Седьмое чувство / The Seventh Sense

Следующие несколько дней напоминают период «странной войны», и мы на цыпочках ходим друг вокруг друга, стараясь вести себя как можно лучше, втайне взаимно пытаясь перещеголять в добродушии и заботе. Много улыбок, компромиссов и преувеличенной вежливости («О нет, ты первый — я настаиваю!») и так далее, и тому подобное. На самом деле это немного нелепо и даже не совсем искренне. В глубине души я подозреваю, что серьезность спора из-за Джека выбила нас обоих из колеи. Только никто из нас, по-видимому, не хочет это обсуждать, поэтому вместо того, чтобы признать произошедшее, мы как будто пытаемся полностью стереть его из памяти, ведя себя как персонажи из ситкома, которые вообще никогда не спорят. По крайней мере, отчасти это так. Бог знает, о чем ты думаешь, но моя собственная подоплека, признаться, гораздо более параноидальная: а именно невротическая, грызущая фантазия о том, что тебя могут поймать, и как бы мне не хотелось провести наши последние недели вместе, ведя себя как полнейший мудак. Это еще одна нелепость, потому что я даже не думаю всерьез, что это произойдет (конечно, не произойдет: я этого не допущу). Тем не менее, похоже, какая-то подсознательная часть меня полностью одержима этой идеей и без какого-либо разрешения использует ее, чтобы управлять моим поведением. Уверен, ты заметил что-то странное в том, как я себя веду, и счастье, что ты не спрашиваешь об этом, потому что, что бы я ответил? «Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я веду себя добрее, чем обычно? Разве это не очевидно? Это потому, что я не хочу, чтобы ты провел годы в очередном своем стеклянном ящике, вспоминая, каким я был полнейшим мудаком». Но, в то же время, конечно, я также не прошу твоих объяснений, так что, несмотря на то что зрелое обсуждение, без сомнения, было бы лучшим выходом, похоже, мы просто пара эмоционально недоразвитых инфантильных мужчин, которые не могут с этим справиться. Справедливости ради, ты всегда с виду более ласковый, чем я, поэтому твои собственные перемены не так заметны, однако они определенно все же есть. Я несколько секунд хмурюсь, пытаясь придумать подходящее слово, чтобы описать это. «Преданный» — это немного чересчур. Может, «внимательный»? Я думаю об этом еще несколько секунд, а затем снова хмурюсь, потому что это тоже не совсем то. Может быть, это что-то среднее между этими двумя понятиями? Но каким бы ни было слово, думаю, ты в основном просто счастлив, что я тебя не бросил, что заставляет меня подозревать, что ты не так уверен в ситуации, как я всегда предполагал. Это действительно иронично. Я провожу так много времени в раздумьях о наших отношениях — и о том, как сложно с тобой справляться, — что мне никогда не приходит в голову, что ты можешь делать то же самое. Если твои перемены направлены на ласку, то мои сделаны из более суровых материалов и отдают предпочтение практичности и прагматизму. Полагаю, эта разница была довольно предсказуемой, потому что при желании ты положительно можешь щедро раздавать внимание, в то время как я склонен быть немного более… оживленным. Поэтому моя кампания «Не Вести Себя Как Полнейший Мудак» в основном проявляется через действия: я приношу тебе вещи, прежде чем ты успеваешь попросить об этом, несколько раз предлагаю помассировать тебе спину и даже пытаюсь приготовить тебе несколько блюд. Если бы ситуация была обратной, я бы, вероятно, нашел это раздражающим, но, судя по всему, тебе нравится, когда вокруг тебя суетятся. Возможно, так проявляется твоя высокомерная, аристократическая сторона. На самом деле, это почти наверняка так: заполучить псевдослугу, вероятно, мечта, ставшая реальностью. В этом отношении доставать и подносить кажется особенно удачным, хотя я неизбежно в итоге начинаю смущаться готовки, потому что она настолько прискорбно ниже твоих собственных стандартов. Это наводит меня на мысль, что, наверное, стоит попросить тебя научить меня, потому что я уверен, что у меня получится, и знаю, что ты с удовольствием мне покажешь. Но в настоящее время я никак не могу соперничать с твоей высокой кухней, и даже пытаться делать это кажется излишне фальшивым и жалким (не говоря уже о потенциальной опасности, учитывая, что иногда я даже картофелечисткой не могу управляться, не покалечив себя). Вместо этого я возвращаюсь к реликтам прежней жизни, которые, как правило, представляют собой наваристые домашние блюда, составляющие кулинарный рубеж одиноких мужчин по всему миру: миски чили, пережаренные стейки и вулканически-алый соус на извивающейся пасте, притворяющейся спагетти. Трудно поверить, что тебе действительно нравится есть эту дрянь, но я почти уверен, что ты ценишь усилия. В качестве дальнейшего проявления доброй воли я даже закатываю рукава и чиню для тебя вытяжку на кухне — это одна из тех спонтанных задач, которые я давно собирался сделать, но никак не мог найти времени. Мне это кажется скучным, но в то же время странным