Мертвенное спокойствие

      Крик эхом отразился от стен просторного, укрытого мягкой тенью кабинета, наполненного лишь гудением портала и тихой, словно фоном играющей классической музыки. Хриплое дыхание начало медленно заполнять комнату, заглушая играющую на фоне симфонию и копясь в комнате, вливаясь в тени и делая их ещё гуще. Спустя некоторое время все звуки вновь начали стихать, возвращая в пространство ту тихую, умиротворённую атмосферу, разрушенную звуком очередного удара и возобновившихся хрипов.        — Не спите, мистер Джон. — Низкий бархатный шёпот обволакивал слух, вызывая странный гул в ушах и неприятную чесотку в головном мозге. — Разве Вы заслужили это?       Поправив чёрные латексные медицинские перчатки, мужчина мотнул головой, откидывая выбившийся из идеально уложенной причёски волос, неприятно щекочущий шрам на глазу. Манжеты белой рубашки скрывали край перчаток, отчего казалось, что это и была кожа Лэмбтона: белая, чистая, стерильная. Кудрявый парень никогда не считал Генри адекватным человеком, но он даже подумать не мог, что тот может быть настолько отмороженным, чтобы сотворить с его другом такое... Поморщившись, пытаясь изобразить на своём лице отвращение, но получая нечто смазанное и невнятное, Джон издал невнятное бормотание, судорожно моргая и пытаясь не дать своим покрасневшим глазам закрыться. Очки уже давно покинули его лицо, растоптанные и выброшенные во тьму кабинета, но даже в этом был плюс — писатель не мог видеть ухмыляющегося ему в лицо бизнесмена, явно получающего удовольствие от каждого своего действия. Кудрявый парень даже не ощутил, как его голова начала опускаться вниз, а веки медленно слипались, всё начало казаться нереальным: его не могли сейчас пытать, этого не мог делать Лэмбтон, в этом месте точно не должно быть портала, Линч точно не мог быть мёр—       Тело чуть не упало на пол вместе со стулом, когда рука Генри приземлилась на щёку, разорвав только начавшую формироваться паутинку сна и принеся с собой разряд боли. В голове пронёсся всполох сознания, который тут же был потушен новым потоком усталости, накатывавшей с каждым бессонным часом всё сильнее. Рассеянный взгляд медленно пополз к часам, зацепляясь за минутную стрелку, идущую также неспешно, как и всё в этом месте: каждое вальяжное действие Лэмбтона, каждая пытка, каждая чёртова секунда. Почему-то Джону казалось, что депривация сна — это только самое начало того, что ему подготовил съехавший с катушек бизнесмен. Дёрнув плечом, писатель попытался выпрямиться, поднимая тяжёлую голову и, глядя в размытое лицо своего мучителя, медленно выдохнул, прикусывая щёку изнутри, ощущая кровь на языке. Когда он успел его прикусить?       — Ублюдок... Ты больной... Убийца... — мысли в голове не хотели вязаться друг с другом, смешиваясь в неясную кашу и утопая в пучинах сознания, где уже постепенно начинали исчезать воспоминания о произошедшем около... Около пяти дней назад?...       Глаза вновь и вновь слипались, а по лицу прилетали всё более сильные пощёчины от бизнесмена, явно упивавшегося этим моментом. Всё словно перемешалось между собой: вчера, сегодня, завтра, позавчера... Очередной удар по уже красным щекам вспыхнул кинжальной болью, заставив Джона вскрикнуть и дёрнуться всем телом, получив в ответ на это лишь холодное касание к щеке с дополнительным нажатием в разные точки, словно Лэмбтон пальпировал больное место в поисках самой лучшей точки для нанесения новых ударов. Издав тихое мычание, словно удовлетворившись результатом, мужчина, напоследок потрепав ту самую болевую точку и ущипнув её двумя пальцами, отошёл от писателя, начиная что-то делать за его спиной.       Постоянно ускользающее внимание и сознание не позволяли парню хоть на миг сосредоточиться, а потому он просто-напросто упустил момент, когда на его шее что-то лязгнуло и он уже не мог ею двигать. Тихое жужжание раздалось над макушкой, а после появилось лёгкое вибрирующее ощущение, и Джон заметил завитушки своих волос, опадающих на пол словно листья осенью. С губ писателя сорвалось что-то похожее на возмущение, но оно тут же было заглушено вскриком от неожиданности: ледяная вода вылилась ему на голову, скатываясь под воротник и неприятно холодя кожу. Однако сразу после столь ‘освежающего душа’ всё прекратилось — шуршание одежды Лэмбтона, его тихий смех, струя воды, но всё это было лишь затишьем перед падением первой капли на область темечка. 

