Мертвенное спокойствие

      Весь этаж заполнило безмолвие, не разрушаемое даже щебетанием птиц. Казалось, что не только этот этаж, но и весь мотель оказался окутан некоей атмосферой, давящей на каждого её обитателя и заставляющей подавить все звуки, которые могли привлечь внимание кого-то постороннего, инородного в этом здании. Солнце, медленно поднимающееся вверх, только-только выходящее из-за горизонта, откидывало свои красные лучи, окрашивая всё здание и тропинку к нему в кровавый багрянец. Пробиваясь сквозь стёкла, лучики достигли кровати в том самом пугающем номере, откуда исходил удушающий трупный аромат. Постепенно карабкаясь всё выше по кровати, пряди света достигли своей цели, игриво сверкая в лицо лежащего на матрасе журналиста, словно пытаясь его разбудить. Зыбкие блики отражались в его потухших мутных глазах, на короткие мгновения возвращая в них тот прекрасный зелёный оттенок, что был там при жизни, и добавляя новый оттенок, отливавший кровью и отдающий мукой, которую претерпевала несчастная оболочка. Ноги Линча медленно, едва заметно для человеческого глаза, начинали двигаться — спадало трупное окоченение, заставляя мышцы разгибаться, и даже голова, которая была повёрнута ровно в потолок, медленно начала поворачиваться в сторону окна, словно журналист хотел посмотреть на прекрасный рассвет и восхититься его красотой.       Умиротворённую тишину комнаты разрезал звук лязганья, раздавшийся из тени. Тонкие бледные пальцы беловолосого мужчины нежно, почти любовно проходили по серебристому корпусу пилы для костей, оглаживая её и ощущая приятный мороз от леденящей стали. Взявшись за чёрную рукоятку, изготовленную из металла, так идеально сочетающуюся с чёрным пиджаком и брюками, Лэмбтон повернулся к лежащему на кровати Егору, на миг замирая на месте, словно поражённый чем-то. Даже в незрячем глазу мужчины загорелись странные искры, пока сам он пожирал своим ледяным взором чужое тело. С губ сорвался трепещущий, благовейный выдох, когда он медленно подошёл к Линчу, оглаживая его лицо и смотря прямо в его глаза, которые, казалось, вновь вспыхнули жизнью.       — Как Вам это удаётся, мистер Линч?... — едва слышно прошептал бизнесмен, жадно облизывая свои пересохшие губы, до сих пор хранившие металлический привкус чужой крови и сладость гнильцы. — Выглядеть столь дивно даже после смерти...       Чуть подрагивающая от некоего странного волнения рука Лэмбтона уже было потянулась к лежащему на тумбочке скальпелю, который он ранее использовал, чтобы приоткрыть себе небольшие, невероятно прекрасные виды на внутренний мир журналиста и ощутить всю глубину их вкуса, но он отдёрнул себя. Разве было бы правильно нарушать правила стерильности при работе с чужим телом? С телом того, кто так глубоко тебе открылся. Покачав самому себе головой, мужчина вернулся к манипуляционному столику, возвращая на него пилу для костей и забирая новый, абсолютно чистый и стерильный скальпель, за который уже не раз цеплялся единственный зрячий глаз. Равномерный глухой стук чистой и лакированной обуви по полу звучал как часы, что отбивают последние секунды перед чем-то страшным, поистине ужасающим. Вновь нависнув над лежащим на кровати трупом, Лэмбтон мягко, оглаживая своими холодными пальцами остывшую кожу подбородка, повернул лицо журналиста на себя, пристально всматриваясь в глаза, в которые вновь вернулся тот болотный, мёртвый оттенок зелени.       — Пожалуйста, мистер Линч, смотрите на меня, — прошептал Генри, ставя кончик скальпеля в яремную вырезку и чуть надавливая.       