образом умиротворяющим — ощущение, которое я часто испытываю, когда занимаюсь чем-то механическим. На самом деле, среди всей этой неопределенности логичная работа труб и клапанов весьма успокаивает своей предсказуемостью, и мне кажется, что я буду почти разочарован, когда ремонт будет окончен. Тебе всегда нравится наблюдать, как я работаю руками, и само собой разумеется, через несколько минут ты материализуешься на кухне, придвигаешь стул и делаешь вид, что читаешь газету (но на самом деле, постоянно украдкой поглядываешь на меня поверх нее). Через какое-то время это пристальное внимание начинает раздражать, поэтому в отместку я прошу тебя помочь мне, подавая инструменты, хотя очевидно, что ты не знаешь названия ни одного из них, и тебе приходится делать обоснованные догадки. Это на самом деле довольно забавно, поэтому в конце концов я начинаю просить те, которые мне не нужны — а затем и воображаемые, которых на самом деле не существует, просто чтобы подъебать тебя. — Звуковую отвертку, пожалуйста, — говорю я. Следует продолжительная пауза: я слегка ухмыляюсь, заглядывая в глубину шкафчика. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно делать это самому? — наконец отвечаешь ты. — Этим может заняться Агентство по сдаче жилья. Полагаю, это разумное замечание. Но связаться с агентством означало бы также связаться с Маттео, и хотя недавно он был понижен в моем мысленном списке проблем, чтобы освободить место для Джека, упоминание о нем все же заставляет меня хмуриться. — Все в порядке, — твердо говорю я. — Я не возражаю. — Ну, ты не должен. — Ты всегда можешь просто сделать это сам, — я жду еще несколько секунд, а затем наконец решаю проявить немного милосердия и сам лезу в ящик с инструментами за гаечным ключом. — Ой, прости, забыл. Не можешь, — я оборачиваюсь и мимолетно ухмыляюсь. — Ты несколько бесполезный, правда? Я слышу, как позади ты снова откидываешься на спинку стула. — Похоже на то, — радостно говоришь ты. — Очевидно, я не так технически подкован, как ты. — Очевидно, нет, — ты всегда произносишь словосочетание «технически подкован» с такой щепетильностью, что оно звучит как оскорбление — я позволяю себе тайно ласково закатить глаза, прежде чем снова начать рыться в ящике с инструментами в поисках болтов. — Полагаю, ты считаешь себя выше подобных вещей? — Неужели? — отвечаешь ты с преувеличенной искренностью. — С чего ты взял? Я фыркаю, захлопываю шкафчик и наклоняюсь, чтобы включить вытяжку. Она с ревом оживает, издавая довольный мурлыкающий звук, и я переживаю несколько мгновений искреннего удовлетворения, прежде чем развернуться и слезть со стойки — лишь чтобы через пару секунд издать испуганное «у-уф», когда ты резко подхватываешь меня и поднимаешь обратно. Неожиданность этого действия заставила меня рассмеяться, и я разворачиваюсь ногами вперед, обхватывая ими твою талию, притянув с такой силой, что ты чуть не теряешь равновесие. — Попался, — говорю я. — Похоже на то, — ты слегка улыбаешься и протягиваешь руку, поправляя мои очки. — Это был очень хитрый ход. Какой же ты маленький злодей. — Какая же ты размазня, — я опускаю голову, прижимаясь лицом к твоему плечу. — А еще ты раздражаешь. — А ты очарователен, — говоришь ты. — Ты был невероятно заботлив в последние несколько дней. Это замечание заставляет меня откашляться. Звучит очень неловко — в основном потому, что так оно и есть. — Нет, не был, — отвечаю я. — Не совсем. — Да — был. И это было замечено и оценено. Могу я спросить, почему? Я смотрю на тебя и несколько раз моргаю. «Потому, что я не хочу, чтобы ты провел годы в очередном своем стеклянном ящике, вспоминая, каким я был полнейшим мудаком». — Не знаю, — неопределенно отвечаю я. — А нужна ли мне причина? — Не то чтобы. Полагаю, ты можешь быть настолько своенравным, насколько пожелаешь, — ты слегка ухмыляешься, а затем игриво постукиваешь меня по носу. — Это привилегия красоты. — О боже, заткнись, — говорю я. — Ты должен быть благодарен, что я не развернулся и меня не стошнило на тебя. — Возможно, — ты снова улыбаешься, затем откидываешься назад и добавляешь уже серьезнее: — Лишь бы это было осознанным решением, а не потому, что ты действуешь исходя из… — Из чего? На этот раз ты некоторое время молчишь — очевидно, пытаешься быть тактичным и найти нужное слово. — Страха, — наконец говоришь ты. Я внутренне вздыхаю. Полагаю, ты неизбежно должен был это выяснить — должно быть, мое поведение еще яснее, чем я осознавал. Но я также хорошо понимаю, почему твое поведение изменилось, и я не буду обсуждать это с тобой. Мы оба, очевидно, в равной степени бесполезны. Хотя нас едва ли можно назвать образцом здоровых отношений, так что, полагаю, это не так уж и удивительно. В конце концов, большинство людей чувствуют, что достигли прогресса в отношениях с партнером, когда готовы жить вместе, в то время как у нас первым признаком положительного развития стало достижение точки, когда ни один из нас не хотел активно