Кап... Кап... Кап...

      Каждая новая капля бодрила, заставляя вздрагивать. Постоянно ускользающее сознание вспыхивало всё более частыми импульсами, но безрезультатно. Хоть как-то клеящиеся до этого мысли сейчас не собирались вовсе, в панике летая в голове и, бьясь о стенки черепа, разлетались в клочья. Выскользнув из-за спины Джона, Лэмбтон снял перчатки, стараясь не касаться их наружной стороны оголёнными руками, словно испытывал отвращение, что не стеснялся явно демонстрировать на своём лице, каждый раз глядя на писателя или обращаясь к нему. Прошествовав к выходу из своего кабинета, бизнесмен замер в дверях и, даже не оборачиваясь, небрежно проронил: «Надеюсь, что Вам, мистер Джон, нравятся итальянские сапоги...».

И он остался один.

      Равномерный стук капель о бритую голову наполнял кабинет. Часы, стоящие на столе из тёмного дуба, продолжали свой ход вперёд. Первые часы это ощущалось странно: каждая секунда равнялась одной холодной капле, падающей прямо на темечко и, разбиваясь на ещё более мелкие кристаллики, стекала вниз. Джон пытался закрыть глаза, шевельнуться, откинуть голову назад или наклонить вперёд, чтобы убрать внешний раздражитель, но все попытки были абсолютно безуспешны, и в скором времени, счёт которому он утерял через шесть часов, раздражитель перерос во внутренний.       Каждая капля начала ощущаться не просто холодной, а ледяной, словно ему на голову положили кусочек льда, подтолкнув его и заставив медленно скатываться вниз по затылку. В голове возникал гул, словно в пещере, и эхо продолжало звучать в голове, синхронизируясь с тихим тиканьем часов, превращаясь в странную, сводящую с ума музыку. Тело писателя вздрагивало от каждой капли, связанные ноги и руки начали слабо подрагивать, словно в преддверии истерики, но он держался, кусая губы и жмуря глаза, чтобы затем, уже через пару мгновений, вновь их открыть, вздрагивая от непонятного холода и слабых импульсов боли, усиливающихся с каждым выпадением из реальности. Джон уже не мог сидеть в этой тишине, наполненной стуком капель и тиканьем часов, разъедающей его мозг и саму личность. С губ парня начало слетать тихое мычание, которое звучало смазано и непонятно. Пытаясь напеть себе под нос хоть какую-то мелодию с простым мотивчиком, он обнаружил себя вновь выпавшим из реальности и урчащим что-то смешанное из множества песен, которые знал.        Писатель прекрасно понимал, до чего его пытается довести Лэмбтон — до полного безумия. Стереть в нём человека — вот она, конечная цель. Мысленная цепочка вновь прервалась каплями, которые, как казалось парню, уже проделали дыру в его черепе, разъев перед этим кожу, и сейчас добрались до мозга, собираясь уничтожить и его. Изо рта невольно вылетел стон боли и последующий за ним вскрик. Всё тело активно начало сотрясаться от нестерпимых мук, а попытки дёргать головой не дали никаких результатов, за исключением возникшего ощущения тепла, медленно текущего по шее. Джон бился в судорогах, пытаясь то сползти ниже по стулу, то, наоборот, дёргаясь вверх, каждая мышца напрягалась по отдельности, чтобы вновь расслабиться и безвольно обмякнуть вместе с конечностью, и тут парню в голову пришла на удивление светлая для его затуманенного сознания идея. Напрягая все свои мышцы, писатель начал раскачиваться на стуле, игнорируя боль и продолжающие падать капли, пусть и причиняли они неимоверную боль и дискомфорт. Усиливая амплитуду своих направленных дёрганий, ему, наконец, удалось услышать заветный скрежет, ознаменующий собой падение стула набок, вот только к ужасающему и заполнившему всю округу грохоту он готов не был. Оглушающий удар затмил собой вибрацию портала, тиканье часов и даже крик парня, встретившегося с полом и ударившегося своими рёбрами, украшенными пёстрой расцветкой сине-фиолетовых синяков.       Хлопок двери и приближающиеся шаги заставили Джона с трудом приоткрыть глаза, издавая подавленный стон боли, и медленно скользнуть взглядом в сторону. Чёрные ботинки, отражающие блёклые блики гудящего портала, так похожие на те, что носил его друг Линч, остановились прямо перед ним. Их обладатель словно что-то рассматривал в лежащем на полу писателе, который безуспешно пытался свернуться в комочек и уйти от ледяной воды, разливавшейся по полу и медленно стекающей к его голове, делая лицо влажным и посылая мурашки по коже. Угасающее и спутанное сознание Джона зацепилось за эти ботинки, не желая выкидывать их из поля своего зрения и убеждая истощённого парня в том, что это и есть его друг, что он пришёл сюда — вот же стоит! А кто бы ещё это мог быть, если не Егор? Кто ещё мог прийти в логово Лэмбтона, чтобы спасти его? Журналист же всегда был готов на всё ради своего друга, ровно как и писатель был готов положить свою жизнь на жертвенный алтарь ради своего друга. Вот только он же не сделал этого, да? Как его друг мог быть тут, если он своими глазами видел его труп, расфасованный по мусорным пакетам, как куски мяса?...       — Линч! Линч!... — всхлипывая от радости и ощущая, как в покрасневших и высохших глазах появляется влага, Джон подался вперёд, практически утыкаясь лбом в нос ботинка, трясясь всем телом. — Рад... Я так рад, что ты тут, приятель!...       Заливистый хохот разнёсся по помещению, как звук опущенной гильотины заполняет пустынную площадь. Знакомый холодок чужого существа, ощущающийся даже сквозь латексные медицинские перчатки, впился в остатки волос на лобной доле черепа, поднимая голову писателя с пола и с удивительно нечеловеческой силой умудряясь приподнять следом за головой и верхнюю часть туловища. Мёртвые глаза с теплящимися в глубине искрами веселья вперились в опустошённые, наполненные неверием глаза напротив, насмехаясь над последними и упиваясь чужим, медленно приходящим осознанием. Сжав волосы напоследок с невероятным отвращением, нашедшим своё отражение даже на безупречно холодном лице, Лэмбтон грубо оттолкнул от себя Джона, позволив его телу в очередной раз поздороваться с твёрдой поверхностью пола и издать скулёж. Брезгливо осмотрев свои перчатки, словно на писателе была некая грязь, способная проникнуть прямиком в кожу, бизнесмен медленно прошёл к своему столу, возвращая иглу граммофона на место и позволяя ему начать изливать дивную классическую мелодию. Наполненные неимоверной тоской ноты, сыгранные на фортепиано и виолончели, ласкали утомлённое бессонными муками и моральными терзаниями сознание, позволив лежащему на полу парню на секунду забыться и очутиться где-то в совсем ином, возможно, волшебном месте.        — Мистер Линч... — словно гармонируя с прекрасным классическим произведением, голос Лэмбтона, проникнутый апатией и слышащийся монотонным, позволил себе расколоться, выпуская из маленькой трещинки некую горесть. — Мне тоже будет его не хватать...       Джон с трудом сконцентрировал свой взгляд на стоящем к нему спиной бизнесмене, склонившемуся над столом и опустившему голову, словно действительно сожалевшему о содеянном, но... Неспешно выпрямившись во весь рост, мужчина обернулся к писателю, сверкая до жути довольной улыбкой, насквозь пропитанной безумием и граничащей с психопатической. Этот ублюдок ни о чём не сожалел.

***

      Железные обручи и пластины плотно обхватывали колено, голень и ступню правой ноги писателя, добавляя ощутимый вес и мешая дёрнуть развязанными ногами. Кривошипный механизм был отполирован до блеска, ровно как и вся конструкция испанского сапога. Каждое действие Лэмбтона сопровождалось практически беззаботной улыбкой, выглядящей на его серо-бледном утончённом лице до неприятного мёртво. Порой мужчина начинал намурлыкивать себе под нос очередную классическую, изливающуюся из граммофона, и Джон даже узнал это произведение: Бах «Шутка» — отрывок из сюиты си-минор. Действительно, потрясающая шутка. Даже сквозь опускающуюся пелену очередного помутнения сознания, писатель ощутил, как его нижнее веко начинает непроизвольно дёргаться, а часть лица словно сводит некоей судорогой. Замечая состояние своего ‘подопечного’, мужчина со всей силы ударил раскрытой ладонью по щеке засыпающего парня, приводя его в чувство и заставляя подпрыгнуть от боли.       — Мне очень нравятся средневековые пытки, мистер Джон, — умиротворяющим голосом начал произносить Лэмбтон, неспешно вставая на ноги и с интересом первооткрывателя разглядывая механизм на нижней конечности стремительно бледнеющего парня. — Я испытываю невероятную скорбь и тоску, ведь мистер Линч не почтит нас своим присутствием. Очень жаль, а мне столь сильно хотелось показать ему одну из моих любимых средневековых казней — гарроту. Уверен, он бы был в восторге...       