я все еще так легко тебя обгоняю. — Совсем немного, — ты ухмыляешься еще сильнее, но я уже не обращаю на тебя внимания, потому что этот разговор напомнил мне о моих размышлениях в переулке и пробудил во мне значительное любопытство, поэтому я наклоняюсь и прижимаю голову к твоей груди, чтобы послушать биение твоего сердца. Ты кладешь руку мне на голову и лениво гладишь мои волосы, пока я это делаю. — В состоянии покоя у тебя низкий пульс, да? — наконец спрашиваю я. Ты в ответ издаешь уклончивый звук. Это верный признак того, что тебе все равно, но мне это кажется интересным. К тому же, это та особенность, которую Джек, будь он здесь, почти наверняка использовал бы в качестве доказательства твоей психопатии (тут я на несколько секунд теряю ход мысли, потому что меня захватило представление о Джеке, который действительно здесь, и от этого образа меня окатывает ужасом. Полагаю, мне пришлось бы сказать, что я делал все возможное в попытке поймать тебя… так сказать, жертвовал собой ради команды). В любом случае, неважно — основы остаются верны. Я даже сам однажды читал об этом лекцию: «Низкая автономная реактивность как предиктор антисоциального поведения». Хотя, признаться, описать твое поведение как «антисоциальное» — это впечатляющее преуменьшение (наравне с «На этом званом ужине нет ничего вегетарианского»), так что, возможно, это не так уж и важно. Не то чтобы я когда-либо мог применить к тебе подобные ярлыки. Концептуально они даже не совсем верны: ты не настоящий психопат, потому что демонстрируешь признаки раскаяния и грусти, и ты не чистый социопат, потому что явно способен к эмпатии. Честно говоря, я до сих пор не могу подобрать слова для того, кто ты. Ты — это просто… ты. Я чувствую, как ты начинаешь ерзать подо мной — думаю, мои волосы щекочут тебя. Я надавливаю на твое плечо, чтобы ты не двигался, затем устраиваюсь и снова меняю положение, пока почти полностью не ложусь на твою грудь. Ты в ответ издаешь неопределенный звук причиненного неудобства. — Боюсь, ты слишком большой, — говоришь ты после того, как я снова поерзал, и ты едва избежал локтя в лицо. — Полагаю, это своего рода кармическое наказание за то, что я всегда называл тебя маленьким. — Ага, извини, — я двигаю рукой немного осторожнее, а затем экспериментирую, цепляясь одной ногой за твою. — Но это не моя вина. Не могу удобно устроиться. — Тогда ложись на кровать, — отвечаешь ты с ноткой сарказма. — Это ничего не изменит — мне все равно будет неудобно. — Понимаю: и поэтому ты будешь лежать на мне. Какая же ты ужасная опасность, chéri, что мне с тобой делать? Тебя следовало бы прислать ко мне с предупреждением о соблюдении техники безопасности и инструкцией. — Да, ну что ж, жизнь тяжела, — говорю я. — Советую тебе привыкнуть. — Очевидно. Между прочим, могу я спросить, почему тебе так некомфортно на кровати? Пытливые умы желают знать. — Потому что все болит после того, что было ранее, вот почему. Плечи, ноги. Спина, — я замолкаю на несколько секунд, мысленно перечисляя свой список бед. — Даже ступни. — Но не челюсть, любимый, — безмятежно говоришь ты. — Судя по количеству жалоб, полагаю, она отлично работает. В ответ на это оскорбление я слегка толкаю тебя в ребра, а затем снова поворачиваю лицо, чтобы послушать твой пульс. — Знаешь, он очень низкий, — наконец добавляю я. — Около 60 ударов в минуту. Твой единственный ответ — это еще одна вариация скучающего звука, хотя я знаю, что если бы я сказал это о себе, ты бы обратил внимание. Судя по всему, ты находишь все что я делаю — даже если это объективно скучно или бессмысленно — странно увлекательным. Я решаю поэкспериментировать: — У меня около 90, — говорю я. Как и ожидалось, ты открываешь глаза и слегка приподнимаешься. — Кажется, это довольно высокий. Позволь мне посчитать твой пульс. Хотя я настоял на том, чтобы послушать твой, я не хочу отвечать тебе тем же, поэтому отворачиваюсь, пока ты наконец не сдашься и не ляжешь обратно. — Полагаю, это, скорее всего, моя вина, — самодовольно говоришь ты. — Неудивительно, что у тебя сердце колотится. Наверное, я