Мертвенное спокойствие

      Холодные руки с длинными аристократичными пальцами в очередной раз пробежались по худому телу Линча, оглаживая рёбра и бока, вызывая мурашки и дрожь по оголённому телу. С губ журналиста сорвался рваный вдох, парень пытался жадно схватить ртом столь быстро ускользающий из лёгких воздух. И ему позволили это сделать, но в следующий миг вновь отобрали такую возможность, сжимая трахею. Крепкие руки Лэмбтона, словно стальные оковы, давили со всей силы, впиваясь короткими ногтями в нежную кожу шеи, оставляя кругловатые кровоподтёки. На склерах и конъюнктиве ярких зелёных глаз Линча была видна петехиальная сыпь, придававшая радужке ещё более яркий цвет. Пальцы давили прямо на пульс, бешеную отдачу которого нижний парень чувствовал в подкорке своего мозга.       Тело Егора содрогалось в судорогах, чем-то похожих на предсмертные, а с губ срывалось аритмичное, прерывистое дыхание, переходящее едва ли не в хрип. Скромно обставленную комнатку в дешёвом мотеле, находящемся в забытом всеми захолустье, наполняли сиплые звуки, мольбы о пощаде и всхлипы, разбавляемые низкими смешками и легко слетающими издёвками со стороны бизнесмена, продолжающего свои мучительные пытки. Утончённые черты лица Лэмбтона искажались безумной, злорадной улыбкой, выглядящей так же рвано, как и шрам на его левом глазу. Пальцы вновь ослабили своё давление, позволяя лежащему на потрёпанной, явно повидавшей многое кровати парню вновь начать глотать воздух жадными и захлёбывающимися рывками. Бизнесмен огладил скулу Линча, специально нажимая на расплывшийся по коже синяк, начинающий приобретать сине-фиолетовый оттенок. Зеленоглазый парень чуть дёрнулся, пытаясь уйти от боли, чтобы в следующее мгновение получить звонкую пощёчину прямо по больному месту. Звук шлепка разлетелся по таящейся в комнате давящей атмосфере, как что-то радостное и весёлое, словно это самое напряжение только и ждало такой кульминации, чтобы разбиться и начать давить с новой силой.       — Что же Вы, мистер Линч, — бархатным голосом сказал Лэмбтон, любуясь расплывшимся красным пятном. — Я же велел Вам не отворачиваться...       Было ощущение, что ему доставляло удовольствие причинять физические и психологические страдания явно истощённому журналисту. С губ Егора сорвался какой-то охрипший звук, и он вновь поднял взгляд на своего мучителя, сверля его презрительным взглядом. Очень хотелось что-то сказать, выплеснуть свою боль через ругательства или дать отпор, но Линч не мог. Ему нельзя. Хоть один жест сопротивления, одно единственное оскорбление в адрес бизнесмена, и пострадать может не он один, а все самые близкие ему люди: Лили, Лукас, Джон — все были под прицельным взглядом беловолосого ублюдка, мнящего себя Богом в данной ситуации и имеющего в своих руках опасный артефакт, выглядящий как обычная тетрадка. Хотя, в некоем роде Лэмбтон действительно был своего рода божеством, которое пусть и не имело право, но могло безнаказанно отбирать чужие жизни, чему сам Егор и поспособствовал, буквально подарив тетрадь смерти.        — Что-то хотите сказать, мистер Линч? — нарочито издевательским тоном, прекрасно осознавая, что журналисту не нравится такое обращение, протянул бизнесмен, склоняя голову вбок и проводя кончиками пальцев по грудине лежащего.       — Нет. — едва узнавая свой собственный голос и сипя от сухости в горле, прохрипел Егор, сжимая и разжимая руки, связанные за спиной, впиваясь ногтями себе в ладони и пытаясь, таким образом, утихомирить свою ненависть, так и пропитывавшую его голос и тело.       Издав одобрительное хмыканье, Лэмбтон слез с бёдер журналиста, позволяя ему, наконец, вдохнуть полной грудью, ощутив временную свободу от давления. Зелёные глаза Линча смотрели в потолок, пока сознание медленно уплывало вдаль, и парень всеми силами старался его не упустить, но всё изменилось в один миг, когда оглушительный звук щелчка пряжки ремня разрезал воздух. Как в замедленной съёмке, парализованный от осознания ситуации и своей полной беспомощности перед ней, Линч позволил бизнесмену затянуть на своей шее чёрный, имеющий гладкую поверхность и сделанный из явно не дешёвых материалов ремень. Лэмбтон уселся между ног журналиста, предварительно их раздвинув, и плавным движением стянул с парня нижнее бельё, которое было единственным элементом одежды на бледном и избитом теле.        — Нет... Нет, пожалуйста! — прохрипел Егор, в следующую же секунду чувствуя как бизнесмен предостерегающе тянет ремень, сдавливая петлю на шее парня сильнее и оставляя совсем маленький просвет для поступления воздуха. — Генри... Гкх...       Ах, точно, было в условиях Лэмбтона ещё кое-что: от Линча он желал слышать не свою фамилию, а своё имя и ничего более. Когда журналист ослушался его, воскликнув в пылу чувства презрения и отвращения, взрастающих в нём тогда ещё мало заметными, но уже видимыми ростками, он пожалел об этом: несколько огромных, уродливо расплывающихся на коже рёбер синяков, нанесённых многократными ударами чистых лакированных ботинок беловолосого, тому явное подтверждение и напоминание о том, что не стоит забывать, кто стоит перед ним и как себя надо вести. А вот что точно нравилось Лэмбтону, Линч знал: мольбы. Мольбы о пощаде, о помощи, о спасении, о жалости, чем буквально заваливал его журналист, с трудом переступая через свою гордость и многократно её проглатывая, ощущая на языке всё более явный привкус унижения и отвращения к самому себе.        Обычно бизнесмен как-то отвечал на подобного рода унижения со стороны зеленоглазого, подначивал его продолжать или просто дразнил, явно упиваясь своей властью над чужим телом и душой, но в этот раз он остался молчалив, устраиваясь поудобнее между ног Егора и доставая из расстёгнутой ширинки свою стоящую колом эрекцию. Чувство унижения затапливало Линча изнутри, оно рвало его на части, а его гордость, практически воя от отчаяния, падала всё ниже. Устроившись поудобнее, предварительно надев презерватив и смазав его лубрикантом, Лэмбтон, не давая ни секунды на то, чтобы собраться с мыслями, резким толчком вошёл, разрывая журналиста и срывая с его губ крик боли. Всё тело спазмически выгнулось навстречу бизнесмену, который, вцепившись пальцами одной руки прямо в бедро нижнего парня, другой рукой начал тянуть ремень на себя, затягивая на шее зеленоглазого удавку, полностью перекрывшую ему доступ к кислороду. В углах глаз Линча появились капли слёз, начавшие через несколько минут стекать вниз по вискам, неприятно увлажняя кожу, но Егора это не волновало.       Шлепки кожи о кожу сотрясали воздух, сливаясь с едва ли не порыкиваниями со стороны Лэмбтона, нещадно вбивающегося в дёргающееся в судорогах тело журналиста, прекрасные зелёные глаза которого начали закатываться и покрываться всё большим количеством петехиальной сыпи. Склонившись ближе, прямо к лицу бледного парня, губы и кончик носа которого начали синеть от цианоза, вызванного недостатком кислорода, Генри впился в горячие губы, грубо вторгаясь в чужую ротовую полость языком. Оторвавшись от столь желанных губ, бизнесмен слизнул слёзы прямо из уголков глаз нижнего парня, вновь впиваясь в его губы, словно стремясь ухватить через них остатки жизни, которые медленно покидали тело под ним.        С каждой новой секундой то малое сопротивление, что мог противопоставить Лэмбтону Линч, ослабевало, судорога постепенно перестала бить тело журналиста, а биение сердца замедлялось, становясь всё тише и уже не так резво отыгрывая свой мерный ритм в чужой груди. Продолжая держать своеобразную удавку затянутой, Генри склонился к груди Егора, прикладываясь к ней ухом и с невообразимым удовольствием прислушиваясь к тому, как из тела его любимого журналиста медленно утекает жизнь. Когда толчки сердца начали становиться всё более урежёными, бёдра бизнесмена возобновили свой бешенный ритм, пока сам он двигался к кульминации, словно желая закончить в чужое тело прежде, чем из него выскользнет душа.       Пальцы, которые Линч так упорно сжимал за своей спиной, начинали расслабляться, ровно как и его тело, просто безвольно подпрыгивающее в такт толчкам Лэмбтона, в край утонувшего в своём удовольствии и не отказывающего себе ни в чём: грубые толчки, сопровождаемые множеством пошлых слов, направленных в сторону журналиста, кровавые укусы, словно беловолосый пытался урвать себе кусок чужой плоти, ярко-фиолетовые засосы, причиняющие боль, которую зеленоглазый почти не чувствовал. Генри словно пытался отыграться на парне прямо перед его кончиной за все причинённые последним неудобства. Воздух перестал поступать в лёгкие Егора уже давно, сознание тоже покидало его, а перед глазами всё слилось во тьму, в которую он, с превеликой радостью и тяжёлым сердцем, провалился.

