Мертвенное спокойствие

      Когда ты влиятельная личность, люди начинают вести себя иначе. А если к тому же у тебя есть деньги, вопросов становится ещё меньше. И никто даже не спросит, зачем тебе, такому человеку, комнатка в старом, едва ли не разваливающемся мотеле. Никто не посмеет узнать, почему ты продлеваешь номер в отеле на длительное время и даже не приходишь туда. И уж тем более не найдётся такого глупца, что осмелится хоть что-то сказать про трупный запах разлагающегося тела и явный аромат смерти, исходящий из твоего номера. Впрочем, даже если бы они посмели хоть что-то сказать — любого человека можно заткнуть, пихнув ему пачку денег в руки или просто убрав со своего пути лёгким взмахом руки, держащей ручку, вписав имя в тетрадь, которую так любезно предоставил его милый журналист, что сейчас и источал трупный аромат, затапливающий номер и выходящий за его пределы.        Лэмбтон был готов сотни и тысячи раз выражать свою благодарность Линчу: за столь чудесный смертельный артефакт, за множество блаженных, но невероятно больных фантазий, цветущих в его голове, как сорняки в прекрасном саду. Но благодарность свою он решил выразить не в почтительном отношении к журналисту как при жизни, так и при смерти, а методом извращённым, порождённым его фантазиями и мыслями, которые были словно навязчивые грёзы, раз за разом окунающие его, вырывая из обыденной жизни в тот прекрасный момент, когда он вновь будет в этом месте, рядом с мирно лежащим на кровати разлагающимся парнем.        И вот сейчас он начал осуществлять все те навязчивые мысли, что преследовали его уже несколько дней. Открыв дверь ключом, что все эти три дня был с ним, Лэмбтон вошёл в свой номер, окидывая взглядом комнатку. Всё было таким же, как и в прошлый раз: несколько полочек, покрытых пылью, закрытые шторы, столик и стул возле окна, небольшой манипуляционный столик, накрытый белой простынкой, и старая, местами прогнившая кровать, на которой лежал мёртвый журналист со связанными за спиной руками — всё было нетронутым. Губы бизнесмена расплылись в лёгкой, непринуждённой улыбке, когда он, предварительно закрыв дверь за защёлку, начал подходить к лежащему на кровати трупу.        Обычно бледная кожа Линча сейчас приобрела ещё более белый цвет, но в области живота начинал проступать зеленоватый оттенок, медленно распространяющийся уродливым пятном дальше по телу. Лицо стало острее, глаза впали и помутнели настолько, что исказили некогда яркий цвет радужки, сделав её похожей не на прекрасный луг после дождя, а на грязное болото. На шее трупа был явный тёмный, коричневато-красный след, оставленный самим Генри, когда он удушал нижнего ремнём. Кожа в месте повреждения выглядела отёчной и припухлой, источая более сильный запах гниения. Трупное окоченение всё ещё было видно в некоторых частях тела журналиста, но уже начинало спадать, как минимум его лицо теперь выглядело расслабленно, а вот нижние конечности и частично верхние всё ещё были согнуты в суставах. Холодные пальцы Лэмбтона с трепетом провели вверх по согнутой в колене ноге Егора, ощущая холод, дряблость и сухость. Рука беловолосого парня начала выводить круги на коже лежащего на кровати трупа, а единственный видящий глаз пристально всматривался в лицо мертвеца, словно надеясь на какую-то реакцию или этой самой реакции боясь.       Забравшись на кровать с коленей, бизнесмен навис над Линчем, нежно оглаживая его щёку, ощущая холод и сухость, расплываясь во всё более безумной улыбке. Голова Лэмбтона опустилась чуть ниже, а сам он уткнулся носом прямо в шею журналиста, глубоко вдыхая трупный запах, что обволакивал всю комнату и его самого. Облачённые в чистые чёрные брюки бёдра бизнесмена тёрлись об обнажённую плоть Егора, активно пытаясь задеть увеличившуюся из-за вздутия мошонку мёртвого парня. Мягкие губы Генри начали целовать шею трупа в месте отёка, поднимаясь выше, к его губам и в конечном итоге впиваясь в них. Сухие, потрескавшиеся губы журналиста казались для Лэмбтона чем-то невообразимым, невероятно приятным и волшебным. Язык бизнесмена скользнул в рот Линча, сталкиваясь с блаженным холодом, сухостью и твёрдостью языка самого журналиста, но, казалось, что ответ или хоть какие-то реакции были не нужны первому. Оторвавшись от чужих губ, Генри заглянул в поблёкшие, высохшие глаза трупа, видя в них своё размытое отражение.       — Я так рад, что Вы не сопротивляетесь, мистер Линч... — прошептал Лэмбтон проникновенным шёпотом, словно доверяя свою тайну этой комнате. — Простите мне мою несдержанность, ведь, видя Вас, сложно сохранить над собой контроль...       Встав с безвольно лежащего тела, на которое беловолосый едва ли не навалился, последний отошёл к окну, открывая шторы, заставив взмыть в воздух тысячу пылинок, что до этого мирно покоились тут. Подойдя к выделяющемуся в интерьере этой комнаты манипуляционному столику, бизнесмен мягко отодвинул с него белую простынь, стараясь всё делать с профессионализмом, который даже некому было оценить. Взяв со столика брюшистый скальпель, что опасно поблёскивал в лучах восходящего солнца, мужчина, накрыв столик простынкой, медленно прошествовал к кровати, вновь нависая над телом журналиста. Лезвие скальпеля прижалось к грудине, слабо на неё надавливая, а после, отточенным движением руки, скользя вниз по телу, усиливая своё давление, ровно рассекая плоть от грудины до пупка. По мере движения скальпеля вниз из идеально ровной линии, практически незаметной на бледновато-зеленоватой коже журналиста, начали выступать капли тёмно-коричневой густой и вязкой крови, что неохотно показывались, словно только разбуженные люди, медленно выползающие из-под одеяла, которым им послужила кожа. Стоило скальпелю дойти до зелёного пятна на брюшине и рассечь её, комнату обволокла новая волна трупного запаха, заставляя Лэмбтона на мгновение замереть, а после глубоко вдохнуть, прикрывая глаза и на миг забываясь, останавливая движение скальпеля, и лишь через пару мгновений, когда кровь, пусть и нехотя, но всё же обильно, начала выползать из тела Линча, довёл скальпель до пупка, останавливая его там.       Вновь поднявшись с кровати, мужчина подошёл к манипуляционному столику, отодвигая простынку и беря брюшной ранорасширитель, и, вернув простынку на место, беловолосый вернулся на своё место. Осторожно, в некоем роде трепетно, вставив один конец ранорасширителя в разрез, Лэмбтон раскрыл его, делая всё с какой-то странной медлительностью, наслаждаясь звуками расходящейся под его силой плоти, которая издавала резкий, отвратительный, влажный треск, сочетающийся с новым выходом аромата гниения. Из брюшины Линча начало вытекать небольшое количество жидкости тёмного цвета, которая, из-за действий Генри, начала выливаться за пределы тела первого, пропитывая бежевые пыльные простыни кровати, придавая им грязный цвет. Склонив голову ниже, прямо к области разреза, Лэмбтон начал слизывать вытекающие из тела мёртвого парня жидкости, ощущая их ярко выраженный гнилостный привкус, смешивающийся с горькостью, напоминающей ржавое железо. Язык мужчины скользил вокруг разреза, словно спасая продукты разложения тканей от бесславного впитывания в простынь, а порой он и вовсе, прикладываясь губами к его краю, начинал втягивать их в себя, проглатывая и поглощая, словно пытался выведать некую тёмную тайну, спрятанную в этом теле.        После «спасения» большей части жидкости, интерес Лэмбтона вызвал иной аспект внутреннего мира Линча — органы, также начавшие разлагаться: нарушение структуры и вздутие поджелудочной железы, желудка и кишечника, явно бросающийся в глаза зеленоватый цвет печени. На всех органах появлялась трупная зелень, которая вызывала явный восторг у мужчины, и он, не медля ни секунды, запустил свою руку в раскрытую брюшную полость журналиста, отслаивая ногтями верхний слой от уже размягчённых внутренних органов и кладя её себе в рот, начиная разжёвывать. Сложно было описать вкус столь экстравагантной специи как-то однозначно. Она походила на вкус земли, мокрой от крови и разложения, как будто ешь комья грязи, вырытые из могилы. Она была словно горечь, обжигающая язык, как желчь, вытекшая из разлагающегося тела. Сладковатый, почти приторный вкус, перебитый резким, отвратительным запахом разложения, но столь манящим... Этот вкус гниения, пронизывающий всё вокруг, был столь восхитителен, что Лэмбтон захотел попробовать ещё.        