тебя переутомил. Я оборачиваюсь и бросаю на тебя уничтожающий взгляд. — Мечтай. — Какой ты хрупкий мальчик, — продолжаешь ты с преувеличенной обеспокоенностью. — Меня переполняет чувство вины за то, что я такой энергичный. Может, тебе нужно какое-нибудь успокоительное? — Вряд ли. — Нюхательную соль? Я решаю не удостаивать это ответом (потому что последнее, что тебе нужно, — это поощрение), поэтому ограничиваюсь презрительным фырканьем и скрещиваю руки за головой. На самом деле, я ожидаю, что ты зайдешь еще дальше («Ускоренное сердцебиение, Уилл?»), но ты больше ничего не говоришь, и когда спустя несколько мгновений я оглядываюсь, то вижу, что ты уснул. В этом смысле ты немного похож на кота: в один момент ты бодрствуешь, а в следующий — томно растянулся с закрытыми глазами и блаженным выражением лица. Я этому умению очень завидую, но сам бы ни за что так не смог, даже если бы от этого зависела моя жизнь (в противоположность этому, я, кажется, всегда выбираюсь из сознания с такой легкостью, словно вырываясь из смирительной рубашки). Учитывая весь стресс, который ты мне причинил, глубокая ирония заключается в том, что я, как правило, лучше сплю, когда ты рядом, и сталкиваюсь с еще большим количеством препятствий, чем обычно, в те редкие моменты, когда тебя нет. Глядя, как ты тихо вздыхаешь и выгибаешь шею, я еще несколько секунд любуюсь твоим умиротворенным видом, а потом решаю воспользоваться шансом, чтобы развлечь себя, посуетившись над тобой — откидываю тебе волосы со лба, аккуратно подтыкаю одеяло у твоих плеч — не только потому, что это забавно, но и потому, что это практически невозможно сделать, когда ты бодрствуешь. Затем я кладу твои часы на тумбочку (потому что знаю, что ты ненавидишь спать в них) и в последний раз глажу твои волосы (потому что поглаживать твои волосы, словно ты ребенок, всегда весьма уморительно), прежде чем осознаю, что мне больше нечего с тобой делать, и решаю оставить тебя в покое и перевернуться на спину. Затем я пытаюсь сделать вид, что не потратил последние пять минут, укладывая тебя спать (вот только именно этим я и занимался), и размышляю, стоит ли мне вставать. Чрезвычайно соблазнительно просто остаться на месте, но я очень голодный и все еще слишком беспокойный, чтобы спать. После некоторых раздумий становится очевидным, что голод все же одержит верх над ленью, поэтому я наклоняюсь, чтобы легко поцеловать тебя, и шепчу: «Спи спокойно» в твои волосы, прежде чем встать с кровати и начать шарить в темноте в поисках одежды. Затем я на цыпочках иду по коридору на кухню, крадучись, словно грабитель, в попытке не издать ни звука. Конечно, вполне возможно, что эта предосторожность бессмысленна, и ты все это время не спал, втайне злорадствуя по поводу всей этой суеты с широкой мысленной ухмылкой. На самом деле, зная тебя, именно этим ты и занимаешься. Несомненно, завтра ты об этом упомянешь — хотя, если честно, в равной степени велика вероятность, что ты уже давно меня раскусил и просто притворяешься спящим, чтобы хоть как-то заставить меня делать все это. Оказавшись на кухне, я достаю хлеб, кидаю на него несколько ломтиков ветчины и сыра, а затем ищу винегретную заправку. Когда я открываю шкафчик, из него выпадает театральная программка, и я невольно улыбаюсь, когда, опустив глаза, осознаю, что это та самая, которую я купил, когда мы смотрели «Богему». Ты никогда не выбрасываешь то, что я тебе даю, а это значит, что с неожиданной периодичностью объявляется всякий хлам: поздравительная открытка в кухонном ящике, спичечный коробок в прикроватной тумбочке или, как в этом случае, чрезмерно дорогая брошюра (серьезно, эта штука стоила около 20 долларов) в шкафчике со специями. За неделю до нашего отъезда из Америки мне пришлось остановиться в отеле, и когда я в шутку дал тебе пакетик геля для душа, ты даже его оставил. При этой мысли я снова улыбаюсь, потом кладу программку на место и наконец нахожу соус, который скрывается за бутылкой оливкового масла. Честно говоря, мне все равно, добавлять ли его, но прожив с тобой столько времени, я