Писатель сидел молча, убийственным взглядом сверля бизнесмена, получая в ответ снисходительную улыбку. Вспыльчивый характер Джона бился внутри него загнанной в клетку птицей, выл, словно подстреленный зверь, но выплёскивать всю эту ярость не было сил и желания. Он просто хотел закрыть глаза и вновь увидеть Линча... А также Лили с Лукасом. Переведя взгляд на портал, продолжающий манить своим приятным голубым сиянием, парень ощутил, как к горлу подкатывает ком.        — Вы мнили себя героем, но кто Вы на самом деле? — манящий шёпот Генри раздался очень близко, но, вновь кинув на него взгляд, парень обнаружил, что тот стоит далеко. — Мистер Линч звал Вас своим другом. Ужасающее упущение. Разве друзья бросают друг друга в беде?        Ехидная улыбка всё больше расплывалась на лице мужчины, разрывая его не хуже шрама, пересекающего глаз и тянущегося вниз, практически до самого подбородка. Стук ботинок вносил некий ритм в играющую на фоне композицию, разбавляя скрипки, флейту, альт и бас, словно стук метронома, требующий подстроиться под его темп. Рука в перчатке проскользила в сантиметрах от плеча Джона, даже не касаясь его, чтобы в следующий миг впиться в спинку стула, на котором сидел паренёк, и резко развернуть его лицом к порталу, вынуждая смотреть исключительно вперёд.       — А как же мисс Лили и маленький Лукас? — Сквозящая в голосе улыбка и надменность, шутливое журение, вовсе не сочетающееся с ситуацией. — Они ведь Вам так доверяли, пустили очень близко к себе... Считали Вас частью своей небольшой семьи. А Вы позволили мне вскрыть и распотрошить Лукаса прямо на глазах его матери! Мистер Джон, я не думаю, что Вам это простит хоть кто-то из них. Особенно мистер Линч...       Перед глазами писателя тут же невольно всплыл образ его собственного друга: осунувшееся бледное лицо, иссиня-чёрные волосы, яркие зелёные глаза, полные печали, слёз и невысказанного разочарования, в миг сменились распростёртым на кровати трупом со вскрытой грудной и брюшной полостью, с остатками вытекающего серо-розового мозга с гнойной примесью по потерявшим свой былой блеск волосам, пачкая грязно-жёлтые простыни. Потухшие глаза зажглись изнутри, мигом метнувшись в сторону парня, парализовав его. Бледные, покрытые корочками и следами от чужих зубов губы приоткрылись в немом, застрявшем поперёк горла крике, искажая лицо журналиста жуткими гримасами. Разорванная грудь судорожно дёргалась, словно Линч пытался вдохнуть, но у него не получалось. Одна из рук Егора, с видимым на ней посиневшим следом от тугих верёвок, скользнула в свою же раскрытую грудь, начиная двигаться вверх, к горлу. Мертвец как-будто хотел убрать проблему изнутри, вытащить из своего горла нечто мешающее и выкинуть это прочь. Судорога свела лицо, резко перетекая на шею, мешая вдохнуть. Спазм со всего тела перешёл в гортань, заставив писателя покрыться холодным потом и начать истерично дёргаться на стуле. Рот открывался в беспомощных попытках втянуть воздуха, а руки за спиной дёргались в лихорадочных попытках выбраться из своих пут.       *Неужели со мной будет то же, что и с Линчем?* — из сознания невольно вынырнула одна из самых громких мыслей, эхом звуча в голове. — *Со мной он поступит так же? Верёвки... Пытки... Судьба, судьба...*        Холодные пальцы сомкнулись на горле, сжимая трахею, словно пытались вбить её в заднюю часть глотки, полностью лишая возможности дышать. Чужое колено с силой прижало ладони к углу стула, словно бизнесмен пытался сломать фаланги пальцев и пястные кости. Вот только Лэмбтону явно всё это быстро надоело: грубым, брезгливым движением отпустив Джона, мужчина обошёл его, присаживаясь рядом с пыточным инструментом. Кривошипный механизм даже не заскрипел, когда пришёл в движение. Сильные руки, облачённые в латексные перчатки, совершили ещё несколько закручивающих движений, и едва заметное давление на ногу значительно увеличилось.        Оглушительные крики вырывались изо рта Джона, как музыка вытекала из граммофона, продолжающего прокручивать одну и ту же композицию, как чёртова заевшая пластинка. Лэмбтон даже не думал останавливаться: в размеренном темпе, покачивая головой в такт композиции, он всё сильнее закручивал механизм, с холодной точностью и отточенностью движений ломая голень. Вопль разорвал пространство комнаты, вырываясь за её пределы. Хрипы, практически захлёбывающиеся рыдания и нечто сродни вою раздавалось со стороны качающегося на стуле в разные стороны от боли парня, тело которого колотило в судорогах. Вот только бизнесмен был неумолим — каждый новый вопль со стороны писателя вовсе не оглушал