Мужчине невероятно нравилось тело Егора, казалось, что оно не имело никаких изъянов. И вот сейчас он вновь залюбовался им, пристально всматриваясь в область ключиц, что покрылась едва заметным мраморным рисунком, исчезающим на фоне бледной кожи, рассматривая это углубление между костями как нечто диковинное, необычное и новое для себя. Глаза настолько жадно пожирали образ мёртвого тела, каждый сантиметр груди, что казалось, ещё чуть-чуть и от несчастной оболочки ничего не останется. Беловолосый ощутил прилив голода, возникший в животе и начавший подниматься вверх, в голову, где набатом бились мысли о сердце журналиста, о том, каким оно может быть. На утончённом лице Лэмбтона возникла мечтательная улыбка, уродливо исказившаяся в углах его рта и в глубине глаз. Решив не томить себя долгими и вызывающими аппетит размышлениями, Генри плавно, но явно отточенным и уверенным движением повёл скальпель вниз, кончиком ощущая твёрдость грудины.        Стоило ему надавить на яремную вырезку, как из неё неохотно начала выступать тёмно-красная, возможно даже коричневатая кровь. Непрерывный разрез вниз по средней линии груди, тянущийся до мечевидного отростка, позволил мужчине увидеть ещё больше кровавых росинок, которые, выступив на прекрасной бледной коже, напоминали дымчатый кварц, что дивно переливался в лучах солнца и приковывал глаз, начиная вызывать любовь к данному виду камня.       Медленно убрав скальпель в сторону, но не смея опускать его слишком низко, Лэмбтон склонился над грудью Линча, с наслаждением втягивая в себя запах разложения, к которому уже успел привыкнуть и по которому начал скучать. Испытывая прилив мрачной радости, возникшей из-за вновь вернувшегося аромата, забивавшегося в ноздри и вживляющегося в подкорку головного мозга, более воодушевлённый бизнесмен, вернув скальпель к мечевидному отростку, сделал быстрый и ловкий разрез вбок. Двигаясь по нижнему краю рёберной дуги, кончиком лезвия ощущая твёрдость кости, Генри ловко расправился с подкожной клетчаткой и поверхностной фасцией, делая симметричные разрезы по обеим сторонам. Перехватив рукоятку скальпеля удобнее, мужчина, вернув руку к мечевидному отростку, упёр лезвие в кость и плавными режущими движениями, словно разделывая мясо и срезая с него верхнюю кожицу, начал вести скальпель вдоль ребра.        Звук чавканья тканей начал наполнять комнату, по мере того как Лэмбтон методично срезал кожу с рёбер журналиста, делая это настолько аккуратно, что получал полноценные лоскуты кожи, которые вскоре были вывернуты слизистой частью наружу и раскрыты, как лепестки цветка. Отстранившись от тела Линча, Генри с удовольствием осмотрел свою работу: рёбра и грудина, с малыми остатками свернувшейся крови и малых лоскутов мышц, были полностью открыты перед его глазами, слизистые лоскуты кожи, не отделённые от тела и повисшие на плечах журналиста на тонком слое мышц, поблёскивали печальным светом, слабые ручейки коричневатой крови лениво сползали вниз, пачкая простыни под головой Егора.       Словно потеряв над собой контроль, мужчина резко подался вперёд, нависая над чужим телом и начиная вылизывать внутреннюю часть лоскутов кожи, собирая с них остатки свернувшейся крови и впитывая в себя ещё «живые» капли. Он был похож на животное, облизывающее остатки и кости своей жертвы, в надежде на хоть какой-то кусок мяса, который сможет утолить его голод. Вскоре, когда язык и губы Лэмбтона дошли до одного из краёв лоскутов, он, не медля ни секунды, впился в неё зубами, сжимая их до странного хруста. С наслаждением оторвавшись от тела журналиста, мужчина начал методично пережёвывать кусок, который ему удалось урвать: это была кожа с одного из лоскутов. Ощущение мягкой, слизистой и рыхлой структуры на языке заставило беловолосого чуть закатить глаза от наслаждения, а его слюноотделение, лишь удвоилось, заставляя его чаще сглатывать, ощущая приятный сладковатый вкус, вскоре сменяющийся на что-то близкое к кисло-горькому, но, несомненно, чудесному вкусу, что играл с его рецепторами, быстро перебирая их, как опытный пианист перебирает клавиши на своём инструменте. Звук чавканья, пережёвывания и поскрипывания начал заполнять комнату, звуча словно симфония ужаса в этой тишине.       