чувствую себя немного неловко — на грани с аморальностью — готовя что-то, что не претендует хоть на чуть большее, чем просто сэндвич. Конечно, если бы ты приготовил его сам, ты бы возвел величественное сооружение на моем скудном сырном фундаменте (сопресста, мюнстер, помидоры, салат, прошутто, пеперончини…), но я ни за что не стану так утруждаться. Пару секунд я несколько критически разглядываю сэндвич — и меня охватывает сюрреалистическое ощущение, будто он с укором смотрит на меня, поскольку я виноват в том, что он такой паршивый, — и вот я уже собираюсь откусить, как стук в коридоре заставляет меня подпрыгнуть так резко, что я чуть не роняю его. Учитывая, как мы провели вечер, логичной реакцией должен был бы быть страх, что это полиция, но я его не чувствую. На самом деле, моя первая мысль гораздо более прозаична: а именно, что я не хочу, чтобы шум побеспокоил тебя. Будь у меня выбор, я бы предпочел полностью проигнорировать его, но кто бы это ни был, он, должно быть, увидел зажженный свет и сам по себе никуда не уйдет, поэтому, поколебавшись еще несколько секунд, я неохотно отставляю тарелку и направляюсь в коридор. Моя самая лучшая догадка — это кто-то из соседей, которому нужна помощь с какой-то домашней катастрофой, но из всех сценариев, которые крутятся у меня в голове, самым последним был тот, с которым я в итоге сталкиваюсь, открывая дверь и обнаруживая с другой стороны не кого иного, как Маттео Кактамегоблядскаяфамилия. — Buonasera, — говорит он, увидев меня. Выражение моего лица, должно быть, довольно ясно выражает мои чувства, потому что он неловко кашляет, а затем добавляет: — Прошу прощения: совершенно искренне. Я знаю, что уже слишком поздно для визита. Полагаю, я вас побеспокоил? Он с надеждой замолкает, словно ожидая заверений — которые я упорно отказываюсь давать — что это не так. На самом деле, теперь, когда удивление прошло, я осознаю, что начинаю жалеть себя, потому что есть нечто необычайно ужасное в том, чтобы быть вынужденным разговаривать с кем-то, кто тебе не нравится, будучи в одних шортах, старой футболке и щеголяя (я бросаю взгляд на свое отражение в стекле, чтобы убедиться в этом) безумной секс-прической. В итоге я сгибаюсь за дверью, так что он видит только половину моего лица и кусочек плеча. Затем у меня возникает мимолетное воспоминание о том, как однажды мне пришлось провернуть подобный маневр с тобой — разница в том, что даже заявляясь в мотель, сжимая в руках пластиковый контейнер, полный бог-знает-какой-ерунды, ты все равно умудрился обладать гораздо большей харизмой, чем смог бы этот засранец, даже если бы от этого зависела его жизнь. Потом я начинаю думать, как ему повезло, что открыл дверь я, а не ты (в таком случае его жизнь, вероятно, действительно зависела бы от этого), пытаясь понять, чего он хочет. Очевидный ответ — это деловые вопросы, но нет никакого смысла в том, что он просто не позвонил или не написал. Потом я вижу, насколько елейно он улыбается, и чувствую острый укол отвращения. Господи… конечно же, он не собирается ко мне подкатывать? — А ваш друг? — продолжает Маттео. — Он здесь? Говоря это, он заглядывает через мое плечо, и я пользуюсь этим, чтобы украдкой пригладить свои волосы. — Он здесь, — огрызаюсь я, но он не отвечает: как будто ждет, когда я предъявлю тебя лично. — Послушайте, что вам нужно? — резко добавляю я. — Уже поздно. К этому моменту я умудрился забыть, что он мой арендодатель, и даже перестал притворяться вежливым, но я так отчаянно хочу от него избавиться, что ничего не могу с собой поделать. Затем он начинает размахивать руками, изображая извинения, и я сердито жестикулирую, чтобы он говорил тише. О боже, он тебя разбудит, я знаю, так и будет. В любую секунду. Три, два, один… И действительно, раздаются тихие шаги, и я смотрю на Маттео с тем выражением, которое можно перевести как: «Ну, ты действительно это сделал, да, тупой ты кусок дерьма?», когда через несколько секунд ты материализуешься в коридоре. На тебе халат, который я тебе купил — из настолько темно-синего шелка, что он почти черный, и