его, а являлся лишь небольшим дополнением к уже играющей «Шутке» Баха, заставляя знакомую симфонию играть всё более новыми и яркими красками. Очередной хруст, и уже на выходе появляется новая, местами экстравагантная и не совсем утончённая в своей красе, музыка. Заключительным аккордом в тональности печального си-минора послужило стаккато в виде равномерных ударов кувалдой по металлической части испанского сапога, превративших все кости на стопе в раздробленную кровавую кашу с примесью осколков костей. Каждое новое отрывистое движение посылало невероятной силы импульсы боли по уже сломанным костям, заставляя дёргать ногой в истеричном припадке, что причиняло ещё больше страданий.       — Мистер Джон, сбавьте громкость. — Отставив кувалду в сторону, Лэмбтон быстрыми и нарочито неаккуратными движениями снял пыточный инструмент с правой ноги, начиная фиксировать его к левой, методично щёлкая механизмами. — Из-за Вас я не могу услышать свою любимую часть.       Взгляд бизнесмена вернулся к правой нижней конечности писателя, впиваясь во что-то там. Бледная кожа приобретала красный цвет, отекала, а в некоторых местах уже были видны сине-фиолетовые гематомы, распускающиеся на разных участках ноги, как цветы по утру. Неестественная дрожь, сопровождающаяся тихими похрустываниями и скрипами, прошибала изломанную конечность, причиняя дополнительную боль и срывая с губ трясущегося писателя заглушенные всхлипы, которые тот искренне пытался задушить в себе, лишь бы не доставлять ещё больше удовольствия Лэмбтону. Мужчина поднёс свою руку к ноге, проводя по ней вверх, специально нажимая на голень, прощупывая там что-то и ища чуть выпирающие, видные даже сквозь кожу, осколки костей, скребущихся изнутри и просящих их выпустить наружу, вынуждая Джона начать ёрзать и извиваться на стуле в муках. Можно сказать, что нога писателя превратилась в своеобразный мешочек для костей, и, судя по горящему тьмой взгляду Генри, такая же участь ждала и вторую ногу.

***

      Перерастающие в задыхающийся кашель истерические рыдания раздавались со стороны лежащего на полу, словно мусор во всеми заброшенном захолустном домике, Джона. Стул также лежал боком, с отломленной и практически разнесённой в щепки спинкой и двумя передними ножками, прямо как писатель с раздробленными на части костями в обеих ногах. С каждым ударом сердца возникал новый импульс боли, ползущий вверх, словно тепло по отмороженным конечностям, растекаясь по каждому обломку кости, впиваясь в кожу изнутри и сталкиваясь друг с другом в некоем сумасбродном танце, затрагивая каждую венку, каждый капиллярчик, рвя его в клочья. Лэмбтон, придавивший подошвой массивного ботинка израненную конечность к полу, посмеивался над криками писателя, приподнимая и опуская свою ногу, вновь и вновь причиняя адские муки. Последние ноты симфонии, практически заглушаемой чужими страданиями, застыли в воздухе одновременно с бизнесменом, резко отступившим от своей жертвы и вернувшемуся к граммофону, бережно снимая с него виниловую пластинку и убирая её в сторону. Дверь в кабинет распахнулась, пропуская внутрь двух достаточно крепко сложенных и коренастых мужчин, которые, не медля ни единой секунды, подошли к свернувшемуся на полу телу, грубо поднимая его на сломанные ноги, сжимая предплечья стальной хваткой и не давая вновь начавшему скулить и извиваться телу упасть навзничь.        — Проводите мистера Джона в другое помещение, — пророкотал бизнесмен, заложив руки за спину и двигаясь к выходу, не оборачиваясь, но, внезапно застыв в дверном проёме, с явно слышимой широкой улыбкой и насмехающимися нотками в голосе изрёк: — Думаю, что нашему другу не помешает помощь и чужая поддержка в его начинаниях и первых шагах. Не спешите. Позвольте ему дойти самостоятельно.        Безликие телохранители практически тащили писателя за собой, постоянно дёргая его вверх, не давая упасть на колени или, более грамотным будет сказать, их остатки, слушая оглушительные крики, заполняющие весь мрачный кабинет и такой же тёмный, удушающий своей широтой коридор. Словно в жесте приглашения в самой дальней части длинного пути была открыта дверь, из которой лился холодный медицинский свет, отдающий стерильностью и спиртом. Бизнесмен плавно скользнул в коридор, вставая у двери, словно консьерж, встречающий гостей, и с насмешливым выражением лица смотрел на изнывающего от боли Джона, сорвавшего голос и издававшего лишь жалкие хрипы с примесью скуления, но взгляд, пусть и замыленный пеленой усталости и горя, сверкал ненавистью, пышущей презрением, направленными лишь на одного человека в этом месте. Заставляя шагать уничтоженными конечностями, парня завели в комнату и, продолжая удерживать за предплечья, грубо толкнули вниз, вырывая новые вопли, стоило коленям коснуться кафельного пола. Холод помещения приятно обволакивал всё тело, даря мимолётное облегчение и уменьшая боль, вот только чувство всепоглощающего, практически первобытного ужаса стены отказывались поглощать.        