убивать другого. — Слушай, все нормально, — отвечаю я, хотя это не так. — Я уже закончил. Хочешь… не знаю. Телевизор посмотреть или что-то еще? — Телевизор? — повторяешь ты. Твой голос звучит слегка мученически, и это напоминает мне, возможно, в миллионный раз, насколько сильно различаются наши социальные истоки. Ты такой культурный и утонченный в своих интересах (ну… в большинстве своих интересов), а мне до всего этого нет никакого дела. По сравнению с тобой я словно лишь немного отошел от питья из кеги и пиво-понга. — Или послушать музыку, или, не знаю… чего тебе хочется, — я пожимаю плечами, словно слегка извиняясь, когда мои запасы культурных интересов внезапно иссякают. — Я просто не в настроении для разговоров. — А когда ты вообще бываешь в нужном настроении? — отвечаешь ты с той же нежностью. — Мне повезло, что ты так радуешь глаз, ведь уши испытывают настоящий голод. — Ага, знаю, — говорю я. — Вероятно, это потому, что я никогда не могу вставить ни слова. Ты в ответ смеешься — хотя я замечаю, что ты даже не пытаешься это отрицать — прежде чем наконец отпустить меня и неспешно подойти к шкафу за бутылкой вина и двумя бокалами. Затем ты берешь все это под мышку и снова неспешно уходишь — на этот раз в гостиную, чтобы зажечь свечи (это прихотливо-драматичная привычка, от которой я так и не смог тебя отучить, хотя гораздо проще было бы просто включить чертову лампу). Я следую за тобой, а затем падаю на диван, ложусь на спину и размышляю, пока ты наконец не возвращаешься и не наливаешь вино. В отличие от тебя (закоренелого виноградного задрота), я так и не смог выработать особого энтузиазма в этом вопросе, однако ради тебя стараюсь проявлять немного больше интереса. Признаться, эти попытки также обладают ограниченной степенью успеха, и после того, как я поставил бутылку мерло у огня, чтобы она нагрелась до комнатной температуры, ты выглядел настолько ужаснувшимся, что начал вежливо просить меня выказывать меньший интерес (или, предпочтительно, вообще никакого). Тем не менее, эта бутылка на самом деле довольно хороша. Вино насыщенное и темное, с приятным пряным оттенком, и два бокала быстро превращаются в три, когда ты внезапно встаешь, чтобы сменить музыку. Обычно твои вкусы склоняются к тяжелому и драматичному — Верди, Дворжак или Вагнер: много сокрушительных духовых и пронзительных ударных — но на этот раз она мягкая и мелодичная, с легким тоскливым оттенком в нижних нотах. Я не могу вспомнить композитора, хотя уверен, что слышал ее раньше — в твоем старом доме. Я на мгновение закрываю глаза, безуспешно пытаясь извлечь то мгновение из памяти. По большому счету, это было не так уж и давно, но с тех пор произошло так много всего, что кажется, будто это было в другой жизни — призрачной, подобной сну интерлюдии, случившейся с кем-то другим. — Это приятно, — неопределенно говорю я. Мои глаза все еще закрыты, но по звучанию твоего дыхания я понимаю, что ты рядом. Ты не отвечаешь, поэтому я наконец приоткрываю один глаз и обнаруживаю, что ты стоишь прямо надо мной, протягивая руку. — Что? — спрашиваю я, щурясь на тебя из-под волос. — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты потанцевал со мной, — говоришь ты. — Сейчас. Мысль об этом настолько сюрреалистична, что я начинаю смеяться. — Ты, должно быть, шутишь? Ты шутишь, да? — ты улыбаешься, но все так же протягиваешь руку. — Нет, — твердо добавляю я. — Ни за что. — Почему? — Потому что… потому что это тупо, — затем я осознаю, что это открытое приглашение к чему-то мучительно педантичному («Но почему это "тупо", Уилл? Дай определение слову "тупо"…»), поэтому поспешно добавляю: — Мне не нравится танцевать. Ты приподнимаешь одну бровь: очевидно, ты не купишься на это. — Неужели? — отвечаешь ты. — Мне трудно поверить, что ты делал это достаточно часто, чтобы понять, нравится тебе это или нет. — Слушай, я просто знаю это, ладно? В любом случае, я не хочу. К этому моменту любой другой понял бы намек, но ты просто продолжаешь стоять, держа руку в нескольких дюймах от моего лица. — Мне кажется, ты просто чувствуешь себя смущенным, — говоришь ты. — И это является пустой тратой эмоций, потому что здесь тебя никто не видит, кроме меня, — в попытке отмахнуться от тебя я снова упрямо закрываю глаза, но все еще слышу улыбку в твоем голосе, когда ты добавляешь: — Предупреждаю тебя, я настроен решительно. На несколько секунд воцаряется тишина, и я начинаю думать, что ты, возможно, уже сдался, когда ты резко бросаешься вперед, поднимая меня на ноги. Я издаю звук, который должен звучать достойно и внушительно, но что-то идет не так, и на полпути он превращается в какой-то визг (не особенно помогает и то, что в моем разуме всплывает образ птеродактиля). — Прекрати! — говорю я. — Я не хочу. Я не хочу, чтобы ты таскал меня по комнате. — Тогда ты можешь таскать меня по комнате. Я даю тебе полное разрешение вести. Говоря это, ты маневрируешь моими руками так, что они обхватывают тебя, а