кажется, будто ты выходишь прямо из теней. Ты всегда хорошо выглядишь в этом халате. Помню, как заметил его и подумал, что это подходящий вариант для того, чтобы ты мог разгуливать в нем по квартире, но хотя раньше ты, вероятно, насмехался бы над такой одеждой, считая ее низкокачественной (несмотря на то, что она стоила примерно столько же, сколько недельная зарплата), тот факт, что ее выбрал я, означает, что ты носишь ее постоянно. Конечно, будь я таким же садистом, как ты, я бы купил тебе самый отвратительный клетчатый халат, какой только смог бы найти, просто чтобы смотреть, как тебе приходится притворяться, что он тебе нравится. Я автоматически ловлю себя на том, что улыбаюсь при виде тебя, а затем заставляю черты своего лица принять более суровый вид, прежде чем снова повернуться к Маттео. — А, синьор! — обращается Маттео через мое плечо. Мне приходит в голову, что мы втроем впервые вместе лично, хотя, похоже, реакции будут довольно предсказуемыми: он отступает назад и начинает вести себя более официально, а ты крадешься к дверному проему, а затем внушительно маячишь за моей спиной, а я стою посередине и думаю, не придется ли мне быть судьей. Я вижу, что ты думаешь о том, как неуместно с его стороны заявиться так поздно без приглашения. Аналогично я также ошибался, предполагая, что ты уже выплеснул свой собственнический порыв, потому что по тому, как ты ощетинился, очевидно, что ты хочешь встать между мной и ним, словно живой щит. К счастью, ты сопротивляешься этому искушению — вероятно, потому что по опыту знаешь, что единственное, что гарантированно выведет меня из себя, — это когда ты начинаешь проявлять чрезмерную заботу обо мне в присутствии других людей. — Уже поздно, — отрывисто отвечаешь ты. — Что случилось? — Эй, все хорошо, — говорю я тебе, прежде чем Маттео успевает ответить. — Возвращайся в постель, — конечно, я не уверен, что все хорошо, но давняя тревога дала о себе знать и заставила меня почувствовать, что мне нужно убрать тебя с дороги, прежде чем он скажет или сделает что-то, что в итоге может тебя взбесить и вызвать серьезные проблемы. Ты не двигаешься, а я поворачиваюсь и незаметно хмурюсь, показывая, что серьезно имею это в виду. — Увидимся через минуту, — говорю я. В какой-то момент ты положил руку мне на плечо, хотя в качестве компромисса сделал это так, чтобы Маттео не видел. Мне приходится сопротивляться желанию ловко пнуть тебя, чтобы ты ушел, но, к счастью, ты уступаешь и наконец направляешься в спальню — но перед этим снимаешь с вешалки мою куртку и накидываешь ее мне на плечи. Ты как возмущенный отец из XIX века, который бережет мою благопристойность (или это месть за то, что я раньше подтыкал тебе одеяло). Но я решил не создавать из этого никаких проблем — не в последнюю очередь, потому что если бы ты стоял полуголым перед незнакомым человеком, я бы тоже вряд ли был переполнен радостью. Маттео начал беспокойно переминаться с ноги на ногу, и мне интересно, как ты умудрился запугать его, ведь ты не сделал ничего, кроме как появился из темноты, размахивая моей паршивой старой курткой, и вернулся в постель. — Dorma bene, signore, — кричит он, затем снова поворачивается ко мне и разводит руками. — Прошу прощения, — добавляет он тише. — Мне не следовало пугать вас. — Нет, не следовало, — огрызаюсь я — это, признаться, мелочно, но я уже искренне раздражен и не могу сдержаться. Маттео согласно опускает голову, а затем указывает на печально качающиеся на ветру ворота. От этого звука у меня сводит зубы: скорбный скрежет металла, который я давно собирался починить, но руки так и не доходили. — В обычных обстоятельствах я бы не побеспокоил арендатора, — добавляет Маттео. — Но я проходил мимо дома и встревожился. Мне показалось, что во дворе кто-то прячется. Это крайне маловероятное объяснение, и я щурю глаза, не отвечая. Это полезный трюк, которому я научился у тебя: молчать так долго, что собеседник обязательно почувствует себя достаточно неловко, чтобы бездумно выболтать лишнего. Маттео, конечно же, клюет на наживку и выпаливает: — Наверняка я