Лакированная, выполненная из тёмной древесины конструкция возвышалась в центре белой комнаты, словно скотома, нервирующая мозг и устрашающая своей внезапностью. Валики на концах и один по центру, утыканный шипами, опасно блестящими под безразличным, падающим лишь на эту конструкцию светом. Поднимающееся чувство предстоящей боли и ужаса одновременно со вспыхнувшим в крови адреналином на пару мгновений ввело тело в состояние полной аналгезии, позволив писателю сделать пару бесполезных рывков в стороны, бьясь пойманной птицей в когтях хищника. Бесшумно выскользнув сбоку, Лэмбтон, демонстративно надев новые, такие же до отвратительного стерильные и отдающие латексом медицинские перчатки, растянув углы своих губ в миловидной, обнажающей зубы улыбке, указал рукой на дыбу, делая шаг в сторону. Манерность Генри отдавала безумием и театральностью, пропитавшей всё вокруг, а каждый шаг словно подстраивался под музыку, звучащую исключительно в его голове и неслышимую для окружающих.        Синхронными движениями, грубыми рывками и парой ударов тело Джона удалось уложить на дыбу, сковав запястья и лодыжки, заставляя парня издавать влажные хрипы и задушенные, застрявшие в глотке рыдания. Шипы впивались в поясницу, отчего тело пыталось уйти от боли, упираясь в гладкую поверхность дыбы лопатками. Пытаясь упереться пятками, чтобы приподняться ещё выше, тело писателя пронзила судорога, вызвавшая спазм всех мышц, прошедший уже через миг и позволивший ему упасть на шипы, мигом вошедшие в мягкую плоть, но не задевшие ни единой кости. Пространство разорвал крик, наполненный агонией, пока тело судорожно металось, лишь сильнее раскрывая раны и проливая больше крови на тёмную лакированную поверхность, позволяя ей стекать вниз, на кафельный пол. Наполненные слезами глаза метались по белому пространству, ища помощи, но наталкиваясь лишь на холодный свет, слепящий глаза, двух телохранителей, стоявших возле верхнего и нижнего валика, а также медленно надвигающуюся на него фигуру Лэмбтона, выныривающего из окружающей тьмы в свет.        — Меня всегда поражала человеческая фантазия и то, какие же жестокие уродства она способна выдать... — промурчал бизнесмен, окидывая взглядом инструмент для пыток и трепетно проводя кончиками пальцев по поверхности, на секунду прерывая свои движения, чтобы «перепрыгнуть» стекающую по краям от центрального валика кровь. — Или создать. Знаете, мистер Джон, у данного вида пыток есть несколько вариаций, и эта мне приглянулась больше, ведь она не убьёт Вас сразу, вовсе нет. Вам не будет покоя, даже когда всё закончится...        Лёгкий взмах рукой, и заскрипели механизмы, вращаемые сильными руками молчаливых телохранителей, опустивших головы и сосредоточенных исключительно на своей работе, или просто прячущих глаза, скрытые за тёмными стёклами солнцезащитных очков, от очередной жертвы в этом месте? Нечеловеческая боль пронзила всё существо писателя, когда верёвки на его запястьях и лодыжках начали затягиваться, буквально разрывая его на части, пока всё тело сильнее опадало на шипы, впивавшиеся всё глубже в податливое мясо, разрывая подкожно-жировую клетчатку, задевая внутренние органы лишь своими заострёнными концами и проходя в считанных миллиметрах от них. Сознание Джона билось в непонимании, пока импульсы боли покрывали всё тело, врываясь в каждую его клеточку и сливаясь, становясь единым целым. Парень ощущал, как натягиваются его мышцы, сухожилия, как разрываются суставы, кожа...        