затем уютно кладешь свои мне на плечи (я все это время извиваюсь и протестую, произнося различные вариации: «Нет… это глупо… прекрати, маньяк»). — Вот так, — говоришь ты. — Ты прекрасно танцуешь. Я невольно начинаю смеяться, но наконец признаю поражение и прижимаюсь щекой к твоей груди. Ты в ответ усиливаешь хватку, твоя ладонь сдвигается вниз, пока не оказывается на моей пояснице, и ты мягко, но уверенно разворачиваешь меня в такт музыке. — Это так глупо, — говорю я. — Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью. — Принято к сведению. — И это даже не эвфемизм. Я тебя буквально убью. — Но кому бы я рассказал? — отвечаешь ты. — Здесь это никому не будет интересно, — твой рост позволяет тебе время от времени нависать надо мной, так что я не могу отстраниться — и я не могу отделаться от мысли, что ты делаешь это умышленно. Я фыркаю, и ты на несколько секунд замолкаешь, прежде чем добавить чрезмерно невинным голосом: — Если только ты не думаешь, что я донесу на тебя Джеку? Ты впервые за несколько дней упоминаешь Джека, и тот факт, что ты выбрал для этого такой сюрреалистичный контекст, кажется намеренной попыткой спровоцировать меня. На мгновение меня охватывает непреодолимое желание высказать тебе все, но я действительно не хочу снова ссориться после того, как мы так хорошо поладили. К тому же, я не уверен, что у меня на это хватит сил. Вместо этого я обнимаю тебя и слегка тяну за волосы, показывая, что я тебя раскусил. — Как скажешь, — говорю я. Это звучит так, словно я угрюмый подросток, но, честно говоря, это меньшее из того, чего ты заслуживаешь. — Хотя я уверен, что ты прав. Уверен, именно это станет главной заботой Джека после получения сообщения от тебя. Ты издаешь неопределенный согласный звук, а затем слегка наклоняешь голову, прижимаясь лбом к моему. — Кто знает, — невинно говоришь ты. — Возможно, так и будет? Это явно отсылка к реакции Джека, если он выяснит, что мы живем вместе (что мы… партнеры? Любовники? Я никак не могу подобрать подходящее слово), и то, как ты преуменьшаешь такую серьезную угрозу, снова разжигает во мне кипящий гнев. Ты всегда так стремишься надавить — как будто ничего не можешь с собой поделать. — Ладно, хорошая попытка, — огрызаюсь я. — Но если ты ищешь повод для спора, можешь поспорить сам с собой. — Вовсе нет, — твой голос звучит так спокойно и взвешено: это вроде как бесит. — Это всего лишь наблюдение. Ты ни за что не признаешься, что нагнетаешь обстановку, но твоя готовность отступить очевидна, и я не могу не ухмыльнуться. Иногда тебя на удивление легко контролировать — вероятно, я близок к тому, чтобы написать Руководство по наиболее эффективному управлению тобой. Я снова ухмыляюсь, прижимаюсь к тебе чуть сильнее, а затем хлопаю по твоей руке, чтобы привлечь твое внимание. Ты так близко, что я чувствую запах твоих волос — и почти могу представить, что чувствую биение твоего сердца. — Простите, доктор Лектер, — говорю я прямо тебе на ухо, — но хватит уже тянуть. — Разве я это делал? — Да, делал. Я думал, ты позволишь мне вести? А это значит, что тебе придется следовать за мной. Ты издаешь позабавленный звук, а затем слегка наклоняешь лицо к моей голове. — Безусловно. Можешь вести меня сколько пожелаешь. — Хорошо, — говорю я. Удивительно, но приходится прилагать усилия, чтобы не оттоптать тебе ступни — твои ноги такие длинные, что постоянно появляются в неожиданные моменты. — Я правда желаю. Я, честно говоря, не жду этого, но, к моему удивлению, ты сразу же перестаешь тянуть и послушно позволяешь мне диктовать движения. На самом деле, ты выглядишь чрезвычайно довольным — нетипичным для тебя образом — и я уже чувствую предупредительные уколы вины при мысли о том, что ты почти наверняка когда-нибудь попросишь сделать это публично, и я представляю себе разочарование на твоем лице, когда я откажу. Я поднимаю руку и мягко глажу тебя по затылку — молчаливое извинение за то, чего я еще даже не сделал. Ты бормочешь что-то нежное на иностранном языке, а затем проводишь губами по моим волосам. — Между прочим, я был совершенно искренен, — добавляешь ты. — У тебя превосходное чувство ритма. — Правда? Ты снова улыбаешься, выводя круги на моих лопатках, прежде чем твои руки скользят вниз по позвоночнику и обнимают меня за талию. — Несомненно. — О, ладно, — говорю я. — Спасибо, — похвала кажется искренней, но я убежден, что с другим партнером я бы, вероятно, был безнадежен. В этом смысле, думаю, танец можно считать своего рода коммуникацией, потому что с тобой это скорее естественный процесс синхронизации и связи. Нет необходимости предугадывать движения другого человека и подстраиваться под них, очень плавно и слаженно… возможно, это не так уж и отличается от драки? На самом деле, да, они чем-то похожи. Это просто иная форма взаимодействия и отражения действий. В фильмах это даже так и называют, не правда ли: боевая хореография. И с самого первого раза, когда мы вместе убили я знал, насколько точно