слишком остро реагирую. Но сейчас опасные времена, не так ли? Il Macellaio до сих пор не поймали. А сегодня вечером произошла еще одна смерть. Я сразу же напрягаюсь. Мы вернулись домой всего несколько часов назад — как он мог так быстро все выяснить? — Это ужасно, — говорю я, пытаясь придать голосу легкую дрожь. — Я понятия не имел. — Да, это совершенно ужасно, — соглашается Маттео. — У меня есть друг в полиции — я сегодня вечером ужинал в "L’Albero di Fico" и увидел его, когда уходил. Он думает, что это дело рук того же убийцы. С одной стороны, это хорошая новость — а именно, что полиция думает как раз так, как мы и предполагали, — но упоминание о том, где он провел вечер, снова выбило меня из колеи, потому что это означало, что нас чуть не засекли. — Ну, здесь все в порядке, — наконец говорю я. — Никаких беспокойств. Он не отвечает, и в этот момент невозможно понять, правдива ли история о незваном госте или он выдумал ее, чтобы получить предлог проверить нас в целом или (что еще хуже) конкретно меня. Но, в любом случае, не то чтобы он собирался в этом признаться, и к настоящему моменту мое терпение для этого разговора практически иссякло. Вместо этого я тянусь к двери, чтобы закрыть ее, пытаясь прогнать его, но, прежде чем я успеваю это сделать, он делает рывок ко мне и упирается рукой в косяк. Это недвусмысленно агрессивный жест, и он настолько неожиданный, что я в итоге невольно слегка вздрагиваю от неожиданности. — Ваш друг… — добавляет Маттео, и в его голосе слышится странная выразительность. — А что с ним? — огрызаюсь я. У меня появляется мимолетный образ, как я захлопываю дверь, прищемляя его руку, но нет никаких сомнений, что такой удар сломает ему пальцы, а обвинение в нападении — последнее, что мне сейчас нужно. Чтобы избежать искушения, я отпускаю ручку и меняю тон на менее провоцирующий. — Послушайте, уже очень поздно, — говорю я сквозь зубы. — Буду признателен, если вы перейдете к делу. — Просто со всей этим местным насилием… — он делает паузу, сглатывая, и его кадык сползает вниз по горлу, словно большой жук телесного цвета. — Хотя, возможно, вам нет нужды беспокоиться, когда он рядом? Произнеся эту речь, он рывком проводит языком по губам странным ящероподобным движением, и я чувствую, как каждый волосок на моем затылке встает дыбом. «Нет, все в порядке, — настойчиво говорю я себе. — Конечно, он не знает — откуда бы ему знать? Он бы уже что-то сказал. Он бы что-то сделал. Он понятия не имеет, кто ты» Следует очередная пауза, а затем я заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза — идеальное подобие недалекого туриста, который понятия не имеет, как лучше поступить. — Думаю, любой бы волновался, — наконец отвечаю я, горжусь тем, как естественно звучит мой голос. Несколько секунд Маттео смотрит на меня. Его глаза очень темные и блестящие, и я снова вспоминаю панцири шуршащих и ползающих жуков. — Что ж, главное, что у вас обоих все хорошо, — отвечает он. При этих словах его губы странным образом приподнимаются, и я мельком вижу влажно поблескивающие в темноте зубы — это вызывает у меня извивающееся воспоминание о Фрэнсисе Долархайде, даже несмотря на то, что ситуация и близко не та, и сравнивать их бессмысленно. Поэтому я просто продолжаю смотреть на это зрелище из зубов и глаз, в то время как Маттео еще больше понижает голос и добавляет: — Мне нравится заботиться о своих арендаторах… Я пристально слежу за ними. Capisce? Очень пристально. На этот раз я даже не пытаюсь ответить. Как я могу? Я не знаю, что сказать. Мысль «Он-не-узнал-тебя-он-не-знает» начала вертеться у меня в голове отчаянным скандированием — как будто мне кажется, что я могу силой воли заставить ее воплотиться в реальность. На самом деле, это желание настолько всепоглощающе, что мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что он развернулся, чтобы уйти: он растворяется в тенях, оставляя меня одного, лишь со стихающим звуком своих шагов и тошнотворным чувством сомнения, что, возможно, в конце концов — в конце концов — наша легендарная полоса удачи вот-вот закончится.