Не просто точка на карте

Трещина, появившаяся в идеальном мире Нэнси, не затягивалась. Напротив, она расширялась с каждым днем. Разговоры со Стивом стали поверхностными — учеба, планы на выходные, бесконечные обсуждения чужих машин и вечеринок. Раньше это ее устраивало, теперь же каждое слово давалось с трудом. Она ловила себя на том, что в спорах на уроках истории или литературы ее мнение все чаще совпадало с точкой зрения Робин, которую та высказывала резко, едко, но всегда по делу. Они не стали подругами. Они были скорее союзниками по несчастью, застрявшими в одной тюрьме под названием «старшая школа Хокинса». Их общение свелось к редким разговорам у шкафчиков или краткими кивками в коридорах. Но этих кивков было достаточно, чтобы Нэнси чувствовала: она не одна в своем растущем отчуждении. Однажды в пятницу, когда Стив и его друзья строили планы на вечер в гараже у Томми, Нэнси сослалась на головную боль и ушла домой. Притворяться стало невыносимо. Она сидела в своей комнате, перелистывая учебник, но слова расплывались перед глазами. В голове звучал голос Робин: «Единственное, что имеет значение, — это не сойти с ума, пока ты здесь заперт». Она действовала импульсивно. Нашла в телефонной книге номер Бакли и набрала его, пока не передумала. — Алло? — ответил женский голос, который показался Нэнси усталым. — Здравствуйте, это Нэнси Уилер. Можно Робин? На том конце провода повисло короткое, удивленное молчание. —Минутку. Послышались шаги, приглушенный разговор, и наконец — знакомый, слегка насмешливый голос: — Уилер? С твоим бойфрендом что-то случилось? Нэнси улыбнулась, несмотря на нервозность. — Со Стивом все хорошо. Я… я подумала, не хочешь ли ты куда-нибудь сходить? На этот раз пауза была еще длиннее. — Сходить? Куда, например? На свидание? — Робин произнесла это с вызовом, проверяя ее. — Нет! То есть… я не знаю. Просто посидеть где-нибудь. Не здесь. «Здесь» означало «в школе», «в этих стенах». — Знаешь закусочную «У Эда» на выезде из города? — спросила Робин, уже без иронии. — Мимо проезжала. — Встретимся там через час. И, Уилер… не надевай ничего розового. Связь прервалась. Закусочная «У Эда» была полной противоположностью кафе в центре, где тусовалась их школа. Липкие столики, пахло жареным жиром и кофе, за стойкой сидел угрюмый мужчина в заляпанном фартуке. Робин уже ждала ее в угловой будке, крутя в руках соломинку. — Ну, вот мы и в настоящем Хокинсе, — сказала она, когда Нэнси села напротив. — Добро пожаловать в клуб неудачников. Нэнси заказала кока-колу. Она чувствовала себя не в своей тарелке, но по странной причине это ощущение было приятным. Это было честно. — Почему ты позвонила? — прямо спросила Робин, отодвигая стакан. Нэнси вздохнула, глядя на пузырьки в своем стакане. — Потому что мне надоело притворяться. Надоело слушать один и тот же разговор каждый день. Надоело быть «девушкой Стива Харрингтона». Я… я не знаю, кто я сейчас. Робин слушала ее, не перебивая. Ее насмешливый взгляд сменился на внимательный, аналитический. — Знаешь, что самое сложное? — сказала она наконец. — Признать, что тебе не нравится твоя собственная жизнь. Большинство так и проживают, делая вид, что все о’кей. Ты, по крайней мере, это поняла. Это уже что-то. Они просидели в закусочной почти два часа. Говорили мало, в основном о книгах, о музыке, о том, как они ненавидят Хокинс и как боятся его покинуть. Это не было похоже на болтовню с подругами Стива. Это было тихое, взаимное признание в том, что они обе чувствуют себя не на своем месте. Когда они вышли, уже стемнело. — Ну что, факт-чекер, — Робин прислонилась к грязной стене, и при свете уличного фонаря ее лицо казалось старше. — Поняла, что искала? — Не знаю, — честно ответила Нэнси. — Но спасибо, что пришла. Робин кивнула. — Давай. Не замерзай. Нэнси пошла к своей машине, а Робин — в противоположном направлении, к своему дому. Они шли по разным сторонам улицы, в разные жизни. Но на этот раз Нэнси не чувствовала одиночества. Где-то там, в ночи, шла девушка, которая понимала. И пока это понимание существовало, дышать в тесных стенах Хокинса становилось чуточку легче.