и идеально мы можем координироваться с движениями друг друга… Это осознание ошеломляет (и, честно говоря, неопределенно тревожит), и я быстро зажмуриваюсь, чтобы отогнать его. Я не хочу видеть все это сейчас: ни страх, ни экстаз, ни черную кровь в лунном свете — ничего из этого. Такое избегание достаточно лицемерно, чтобы мне стало стыдно за себя, но я правда ничего не могу с собой поделать, потому что даже сейчас — даже после всего, что случилось — мое желание подавить все это настолько сильно, что я инстинктивно падаю в него, словно в безопасность объятий. Это моя вредная привычка, от которой я так и не смог избавиться. Должно быть, я выгляжу немного отсутствующим, потому что ты внезапно бодаешь меня лбом. — Куда ты ушел? — тихо спрашиваешь ты. — Оставайся здесь, со мной. — Извини. Я просто… думаю кое о чем. — Знаю, я вижу это. Твой зажигательный ум никогда не дает тебе покоя, правда? — Иногда дает, — говорю я, проводя руками по твоей спине. Несмотря на предыдущие похвалы, определенно, это у тебя есть танцевальные способности — для человека с таким мощным телосложением ты неожиданно грациозен и у тебя очень точное чувство ритма. Честно говоря, я сам удивлен, насколько мне это нравится. Может быть, мы могли бы как-нибудь сделать это публично… возможно. — Наверное, мне не стоит быть таким легкомысленным, — добавляешь ты. — Должен признать, я не могу заставить себя сильно волноваться при мысли о приезде Джека. Однако я понимаю, что с твоей точки зрения это не повод для смеха. Моим единственным ответом на эту реплику становится очередной мычащий звук (и это единственное, чего она заслуживает, потому что, конечно же, это не повод для смеха). Затем я испытываю искушение напомнить тебе обо всех проблемах, которые в прошлом доставляло нам твое неуравновешенное эго, но я не могу придумать, как это сделать, не перейдя от влюбленного раздражения к искреннему гневу. Это та разновидность обсуждения, для которой мне нужно быть в подходящем настроении. К тому же, я все еще искренне надеюсь, что это окажется ненужным, учитывая, что на самом деле я хочу найти способ отговорить тебя от преследования Джека и позволить ему вернуться в Америку целым и невредимым. Признаться, мой план по достижению этой цели пока не продвинулся дальше первоначальной задумки, но мне все же кажется, что он может увенчаться успехом, когда придет время. В конце концов, я убедил тебя оставить Алану в покое. Это казалось настолько же маловероятным, но ты все же это сделал. — И еще кое-что, — внезапно добавляешь ты. — После этого я обещаю закрыть эту тему. Но когда Джек действительно приедет, я не хочу, чтобы ты оставался с ним наедине. Понимаешь, Уилл? Никаких контактов без моего присутствия. — Не говори глупостей, — раздраженно говорю я. — Я не могу тебе этого обещать: ты же знаешь, не могу, — я хмурюсь, а затем резко дергаю тебя за рубашку, когда мне в голову приходит другая мысль. — Слушай, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы его избегать, — добавляю я. — Но если мне все-таки придется встретиться с ним по поводу Il Macellaio, даже не думай тоже появляться. Я серьезно, Ганнибал — мне все равно, насколько хорошо, по-твоему, ты замаскировался. Ты не отвечаешь сразу, а просто задумчиво проводишь ладонью по моим плечам. — Я слишком много лет делил тебя с Джеком, — наконец говоришь ты. — Я был с ним невероятно щедр, но у моей щедрости есть свои пределы. Он должен понять, что любые попытки вновь заполучить тебя… — ты делаешь небольшую паузу, а затем продолжаешь прижимать пальцы к моей спине, словно отмечая каждое слово, — обречены-на-жестокое-разочарование. Твой тон игрив ровно в той степени, чтобы создать впечатление, что ты не всерьез, но я знаю, что это так. Кто-то мог бы подумать, что Джек — это бывший любовник, вернувшийся на сцену, — хотя, с твоей точки зрения, возможно, это не так уж и далеко от истины. Большую часть времени ты так невероятно уравновешен, что трудно представить, что ты испытываешь те же неуверенности, что и другие люди, но, признаться, я не думаю, что дело в этом. Ты говоришь так не из-за неуверенности, а из-за мощного чувства собственничества и негодования, и даже сама мысль о том, чтобы попытаться все это проанализировать, вызывает у меня ощущение изнуренности. — Слушай, давай просто оставим эту тему, — говорю я утомленно. — Я устал. Мы можем поговорить об этом позже, — и, конечно же, нам придется, хотя одному богу известно, каким именно будет этот разговор. — Если ты настаиваешь, — теперь твой голос звучит сочувственно, хотя я не уверен, насколько это искренне. — Для тебя это настоящая дилемма, не так ли? Ты жаждешь конфликта, но хочешь его избежать. — Едва ли, — огрызаюсь я. — Я хочу избежать неприятностей. — Это то же самое. — Нет, на самом деле, нет. — У Гете было подходящее краткое изложение, — продолжаешь ты. Ты кажешься очень вдумчивым — иногда мне интересно, слушаешь ли ты вообще хоть одно мое слово. — «Две души живут в больной груди моей. Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья», — ты касаешься губами моего уха. — Несколько похоже на тебя. — О, просто помолчи, — я слегка прикусываю твое горло, чтобы заставить тебя замолчать, затем снова закрываю глаза и еще плотнее прижимаюсь к твоей груди. — Ты всегда звонишь в один и тот же колокол. Говоря, я немного запинаюсь, и мне вдруг приходит в голову, что я, возможно, немного пьян. Это кажется невероятно несправедливым. Не то чтобы я много выпил — всего два бокала (может, три), но натощак это всегда фатально. Я мысленно вздыхаю и решаю использовать это как повод прижаться к тебе еще крепче. — Напомни мне ответно процитировать это тебе, когда ты будешь сидеть на заднем сиденье патрульной машины Джека, — горько добавляю я. В ответ ты смеешься. — Заранее спасибо, — говоришь ты. — Уверен, я буду весьма тебе обязан. Однако, не думаю, что тебе нужно будет напоминание: я не сомневаюсь, что сказать это доставит тебе огромное удовольствие. В глубине души я понимаю, что этот юмор — всего лишь очередная стратегия отрицания, хотя то, что я вообще умудряюсь упоминать об этом без споров, все равно кажется неким прогрессом. — Да, Джек будет в бешенстве, — говорю я. — Он посадит тебя в ящик и отправит его первым же рейсом обратно в Америку. А сразу за тобой отправит и меня… словно я твой багаж. — Лучше бы ему так и сделать. Иначе я бы отказался ехать. — То ли еще будет, — скорбно говорю я. — Они посадят тебя в очередной стеклянный ящик. Только хуже. — И как они умудрятся сделать его хуже? — Уверен, они что-нибудь придумают, — добавляю я более зловещим голосом. — Определенно. — Знаю… может, они подсадят туда паразитов? Что-нибудь, что будет тебя кусать. — Мм-м, представь только. — Что-нибудь злобное, — я на несколько мгновений замолкаю, пытаясь вспомнить хороший пример. — Как… как ласки, — наконец добавляю я. — Ласки. И гадюки. — Ласки и гадюки? — Да, — с достоинством отвечаю я. — Я так и сказал. Теперь ты на несколько секунд замолкаешь, а потом наконец сдаешься и начинаешь смеяться. — Ты пьянее, чем я думал, — говоришь ты. — Когда ты ел последний раз? Я морщусь, пытаясь сообразить — судя по твоему выражению лица, при виде этого ты изо всех сил стараешься не рассмеяться снова. — Не знаю, — наконец отвечаю я. — Может, вчера. — В таком случае, тебе нужна еда. — Нет, со мной все будет в порядке, — в моей голове это звучит героически, словно я упорно борюсь с невыразимыми превратностями судьбы — и я выдерживаю подобающую драматическую паузу, словно ожидая аплодисментов. — Я просто выпью воды. — Тебе нужна еда, — говоришь ты. — Я знаю, что от стресса у тебя пропадает аппетит, но без правильного питания невозможно оставаться здоровым. — Да ладно, прекрати, можешь? Ты же уже не врач, — я замолкаю, а потом сердито смотрю на тебя из-под волос. — Тебя лишили права практиковать, помнишь? Дважды. — Да, — спокойно отвечаешь ты. — Я осведомлен. Но мне не нужна лицензия, чтобы знать, что тебе нужно есть. — Я ем. — В данный момент нет. Еда подразумевает энергию. В лучшем случае, можно сказать, что ты просто покусываешь. — Я не покусываю, — говорю я с излишним достоинством. — Из нас двоих это ты покусываешь, — я замолкаю на несколько секунд, а затем издаю странный фыркающий звук. — Ганнибал-покусал. Ты терпеливо ждешь, пока я перестану хихикать (это, надо признать, занимает некоторое время), а затем повторяешь тем же спокойным голосом: — Тебе нужно поесть. — Нет. Как я уже сказал — я выпью воды. То есть, я не совсем пьян. Я просто… я… Хм. Как говорят о полупьяном человеке? — Мне кажется, ты, что называется, «навеселе». Как только ты это говоришь, я чувствую, как мое лицо омрачается. «Навеселе» звучит как нечто соответствующее персонажу из диснеевского мультфильма или маленькому котенку. В том, чтобы быть навеселе нет никакого достоинства: я бы предпочел быть пьяным в хлам или до полусмерти. Это кринж, вот что это такое. На самом деле, уровень кринжа настолько экстремальный, что превышает существующие возможности науки его измерить — возможно, придется изобрести новые формы расчетов. Теперь я немного озабочен тем, что пытаюсь понять, что это может быть (квантовый кринж… теорема кринжа Пифагора… кринж = mc²), прежде чем наконец вспоминаю, что нужно снова открыть рот, чтобы поведать тебе кое-что из этого. Но прежде чем я успеваю это сделать, музыка обрывается, и ты тут же замираешь, слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к нашему дыханию во внезапно наступившей тишине. — Неукротимый Уилл Грэм, — шепчешь ты мне прямо на ухо. — Такой хрупкий, но в то же время такой яростный и решительный. Я обожаю это, Уилл. Я этим пленен. — О, заткнись, — ворчливо говорю я. — Я не понимаю, о чем ты. — Понимаешь. Ты так боишься того, что может случиться, но все равно собираешься взглянуть страху в лицо — а затем просто вздыхаешь и пожимаешь плечами, когда я пытаюсь тебя за это похвалить. Твое мужество впечатляет, mylimasis. Ты