Несомненно, он бы насладился всей прелестью вкусовых ощущений, что мог дарить ему журналист, если бы не ограниченное время. Издав опечаленный выдох, Лэмбтон, поднявшись с кровати, прихватил со столика пилу для костей. Устроившись поудобнее, практически усевшись на бёдра мёртвого журналиста, мужчина, фиксируя труп одной рукой, упёр пилу перпендикулярно рёбрам и, прикладывая немало физических усилий, начал действовать. Комнату заполнили звуки хруста, скрежет громко взвизгивал каждый раз, стоило надавить чуть сильнее положенного, а тело Линча двигалось вверх и вниз при малейшем движении пилы. Каждый раз, стоило прикрыть глаза или моргнуть, перед взором Лэмбтона вырисовывалась картина того, как Егор лежит под ним, извиваясь и изгибаясь, издавая приятно ласкающие слух стоны, которые заполняли всю комнатку, пока он, Генри, заставлял чужое тело двигаться вверх-вниз по матрасу кровати. Движения пилой стали более резкими, быстрыми, заставляя мёртвое тело двигаться ещё быстрее, в такт движениям, что представлял себе мужчина.        Не выдержав, издав едва ли не рык, беловолосый, допилив последнее ребро, грубым движением дёрнул на себя грудину, откидывая её на тумбочку рядом, где уже лежал скальпель с растёкшимися под ним коричневыми пятнами. Резкими движениями расстёгнув ремень на своих брюках и вытащив наружу явную эрекцию, натягивая презерватив, Лэмбтон, полностью игнорируя факт того, что он может запачкаться, подхватил тело Линча под бёдра, подтягивая его к себе и пристраиваясь между его ног. Головка члена мужчины упёрлась в анальное отверстие Егора, тыкаясь и пачкая лубрикантом, которым был смазан презерватив. Быстрым толчком Генри вошёл в тело журналиста, ощутив обхватывающую его член прохладу и не чувствуя никакого сопротивления, что посылало дрожь по его телу, заставляя желать больше. Темп стал чудовищным, шлёпки плоти о плоть, дыхание бизнесмена и его тихие порыкивания себе под нос от удовольствия. Вколачиваясь в бездыханное тело, которое безвольно подпрыгивало вверх и вниз по кровати, мужчина ощущал себя воистину счастливым. Смотря в разорванную и осквернённую им же брюшную полость Линча, беловолосый заметил движение своего собственного члена, который входил достаточно глубоко, а грубые рывки заставляли кишечник мертвеца подпрыгивать.        Практически вдавив тело Егора в старую кровать мотеля, повидавшую не один такой случай, когда влиятельная личность привозила сюда кого-то не столь важного и вытворяла с ним всё, что душе будет угодно: убийства, измены, шантаж, изнасилования — многое тут происходило, но что-то настолько вопиющее, скорее всего, впервые, и осознание этого дарило радость, ощущение первенства для Лэмбтона, заставляя его испытывать что-то наподобие гордости за всё сделанное здесь. Руки бизнесмена легли на чужие рёбра, скользя по ним вниз, как можно ближе к позвоночнику, раздвигая лоскуты ткани и оттягивая их вверх. Грудина больше не мешала ему, не сдерживала, и её отсутствие позволяло пробиться внутрь: приложив силы, совершая резкий рывок, Лэмбтон потянул рёбра в разные стороны, ознаменуя свой успех победоносным хрустом сломанных костей и разорванных связок. Продолжая вбиваться в мёртвое тело, мужчина начал ощущать подступающую разрядку, и, стоило ему добиться успеха в полном раскрытии внутреннего мира его обожаемого Линча, как он излился. Член подёргивался, с губ сорвался низкий стон, а презерватив начал заполняться, окутывая головку теплом и едва не вызывая второго оргазма, стоило мужчине представить, что его сжимают внутренние стенки Егора. Издав дрожащий выдох, он выскользнул из измученного анального отверстия мертвеца, снимая презерватив и скрутив его, убирая в сторонку, хотя он был бы не против кончить в чужое тело и без защиты... Возможно, чуть позже...       