Разрезавший воздух взмах кнута прозвучал миллисекундой раньше, чем писатель ощутил его удар на себе. По грудной клетке разливалось обжигающее тепло, словно целый рой пчёл ужалил его, выстроившись в идеально ровную линию, пересекающую грудь. Дёрнувшееся вниз тело лишь сильнее насадилось на шипы, а слева возникла кинжальная боль, следом за которой последовали тонкие струйки тёмной, практически багровой крови, вытекающей маленькими капельками, как и жизнь из тела парня. Серые глаза Джона перескочили на Лэмбтона, оглаживающего кнут и присматривающего новое место на теле, куда можно было бы ударить. Размытая фигура беловолосого мужчины рябила перед глазами, расплываясь и покрываясь мутной пеленой слёз, на миг парню даже показалось, что он заметил за Генри ещё одну фигуру, более чёткую. Мягкие, знакомо-нежные черты, обведённые ласковым светом, печально блестящие зелёные глаза с нотками сочувствия в своей глубине, знакомое коричневатое пальто и тёмные брюки, и приятный запах прохладного хвойного леса, исходивший от иссиня-чёрных волос, выглядящих, как и обычно, растрёпанно и беспорядочно.        — Линч... — хрипло прошептал Джон, ощущая, как в носу начало щипать, пока понурая фигура его друга растворялась в воздухе в момент приближения к нему. — Линч...       Заносящий руку для удара бизнесмен замер, на секунду смотря на распростёртого на дыбе писателя с недоумением. Тяжело втянув носом воздух, вдыхая полной грудью, Лэмбтон удивлённо моргнул, принюхиваясь, словно тоже уловил знакомый аромат, но после, тихо рассмеявшись, вновь опустил кнут вниз, попав точно в цель, в очередной раз тревожа осколки костей в ногах парня, заставляя его взвыть и дёрнуться на шипах сильнее. Подняв одну руку вверх, мужчина заставил телохранителей остановить свои движения и просто безвольно замереть, словно кукол во время спектакля. Взгляд гетерохромных глаз скользнул к Джону, но взгляд был направлен явно не на него, а куда-то дальше, сквозь.       — Очень мило, что Вы решили заглянуть к нам, мистер Линч, — прошептал Генри, склоняя голову вбок и натягивая на губы дружелюбную, сквозившую злорадством улыбку. — Составите мне компанию?... Ох, и мистеру Джону, разумеется, тоже.       Воцарившаяся тишина была вполне явным ответом на вопрос бизнесмена, продолжающего смотреть в пустоту и не реагирующего на внешние раздражители. Хриплое дыхание писателя стало первым, что ворвалось в пространство, а последовавшие за ним скрипы механизмов, начавших свой обратный ход, слились с чужим дыханием воедино. Натянутые до болезненности верёвки начали расслабляться, вот только никакого облегчения это не принесло, а наоборот: каждая мышца горела огнём, суставы словно выворачивали наизнанку, а шипы, вонзившиеся в натянутую поясницу, вновь сжимались окружающей плотью, утопая в ней и удерживая кровь внутри, не позволяя ей более пачкать всё вокруг. Мыча сквозь плотно сжатые зубы, ощущая вновь наступающую тьму, начинающую налегать на поля зрения, Джон принялся покачиваться в стороны, елозя на шипах и не желая отключаться, ведь он прекрасно помнил, как именно его будет вырывать из царства Морфея Лэмбтон — синяки на животе и спине, а также ожоги на ладонях, покрытые влажным белёсо-серым струпом, заставляющим парня периодически сжимать руку в кулак, чтобы огладить повреждённую кожу и почувствовать этот мешающий и болящий участок кожи.       Нечто похожее на рычание раздалось со стороны бизнесмена, который, так и не дождавшись ответа или знака от Линча, схватил обмякшее тело Джона за грудки и, практически разорвав удерживающие его верёвки, грубо скинул тушу на пол, одновременно с этим разрывая кожу на пояснице сильнее, возобновляя кровотечение. Убийственный взгляд скользнул на телохранителей, спешно ретировавшихся прочь и захлопнувших за собой дверь, оставляя парней наедине. Пинок тяжёлым ботинком, пронзивший левый бок, заставил писателя откатиться в сторону, поскуливая и прокусывая губу до крови, пиля Лэмбтона непонятным взглядом, сочетающим в себе настолько безумный коктейль эмоций, что распробовать его с первого раза было бы просто невозможно. Ногти парня впивались в плитку, едва ли не отрываясь от пальцев, когда он пытался приподняться, чтобы не находиться в таком унизительном положении, как грязь под ногами, но, казалось, бизнесмену не было до него дела. Стук ботинок по полу удалился на пару мгновений, чтобы уже вскоре вновь начать приближаться.              