так прекрасно сломлен, но никогда, никогда не сломлен духом. — Нет, я не сломлен. — Но так и есть. Это не одно и то же — ты же должен это понимать? Все это части тебя, и все же ты по-настоящему не фрагментирован. — О, прошу, заткнись. — Нет, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Позволь мне спокойно воспевать тебя. Ты этого заслуживаешь, Уилл. То, как сквозь твои осколки и трещины сияет свет — проливающийся через все твои повреждения. Что нужно, чтобы ты сам это оценил? — Мм-м, дай угадаю. Полагаю, ты хочешь, чтобы я сказал «ты»? Вместо ответа ты просто позволяешь своей улыбке стать еще шире, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности и счастлив, — добавляешь ты уже серьезнее. — Поэтому еще раз даю тебе слово, что ни за что не поставлю себя в ситуацию, которая могла бы подвергнуть нас риску разъединения. — Ну, лучше бы так и было, — хрипло говорю я. Я чувствую, как при мысли об этом у меня перехватывает горло, а глаза жжет отчетливо зловещим образом — и я зарываюсь лицом в твою рубашку, чтобы скрыть это. — Забудь про Джека — я бы на тебя взбесился гораздо сильнее, чем он. — Правда? — говоришь ты. — Хуже, чем ласки и гадюки? Я в ответ смеюсь, и твоя улыбка становится чуть мягче, прежде чем ты наклоняешься и нежно целуешь меня в макушку. — Мангусты еще хуже, — добавляю я. Я говорю это очень настойчиво, словно думаю, что набираю серьезное зоологическое очко. — Мангусты — это как… большие, злобные ласки. — Безусловно, так и есть, — отвечаешь ты так же серьезно. — Они к тому же уничтожают гадюк, — ты поднимаешь руку и накручиваешь прядь моих волос на палец. — Мне придется подать апелляцию в Пенитенциарную службу, чтобы тебя поселили в моей камере. — Нет, прекрати, — трагически говорю я. — Перестань называть меня мангустом. — Но почему, учитывая, что ты такой привлекательный образец? Очаровательный, на самом деле. Я молча хмурюсь, уткнувшись в твою рубашку. Это не кажется каким-то особенно положительным обстоятельством: по сути, это означает, что с твоей точки зрения я очаровательная ласка-убийца. Я пытаюсь придумать этому объяснение, которое не прозвучит совсем уж безумно, и ты, пользуясь тишиной, проводишь руками по моей талии, ловко расстегивая рубашку, поглаживая мою голую кожу. — Ты такой теплый, — тихо говоришь ты. — Почти влажный. Как будто внутри тебя горит огонь. Пока ты говоришь, твои пальцы опускаются все ниже и ниже, и я тихо вздыхаю, а затем выгибаюсь на твоей груди. — Я знаю, — наконец выдавливаю я из себя. — Это потому, что здесь слишком жарко. — Это Средиземноморье, любовь моя. Здесь должно быть жарко. — Сегодня утром было, наверное, около 32 градусов. — Возможно. Может, чуть больше. — Да, ну, для тебя это нормально, — говорю я. — Полагаю, ты тренируешься для адского огня. Твои губы тут же начинают дергаться, как всегда, когда ты пытаешься сдержать смех. — Какое ты хрупкое растение, — отвечаешь ты. — Совершенно ясно, что ты процветаешь в тени. Зря я тебя сюда привез, не так ли? Я виню себя в твоем нынешнем затруднительном положении. — Это хорошо, — говорю я. — Я тоже виню тебя. — Значит, нам придется что-то с этим делать, верно? — ты наклоняешься и снова целуешь меня в лоб. — Иди выпей воды. Это послужит твоей собственно цели — остыть, и моей — чтобы ты протрезвел. — А что, если я не хочу трезветь? — спрашиваю я. — Может, мне нравится быть… — навеселенавеселенавеселе. — Слегка выпившим? — твердо завершаю я. — Может, и нравится, — ты снова улыбаешься (на этот раз одной из своих самых тлеющих, многозначительных улыбок), а затем проводишь пальцем по моей обнаженной руке. — Но у меня на сегодня несколько планов, и все они требуют, чтобы ты был хотя бы наполовину в здравом уме и твердой памяти. — Фу, — говорю я. — Ты такой убийца веселья, — я на несколько мгновений замолкаю, прежде чем издать тот же хихикающий звук, что и раньше. — Хотя, полагаю, ты убиваешь все остальное, так что можешь убить и веселье. Ты наконец признаешь поражение и громко смеешься, прежде чем взъерошить мне волосы — небрежно и ласково, показывая, как тебе нравится видеть меня расслабленным. — Ты настоящий логик, — говоришь ты. — Вода, mylimasis — сейчас же. А затем подожди меня в спальне. Я купил тебе подарок. Это сразу же заставляет меня улыбнуться, потому что мне очень нравится получать от тебя подарки — ты всегда выбираешь что-то очень красивое и необычное, такое, что никому другому и в голову бы не пришло купить. Часто они дорогие, что немного неловко, но в то же время это делается сдержанно элегантным образом — скрывая, а не рисуясь потраченными деньгами: старинные запонки, репродукция статуэтки Шютте или шелковая рубашка Эри такого насыщенного, ярко-синего цвета, что она напоминала кусочек ночного неба. Последним твоим подарком была книга о рыбалке, изданная в XIX веке и полная нежных акварелей, которые, должно быть, годами создавал какой-то давно умерший рыболов — в каждом мазке кисти видна любовь к деталям. — Это