***

Инцидент в закусочной не остался незамеченным. В Хокинсе, где главным развлечением была чужая жизнь, такое событие было равносильно извержению вулкана. Кто-то видел, как они сидели вместе. Кто-то услышал, как Нэнси сказала «спасибо», уходя. Слухи поползли, как ядовитый плющ. Стив подошел к ее шкафчику в понедельник с нахмуренным лицом. — Нэнс, правда, что ты в пятницу тусовалась с Бакли? — спросил он, опустив голос. Нэнси почувствовала, как спина напряглась. — Мы сидели в закусочной. Это не «тусовались». — Окей, но зачем? Томми говорит… — Мне все равно, что говорит Томми! — резко оборвала она его, хлопнув дверцей шкафчика. — Мне можно иметь других знакомых, Стив. Или я должна спрашивать у тебя разрешения? Он отступил на шаг, удивленный ее вспышкой. — Эй, я просто беспокоюсь о тебе. Ты сама говорила, что она странная. — Может, «странные» люди мне сейчас интереснее, чем те, кто судит обо всех по сплетням! — выпалила она и, развернувшись, пошла прочь, оставив его в растерянности. Сплетни множились. «Уилер и та самая Бакли». «Стив и Нэнси на грани разрыва». «Нэнси, наверное, тоже… знаешь». Шепоток за спиной становился все громче. Взгляды — тяжелее. Самым неприятным было то, как с ней стали обращаться некоторые из девушек из ее бывшего круга. Вежливые, но холодные улыбки. Внезапная занятость, когда она подходила. Барьер, невидимый, но прочнее стали. Она пыталась поговорить с матерью, намекнув, что в школе сложно. — Дорогая, просто не обращай внимания, — сказала Карен, поливая цветы на кухне. — Школьные годы быстро пройдут. Главное — хорошо учиться и не портить отношения с нужными людьми. — А кто «нужные люди»? — спросила Нэнси, и в ее голосе прозвучала горечь. Мать обернулась, с легким недоумением. — Ну, Стив, например. У него прекрасная семья, перспективы… Нэнси не стала слушать дальше. Она поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Она была в осаде. Со всех сторон — ожидания, стереотипы, чужие планы на ее жизнь. На уроке английского она поймала на себе взгляд Робин. Та сидела через три ряда и смотрела на нее не с насмешкой, а с пониманием, в котором читалась горькая ирония. «Добро пожаловать в мой мир», — словно говорил этот взгляд. После урока Робин ненадолго задержалась у ее стола. — Снежный ком покатился? — тихо спросила она. Нэнси кивнула, не в силах вымолвить слово. — Ничего, — Робин пожала плечами. — Сначала невыносимо. Потом привыкаешь. А потом понимаешь, что тебе плевать. Это довольно освобождающее чувство. Она ушла, оставив Нэнси с этой мыслью. Привыкнуть. Плевать. Могла ли она себе это позволить? Ее жизнь была построена на одобрении, на хороших оценках, на правильном выборе. Отказаться от этого — все равно что шагнуть в пустоту. Но, глядя вслед Робин, которая шла по коридору, не обращая внимания на шепот, Нэнси с удивлением осознала, что завидует ей. Завидует ее свободе, пусть и добытой ценой одиночества. И этот снежный ком, несущий на нее всеобщее осуждение, вдруг показался не наказанием, а возможностью. Возможностью сбросить тяжелую, чужую шкуру и посмотреть, что останется обнаженным.