***

      Мужчина стоял перед зеркалом, поправляя свой деловой костюм. Выровняв галстук, поправив манжеты на рукавах и пригладив выбившуюся прядь из идеально уложенных белых волос, бизнесмен посмотрел на часы, располагающиеся на левой руке. Кивнув самому себе и вновь убедившись в приемлемости своего внешнего вида, Лэмбтон кинул взгляд за свою спину, на кровать, где продолжало лежать осквернённое бездыханное тело Линча. Медленно подойдя к трупу, Генри провёл кончиками пальцев по центру грудины журналиста, смотря в его лицо, словно ожидая какой-то реакции на свои действия, но нет. Безмолвное, застывшее в маске боли и страдания, с широко раскрытыми глазами и расширенными зрачками, с засохшими следами от слёз, покрытое мелкими точечными кровоизлияниями и имеющее цианозную окраску лицо никак не отреагировало. С губ бизнесмена сорвался через-чур преувеличенный вздох печали, когда он отвернулся от застывшего на кровати тела, ещё не успевшего до конца остыть.       — Надеюсь, теперь, мистер Линч, Вас ничего не тревожит, и фиолетовая земля Вас больше не побеспокоит. — с иронией и насмешкой в голосе произнёс Лэмбтон, так, словно Егор мог его слышать, подходя к двери, ведущей прочь из номера, в котором медленно поднимался и скапливался запах смерти. — Ах да, чуть не забыл. Не скучайте тут без меня.

Я очень и очень скоро к Вам вернусь, мистер Линч...