Хоть ткань на органах и была более рыхлой, мягкой от процесса гниения, отдирать ногтями её было действительно сложно. Удобнее перехватив скальпель в пальцах, мужчина, используя внутреннюю полость тела Линча как тарелку или разделочную доску для мяса, начал разрезать органы прямо внутри, деля их на мелкие, идеально ровные дольки, прямо как стейк, который принесли к столу сравнительно недавно, но он уже успел остыть, правда, от этого мясо на вкус хуже не становилось. Решив выбрать печень как основное блюдо для своей скромной трапезы, Лэмбтон осторожно, стараясь не повредить выбранный орган, начал разрезать печень Егора на ровные дольки, что получалось просто идеально из-за её плотной структуры. Выполнив задуманное и на секунду пожалев, что у него нет с собой вилки для соблюдения правил этикета в присутствии его любимого журналиста, Генри осторожно достал из брюшной полости трупа одну из аккуратно нарезанных долек печени, отправляя её себе в рот и начиная тщательно пережёвывать. Ротовую полость в тот же миг заполнил дивный вкус горечи желчи и крови, с маленькими нотками кислости, которые быстро растворялись во вновь возникающей сильной горечи, что дразнило рецепторы мужчины, вызывая у него желание добавки, дабы получше распробовать эти пикантные нотки. И он не смел себе отказывать: укус за укусом, в попытках ощутить большее, что оставляло на языке всё более явный привкус горькой желчи.        Печень не утолила аппетитов Лэмбтона, а лишь сильнее их разожгла, вызывая страстное желание попробовать больше частей журналиста. Вскоре выбор пал на непримечательно располагающиеся, словно пытающиеся скрыться от его зоркого глаза, почки, которые так и манили своей симметричной формой и красивой структурой. Уже более быстрыми, нетерпеливыми, но всё такими же ловкими и аккуратными движениями, мужчина нарезал себе идеально выглядящие ломтики почек, с искрами вожделения любуясь на комки свернувшейся крови, слабо видимой в разрезах. Взяв пальцами один небольшой кусок, Генри отправил его в свой рот, сжимая зубы и слыша лёгкое поскрипывание и похрустывание, а также влажный, хлопающий раздающийся от его пережёвывания. Рот тут же наполнился гнилостным привкусом, смешанным с более явными нотками аммиака, кислинки и слабо отдающей горечью, менее явной, чем при поглощении печени. Медленно поглощая почки Линча, Лэмбтон начал ощущать всё более явный привкус металла, ощущая на языке комки свернувшейся крови, которые с удовольствием проглатывая, ощущая, как внутри становится тепло, пусть он и поглощал холодное мясо.       — Я всегда гадал, какой же Вы на вкус, мистер Линч. — прервал возникшую тишину бархатный шёпот бизнесмена, который мягко огладил окровавленной рукой грудину журналиста, оставляя после себя коричневатый след. — Должен сказать, что жалею о том, что не попробовал Вас раньше...       Окинув взглядом грудь Егора, Лэмбтон на секунду задумался, словно что-то просчитывая. Кинув взгляд в сторону настенных часов, которые висели в странном месте, где их было трудно увидеть сначала, мужчина хмыкнул себе под нос. Встав с кровати и положив испачканный скальпель на деревянную поверхность одной из тумбочек, отчего на той появились коричневатые тёмные пятна, бизнесмен отлучился в уборную комнатку, что находилась в самом номере и, уже через пару секунд, вышел оттуда, вытирая руки чистым, белым полотенцем, которое вскоре было грубо брошено на спинку стула, стоящего возле окна. Приоткрыв манипуляционный столик, Лэмбтон осмотрел инструменты, которые лежали на нём: ручная пила для костей, черепная пила, долото и молоток, стамеска, несколько скальпелей, дерматом и пара перчаток, лежащих в стерильной упаковке.        — Даже ничего не ответите, мистер Линч? — с некоей насмешкой в голосе произнёс мужчина, вполоборота оглядываясь на безвольное тело журналиста, с которого, кажется, начинало спадать трупное оцепенение, судя по тому, как его верхние конечности опускались. — Даже не будете просить меня остановиться? Что ж, тогда я бы хотел продолжить. Вам никогда не было интересно, какое на вкус человеческое сердце?...