Кивнув самому себе, Лэмбтон привёл себя в порядок, поправляя рубашку и оставляя пиджак на спинке стула, стоящего возле окна. Подойдя к кровати, смотря сверху вниз на бездыханное тело, мужчина отметил про себя, что журналист похож на большую тарелку, куда услужливый повар красиво разложил мясо, изготовленное в форме внутренних органов. Запустив руку в грудь Линча и нащупав там сердце, Генри достал его, с разочарованием подмечая размягчённую консистенцию и деформацию клапанов, а также рыхлость мышечной ткани. Поднеся верхушку сердца к своим губам, без лишних раздумий не сводящий своих глаз с лица Егора Лэмбтон впился зубами в орган, откусывая столь манящий кусок, и комнату вновь заполнили звуки хлюпанья и чавканья, когда он пережёвывал размягчённые ткани. Вскоре присоединились булькающие звуки, когда из сердца начала вытекать кровь и грязно-розовая сукровица, стекающие вниз по подбородку мужчины. На языке осел дивный гнилостный металлический привкус со слабым оттенком горечи, вскоре сменяющимся на кисловатые нотки, что дарила сукровица, приятно стекающая вниз по горлу, обволакивая его стенки словно рыбий жир, позволяя кускам сердца скользить вглубь.        Зубы сомкнулись на сердце – когда-то пламенном моторе, а теперь – скользкой, распадающейся субстанции. Хруст был тихим, но оттого еще более мерзким: словно хрустнула кость раздавленного насекомого. Руку залила липкая, темно-коричневая жидкость, отдающая мертвечиной и дезинфекцией. Лэмбтон с притворной нежностью облизал пальцы, смакуя каждый отвратительный оттенок. Комнату заполнили мерные, влажные звуки, больше похожие на бульканье захлёбывающегося в крови человека, чем на нормальное человеческое питание. Представлялось, будто гурман с наслаждением допивает свой любимый десертный ликёр, вытягивая через трубочку последние кусочки забродивших фруктов. Прикрыв глаза словно в экстазе, мужчина втягивая носом, нет, всем своим существом этот дивный миг наслаждения, утопал в нём, ни о чём не сожалея. Чужое сердце осело приятной тяжестью в его желудке, посылая волны тепла вверх, странно давя на голову и глаза изнутри, делая их чуть влажными от удовольствия. На лице против воли возникла нежная, контрастирующая с безумием, ухмылка, а на щеках выступил нездоровый румянец.        С губ слетало прерывистое дыхание, собственное сердце бешено билось в груди от радости, охватившей его. В порыве радостных чувств Лэмбтон, ослеплённый ненормальным восторгом, вцепился в запавшие щёки мёртвого Линча, приподнимая его бесчувственное тело, словно марионетку. Из раскрытой, разорванной и осквернённой брюшной полости Егора медленно, словно стесняясь, выскользнули кишки. С омерзительным хлюпаньем они вывалились на покрытые мраморным рисунком бёдра, оставляя за собой мокрый след и заполняя пространство смрадным, приторно-сладким запахом гниения. Смертоносный запах гнили и тлена на секунду обрушился на Лэмбтона, словно удар молота по голове, выбивая последние остатки разума. В этот миг сознание пронзила алая молния, превратившая комнату в окровавленный кошмар. На долю секунды он увидел мир глазами маньяка, погружаясь в пучину безумия.       — Ваш разум, мистер Линч, был искрой в кромешной тьме. Вы касались тайн, которые не должны были видеть. Но теперь... — благовейным пылким шёпотом пророкотал мужчина, заглядывая в запавшие глаза журналиста и выискивая в болотных омутах хоть что-то, намёк на понимание. — ...Ваше бдение окончено. Древние верили, что, поглощая сущность врага, они перенимают его силу. Я не верю в сказки, мистер Линч, но Ваш разум явно стоит того, чтобы рискнуть. Открой свой разум для меня последний раз, Линч! Позволь мне вдохнуть твою мудрость, твой пыл, твой страх…        С каждым словом на лице Лэмбтона всё сильнее расползалась чудовищная улыбка, которую ещё никому не доводилось увидеть воочию. Громкий голос вскоре вновь был поглощён молчаливостью комнаты, царящее безмолвие могло бы смутить любого находящегося в номере человека, но не беловолосого, который всё ещё вглядывался в глаза напротив, ища там что-то, ясное только ему одному. Медленно текли минуты, но ответа от Линча не последовало, и, издав наигранно опечаленный вздох, Лэмбтон, предварительно придав удобное положение мёртвому телу, отступил на шаг от бездыханного тела, коротко оглядев комнату, словно оценивая рабочее пространство, и взгляд его вернулся к манипуляционному столику. Он вернулся с хирургическим набором, который, казалось, ждал своего часа: отполированные инструменты блестели в тусклом свете, обещая точность и бесстрастность. В первую очередь ему надо было избавиться от волос, которые могли бы ему мешать, и он, с неимоверным для себя сожалением, начал это делать: тщательно выбрив остатки волос на голове Линча, Лэмбтон собирал темные пряди в кучу на окровавленной простыне, мягко оглаживая каждую чёрную завитушку волос, крутя её на пальцах.        — Вы ведь не против, если я заберу немного с собой? — возможно, это был риторический вопрос, а может, мужчина действительно спрашивал об этом всерьёз — смысла в этом не было, ему бы всё равно никто в этой комнате не ответил.       Первым делом в ход пошел скальпель — тонкий, словно бритва. Лэмбтон сделал глубокий разрез от одного уха до другого, огибая лоб и затылок Линча. Смесь различных жидкостей сочилась в разрезы, смешиваясь между собой, образуя странный коктейль запахов и вкуса, что оседал на рецепторах мужчины даже без дегустации: металлический аромат крови, примесь зеленоватой трупной жидкости, отдающей сладостной гнилью, тонкий оттенок мутновато-розовой спинальной жидкости и мутных лизированных тканей, тлеющий шлейф затхлого белья и сладковатой гнилой плоти, впившихся в язык болотной гнилью, смешанной со сладостью давно забытой конфеты. Без малейшего колебания Лэмбтон отслоил кожу с черепа Линча, обнажив кость — бледную и неестественно гладкую. Захватив отслоенную кожу пинцетом и аккуратно отвернув ее вперед, к лицу, будто снимая маску, мужчина слабо улыбнулся, довольствуясь своей профессиональной работой. Мутные, высохшие и запавшие глаза Линча были полуоткрыты, уставившись в никуда, словно наблюдая за этим процессом из другого мира.       Настал черед пилы. Лэмбтон выбрал небольшую трепанационную пилу с зубчатым лезвием. Закрепив ее на черепе, он медленно, с упорством маньяка, начал пилить. Ужасающая симфония мигом наполнила узкое пространство комнаты скрипом кости, перемежающимся с тихим хрустом, выходящим за пределы номера и проникающим в самые дальние углы отеля, вызывая тошноту у некоторых тех смельчаков, что всё ещё были в здании. Белая костная пыль оседала на лице, на руках и инструментах, придавая нездоровую бледность. Лэмбтон, казалось, не замечал ничего вокруг, его лицо было сосредоточено, как у хирурга во время сложной операции. Делая серию неглубоких надрезов, соединяя их между собой, создавая неровный контур вокруг верхней части черепа, мужчина вскоре взялся за долото и молоток. С каждым ударом он аккуратно откалывал небольшие куски кости, продвигаясь вдоль сделанных надрезов. Работа была кропотливой, требующей терпения и микроскопической точности, которая вкупе с трепетом, охватившим всё тело Генри, ощущалась как нечто значимое, словно он творит искусство, возводит архитектурное творение или познаёт таинство живописи, создавая икону. Кость трескалась и крошилась, обнажая твердую мозговую оболочку, блестящую, как пленка, испещренную кровеносными сосудами.       Закончив, Лэмбтон отложил инструменты на стоящую рядом с кроватью тумбочку. Он глубоко вздохнул, словно завершил тяжелую работу. С особой осторожностью мужчина захватил края отпиленной части черепа и медленно приподнял её. Хруст и глухие шлепки сопровождали это движение, заполняя пространство, когда черепная крышка отделилась, обнажив мозг Линча. Серо-розовая масса с извилинами и бороздами словно пульсировала в свете лучей восходящего солнца. Казалось, что даже несмотря на свою физическую смерть, разум Егора жил, работал и всё ещё блистал своей остротой и проворностью, заставив мужчину на секунду поверить в то, что сейчас он, журналист, всего лишь притворялся и выкидывал свой очередной остроумный трюк, чтобы улизнуть от него, но лишь на секунду. Запах резко усилился: смесь металлического аромата крови, гнили, прогорклого масла и воска, чего-то сладковатого, тошнотворного наполнила комнату. Лэмбтон застыл на мгновение, любуясь своим трофеем, жадно втягивая ноздрями воздух, как животное, принюхивающееся к своей добыче, прежде чем продолжить.        