***

Все достигло пика на вечеринке у озера. Та самая, ежегодная, где старшеклассники Хокинса напивались дешевым пивом и пытались доказать друг другу свою значимость. Нэнси поехала со Стивом, надеясь, что все как-то наладится, что они смогут вернуться к тому, что было. Но все пошло не так с самого начала. Стив был слишком громким, его шутки — слишком плоскими, а его рука на ее талии — слишком тяжелой. Она чувствовала себя экспонатом на выставке: «Вот, посмотрите, Стив Харрингтон и его идеальная девушка». Она отошла от костра, чтобы поймать глоток воздуха, и увидела Робин. Та стояла в одиночестве у кромки воды, в двадцати метрах от всеобщего веселья, с банкой колы в руке и смотрела на темную гладь озера. Картина полного, почти гордого отчуждения. И в этот момент Томми Хейган, уже изрядно пьяный, решил блеснуть остроумием. — Эй, Бакли! — крикнул он, поднимая свою банку. — Что стоишь одна? Ищешь себе парочку? Или, может, твоя парочка уже занята? — он похабно подмигнул в сторону Нэнси. Хохот, громкий и стадный, прокатился по толпе. Стив фыркнул, но не сделал ничего, чтобы остановить это. Нэнси замерла. Кровь ударила в лицо. Она видела, как застыла спина Робин, как ее плечи напряглись. Но та не обернулась. Она продолжала смотреть на озеро, будто ничего не слыша. Но Томми не унимался. — Стив, парень, тебе надо внимательнее следить за своей девушкой! А то, глядишь, она захочет попробовать чего-нибудь… нового. Это было уже слишком. Унизительно. Грязно. И самое ужасное — Стив снова промолчал. Он просто стоял и ухмылялся, как идиот. Нэнси почувствовала, как что-то внутри нее щелкнуло. Терпение, страх, желание угодить — все это лопнуло, как мыльный пузырь. Она шагнула вперед, к костру, и все взгляды устремились на нее. — Заткнись, Томми, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждому. Тишина повисла мгновенно. Томми осел. — Что? — Я сказала, заткнись. Твои шутки тупы и пошлы. И они никого не смешат, кроме таких же придурков, как ты. Стив нахмурился. — Нэнси, успокойся… Она повернулась к нему, и вся накопившаяся ярость выплеснулась наружу. — Нет, Стив, я не успокоюсь! Ты стоишь и слушаешь, как этот кретин оскорбляет меня и мою… мою подругу, и ничего не делаешь! Потому что ты трус! Трус, который боится выпасть из своего драгоценного круга! Она видела, как его лицо исказилось от гнева и непонимания. — Она тебе не подруга! Ты сама говорила… — Я много чего говорила, пытаясь вписаться в твой убогий мирок! Но знаешь что? Мне надоело! Надоела эта вечеринка, надоела эта школа, и, больше всего, мне надоело притворяться, что ты и твои друзья — это лучшее, что есть в моей жизни! Она сорвала с пальца его кольцо-печатку, которое он дал ей на память, и швырнула ему под ноги. — Всё, Стив. Между нами всё кончено. Не оглядываясь на его побелевшее лицо, на шокированную толпу, она развернулась и пошла прочь. Прочь от костра, от пьяного смеха, от всей этой лживой жизни. Она шла к озеру, туда, где одинокая фигура все так же стояла, глядя на воду. Робин обернулась на ее шаги. В ее глазах не было удивления. Было что-то вроде усталого одобрения. — Ну, вот и всё, — сказала Нэнси, останавливаясь рядом. Ее голос дрожал, но внутри была странная, хрустальная ясность. — Я только что сожгла все мосты. Робин молча протянула ей свою банку с колой. Нэнси взяла и сделала большой глоток. Рука все еще тряслась. — Добро пожаловать в клуб изгоев, Уилер, — наконец произнесла Робин, и в углу ее рта дрогнула улыбка. — Здесь, по крайней мере, честно. Они стояли так вдвоем, спиной к веселящейся толпе, и смотрели на темную, бесконечную воду. Сзади доносились приглушенные возгласы и музыка, но здесь, на берегу, была только тишина. И в этой тишине рушился старый мир Нэнси, а новый, пугающий и неизвестный, только начинался.