Скользнув за спину только начавшему принимать вертикальное положение Джону, Генри схватил его за каштановые волосы на лобной доле, оттягивая голову назад и вдавливая ногу в поясницу, срывая с губ первого вскрик от неожиданности и боли. Нечто горячее пронзило спину с левой стороны, скользнув вниз и заставляя выгибаться кпереди сильнее, вопя от агонии. Такая же участь постигла и правую сторону. Методичными движениями, словно разделывая свинину, Лэмбтон срезал кожу и мышцы со спины писателя, двигаясь вдоль позвоночника, обнажая рёбра, обагрённые красно-розоватой кровью, словно смущались своего оголения, а спадающие вниз лоскуты кожи словно пытались прикрыть их, скрыть от чуткого взора, но были грубо сброшены вбок, начиная касаться пола, пачкая его идеальную поверхность кровавыми мазками. Обессиленное тело Джона качнулось вперёд и, более не придерживаемое рукой бизнесмена, соприкоснулось с полом, боясь лицом и разбивая нос, отчего тёплая кровь начала литься в глотку, хоть как-то смачивая её, но принося с собой отвратный привкус железа, дерущий поверхность горла ещё сильнее. Дыхание стало ещё более шумным, всхлипывающим и практически хрюкающим, что заставило отошедшего в сторону мужчину поморщиться.       Холодные пальцы вновь легли на голову, но уже не в волосы, а в обритую часть, вжимая лицо в пол, вынуждая захлёбываться в собственной крови. Обнажённые рёбра обволакивал холод и жар одновременно, и всё это единой бурей накрывало тело, сотрясая его в агонии и предсмертных муках, пока лёгкие судорожно сжимались, замерзая и, как казалось самому парню, съёживаясь. Джон практически спиной чувствовал этот замах, как палач заносит своё оружие над жертвой, позволяя ей сделать последние вдохи перед покиданием этого мира, но он знал, что ему не дадут уйти так же легко. Первые удары пришлись на третье ребро, отламывая его от позвоночника и оставляя безвольно болтаться на остатках мышц и кожи, удерживающих его на месте. Следом пошли остальные рёбра. Помещение заполнило волной захлёбывающихся криков, хруст костей, давящиеся рыдания, тихое мычание незамысловатой песенки под нос, агональное дыхание и предсмертные хрипы. Удар за ударом, методичными движениями Лэмбтон закончил свою работу, с интересом любуясь на представленную ему картину. На секунду во взгляде бизнесмена мелькнула некая искра, словно в его голове появилась хорошая мысль, и он, практически нежно рассмеявшись, вновь приподнял голову Джона, безвольный взгляд которого смотрел в пустоту, изнутри горя белым светом, вскоре потухшим навсегда.       — Знаете, а ведь Бог создал Адаму из его же ребра партнёра. Может, мы и Вам создадим? — практически шёпотом, словно обращаясь исключительно к самому себе, поинтересовался Генри, продолжая всматриваться в пустое лицо, по которому всё ещё стекала кровь, пачкая сереющие, самую малость цианотичные, приоткрытые губы. — Партнёр и друг на всю жизнь... Мистер Линч был подходящей кандидатурой на эту роль, верно?        Трепетно опустив голову навсегда затихшего писателя обратно в оставленную им же лужу крови на полу, Лэмбтон встал в полный рост, откладывая испачканный в крови тесак в сторону, снимая с рук окровавленные перчатки и выкидывая их в неподалёку стоящее мусорное ведро с жёлтым пакетом. В стерильно-белом помещении вновь возникла давящая тишина, но для Генри она вовсе не была гнетущей, придавливающей к полу или пугающей, скручивающейся внизу живота и тянущей вниз. Ему было комфортно. Выйдя в коридор, его встретило такое же молчание и блаженная тишь, царящая тут абсолютно всегда, прерываемая лишь его тихими шагами и иногда быстрыми перебежками его людей, убирающих последствия его развлечений. Торжественно войдя в свой кабинет, бизнесмен сел за стол, скользя взглядом по пространству, не находя ни обломков стула, ни испанского сапога, который он также оставил тут. Мягкое гудение портала убаюкивало, и Лэмбтон позволил себе прикрыть глаза, вспоминая приятные ему моменты, наполненные чужой кровью и смертью. Стоящий рядом граммофон внезапно издал скрип иглы, а после из него полилась дивная, пронзающая своей печалью мелодия виолончели и фортепиано, дивно сочетающихся между собой и вызывая наворачивающиеся на глаза слёзы. Гетерохромные глаза приоткрылись, впиваясь в прерывающий тишину предмет, но злиться на него не было смысла — он явно не сам выбрал именно эту симфонию и не сам решил её воспроизвести.         — Вам так сильно понравился Массне с его «Элегией», мистер Линч? — бросил в пустоту Лэмбтон, затылком ощущая холодный, пронзающий ненавистью взгляд и ухмыляясь, доставая из ящика своего стола столь знакомую ему видеокамеру, нежно оглаживая её объектив и каждую царапинку на корпусе. — Мне он тоже очень симпатизирует...