было очень мило с твоей стороны, — говорю я. — Большое спасибо, — я тайком пытаюсь выяснить, что бы это могло быть. Скорее всего, это виски, потому что ты знаешь, что у меня к нему слабость, и на прошлой неделе я жаловался, как давно его не пил. Недавно тебе пришла посылка с маркой из Тироля, и я почти уверен, что там есть винокурня. Ты снова улыбаешься и проводишь пальцем по моей щеке. Как обычно, ты выбираешь ту, что со шрамом. Как будто он тебе странно нравится — если есть возможность выбора, ты почти никогда не выбираешь безупречную сторону. — Не стоит благодарности, — говоришь ты. А потом, когда я просто продолжаю стоять, говоришь: — Иди. Я присоединюсь к тебе через минуту. Я наблюдаю, как ты разворачиваешься и исчезаешь на кухне, поэтому я тоже разворачиваюсь и послушно поднимаюсь наверх — очень медленно и размеренно, словно сдаю тест на вождение в нетрезвом виде. Ужасно хочется просто заползти в постель и ждать тебя там, но я вспоминаю твой совет насчет воды, поэтому сначала иду в ванную, выпиваю большой стакан, а потом несколько раз ополаскиваю лицо, пытаясь протрезветь. Мой телефон торчит из кармана, и я ловлю себя на том, что украдкой поглядываю на него, охваченный внезапным желанием узнать, не произошло ли чего-нибудь за последние несколько часов. — Нет, не проверяй новости, — бормочу я вслух — и мне нравится, как это звучит, поэтому я делаю это снова. — Не проверяй, — повторяю я себе под нос. — Бояться нечего. Телефон все еще в поле моего зрения, и в этот момент он кажется маленьким олицетворением всего, что меня беспокоит. С таким же успехом я мог бы носить в кармане Джека. Я решаю выпрямиться, чтобы больше не видеть его, но как только я это делаю, вместо этого вижу зеркало, и именно тогда осознаю, насколько бледное мое отражение — с печальным, затравленным выражением, мерцающим в глубине глаз. Страх в нем неоспорим, но я все равно вызывающе смотрю на него, предлагая ему рискнуть попытаться мне возразить — рискнуть попытаться намекнуть, что я слепо иду к катастрофе. — Пока мы вместе, с нами все в порядке, — говорю я ему, хотя уже не уверен, говорю ли я о сплоченности с этой испуганной частью себя или о единении с тобой. Не то чтобы это имело значение, полагаю. Ты, я: это одно и то же. Это то самое чувство, которое я испытывал, когда мы танцевали, и оно напоминает мне, как иногда кажется, что недостаточно просто желать тебя, как будто я хочу быть тобой. Как будто единственный способ быть достаточно близко — это ступить в тебя: забраться в твое тело и носить его как свое собственное. Как будто я чувствую, что мог бы сплавиться с тобой, если бы это было возможно. Что если бы это было возможно, я бы непременно это сделал. Это старый рефрен, который во многом сформировал меня с нашей первой встречи: чувство, что единственный способ по-настоящему познать себя — это познать тебя. Оно было достаточно сильным еще до того, как мы упали с утеса, но теперь оно всепоглощающее, и хотя я не могу с уверенностью сказать, когда оно окончательно овладело мной, я знаю, что оно привело меня к состоянию, когда мне иногда кажется, что мы уже не обязательно два человека, а один. Я, но не-я. Когда я смотрю на тебя, я вижу себя, смотрящего на меня в ответ, и я уже не всегда понимаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Конечно, ты чувствуешь то же самое, и я знаю, что именно это движет твоими бесконечными лекциями о том, как принимать и ценить себя, потому что ты понимаешь, что день, когда я приму темные стороны своей собственной сущности, станет днем, когда я полностью приму тебя. Я еще не достиг этого, но уже ближе, чем был прежде — ближе, чем когда-либо. Что было бы, если бы я просто отпустил себя и принял это? Две половинки одного целого: я как ты, и ты как я. Не то чтобы это имело значение, потому что уже слишком поздно меняться. Было слишком поздно с того самого момента, как ты впервые увидел меня и решил, что хочешь проверить, насколько далеко можно зайти. Я резко шумно вздыхаю и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Это такие глубокие мысли, и я не совсем знаю, как с ними справиться. Признаться, отчасти это результат стресса и алкоголя, но даже будь я трезвый и спокойный, я знаю, что они все еще были бы со мной… бок о бок с твоим предложением, на которое я до сих пор не ответил должным образом. Мое лицо теперь вплотную к зеркалу, но даже в этом положении я все еще вижу край своего отражения — все еще чувствую, насколько оно напугано. — Я не могу быть тобой вечно, — говорю я ему. — Мы должны остаться здесь. Мы не можем уйти. Я понятия не имею, правильное ли это решение. Но это то, которое я принял — то, которое мы с тобой приняли вместе — и от него уже невозможно отказаться. Поэтому в конце концов я делаю единственное, что приходит мне в голову: медленно выпрямляюсь, затем бросаю последний взгляд в зеркало, прежде чем повернуться к нему спиной, выключая свет и погружая его во тьму, закрывая за собой дверь.