***

Понедельник после вечеринки стал днем ее личного осадного положения. Слухи достигли апогея. Теперь она была не просто «бывшей Стива», а «той самой Уилер, которая послала Харрингтона и ушла к лесбиянке Бакли». Шепоток стал откровенным шепотом, взгляды — открытым любопытством и осуждением. Стив избегал ее, проходя по коридору с каменным лицом. Нэнси видела в нем молчаливую борьбу, но она не была уверена, какой Стив победит. Тот, что ей когда-то понравился, или тот, который вылепил из себя заносчивого придурка. Его друзья смотрели на нее с ненавистью. Даже те, кто раньше с ней приветливо улыбались, теперь отворачивались. Она стала прокаженной. Одиночество было оглушительным. За ланчем она сидела в углу библиотеки, прячась за стеллажами, потому что ее обычный стол в кафетерии был теперь занят другими — теми, кто не хотел с ней ассоциироваться. Единственным лучом света в этой серой мгле была Робин. Она не лезла с утешениями, не говорила «я же предупреждала». Она просто была рядом в те редкие моменты, когда их пути пересекались. — Видишь вон того парня с веснушками? — как-то раз сказала она, кивая на нескладного старшеклассника, который пробирался по коридору, прижимая к груди стопку книг. — В прошлом году он целый месяц ходил с надписью «пидор» на спине, потому что отказался дать списать Томми Хейгану. Смотри, как он сейчас. Жив-здоров. Поступил в MIT. Нэнси смотрела на парня. Он выглядел… нормально. Сосредоточенным на своем пути. — Ты хочешь сказать, что все наладится? — Я хочу сказать, что эта школа — временная аномалия, — ответила Робин. — Через несколько месяцев мы ее покинем, и все эти люди, которые сейчас кажутся тебе судьями, станут просто воспоминанием. Стирающимся, как мел с доски. Это не было утешением в привычном смысле. Это была стратегия. Перспектива. И она помогала больше, чем любые слова «не переживай». Нэнси сосредоточилась на учебе. Она с головой ушла в газету, взялась за расследование о недофинансировании школьной библиотеки — тему, которая раньше показалась бы ей скучной, но теперь стала актом тихого сопротивления. Она писала так яростно и убедительно, что мистер Хаусман, куратор газеты, поднял брови и сказал: — Уилер, наконец-то я вижу в тебе искру. Она поняла, что ее прежняя жизнь была комфортной, но пассивной. Теперь же ей приходилось бороться за каждый день, за каждое доказательство своей состоятельности. Это было изматывающе, но в этом была какая-то странная, горькая правда. Однажды после школы они с Робин случайно встретились у нее в машине. Шел дождь. — Спасибо, — сказала Нэнси, глядя на запотевшее стекло. — За то, что не говоришь, что я сама во всем виновата. Робин, доедая чизбургер, пожала плечами. — Ты не виновата. Ты просто перестала играть по их правилам. А за это здесь карают строже всего. Она замолчала, а потом добавила: — Знаешь, я тебе даже завидую. Нэнси удивленно посмотрела на нее. — Завидуешь? Почему? — Потому что тебе пришлось за это бороться. Твой статус, твое место… тебе пришлось их отстаивать, а потом — сознательно отбросить. Я же никогда ничего из этого не имела. Мне нечего было терять. А ты — потеряла. И стала сильнее, — Робин выбросила обертку в бумажный пакет. — Это достойно уважения. Дождь стучал по крыше машины. Нэнси сидела в тепле и тишине, и впервые за долгие дни она почувствовала не боль и не одиночество, а нечто иное. Усталую гордость. Да, она была в осаде. Но стены, которые ее окружали, были стенами ее собственной крепости. И она училась их защищать. Училась быть собой, даже если это означало стоять одной. Почти одной.