Нежными и мягкими движениями Генри взял с тумбочки брюшистый скальпель, на котором всё ещё сохранились застывшие капли трупной крови журналиста, и, вытерев скальпель о небольшую салфеточку, что он достал из кармана, бережно подцепил небольшой кусок серо-розовой массы. Не торопясь, поднес к лицу, рассматривая, словно драгоценный камень. Гнилостный, сладковато-металлический аромат наполнил его ноздри, но он, казалось, не замечал этого. Открыв рот и поместив кусок мозга на язык, Лэмбтон перекатил его, словно дегустируя редкое вино. На его лице мелькнуло что-то похожее на блаженство.       Затем он взял другой инструмент – небольшой дерматомом, и начал методично вычерпывать мозг Линча, отправляя кусочек за кусочком в рот. Мужчина жевал медленно, с закрытыми глазами, стараясь прочувствовать каждую текстуру, каждый оттенок вкуса. Кровь и трупная жидкость стекали по его подбородку, пачкая белую рубашку, но он не обращал на это внимания. В его движениях не было ни жадности, ни безумия – только холодная, расчетливая целеустремленность, словно он поглощал не мозг, а знания, опыт, саму суть Линча. Когда первый слой был съеден, обнажились глубокие борозды и извилины. Лэмбтон погрузил ложечку глубже, в самую сердцевину. Закончив с ложечкой, он отбросил инструмент в сторону, что сопровождалось возмущённым лязгом металла и скрипом дерева, а после, с извращённой нежностью, стал есть мозг Линча чуть подрагивающими руками. С каждым проглоченным куском в глазах Генри загорался необычный огонь. Это не голод и не похоть — жажда познания, извращенная до предела. Он хотел проникнуть в самую суть разума Линча, слиться с ним воедино, понять его тайны. 

***

      Выйдя из ванной комнаты, поправляя свою новую и чистую рубашку, бизнесмен пригладил свои идеально белые и уложенные волосы, окинул безэмоциональным взглядом комнатку. Видящий глаз лениво скользнул по манипуляционному столику, на котором лежали окровавленные и грязные инструменты, пропитывавшие белую простынку грязью и гнилью. Посмотрев левее, Лэмбтон наткнулся на раскуроченное тело Линча, что продолжал бездыханно и безмолвно лежать на грязной, покрытой гнилостными жидкостями и затхлой кровью кровати, сталкиваясь с его осуждающим взглядом потухших и высохших глаз. На лице Генри проскользнули нотки суровой серьёзности, когда он в ответ посмотрел на Егора, пытаясь заставить его испуганно втянуть голову в плечи и отвести взгляд чуть в сторону или вниз, как это обычно бывало при их взаимодействии, но реакции не последовало. Медленно моргнув, мужчина прошёл к стулу, на спинке которого оставил свой пиджак, и, накинув его на плечи, размеренной поступью вышел за пределы номера, не закрывая его на ключ и ни на секунду не оглядываясь на мёртвое, разворошённое и осквернённое им тело, словно то потеряло для него интерес. Хотя так и было — тело, которое так его занимало, теперь вызывало лишь скуку. Он выжал из него всё. Ничего интересного больше не осталось.       Спустившись на первый этаж, поймав на себе испуганный взгляд девушки на ресепшене, которая едва ли не юркнула под стойку при виде постояльца, бизнесмен покинул мотель. Пройдя к дорогой чёрной машине, что ждала его в тени деревьев, Генри сел на заднее сиденье, давая водителю знак ехать. Следов не останется, никогда не остаётся. Пока машина увозила его от этого места, тягостная атмосфера словно отступала, позволяя зданию снова дышать. На смену ему прибыли другие – безликие, как туман. Они бесшумно проникли в номер, где еще недавно царил кошмар, и приступили к своей работе с методичностью хирургов. Тело исчезло, инструменты вымыты и продезинфицированы, каждый сантиметр обработан антисептиками, не оставляя ни малейшего запаха. Даже самые современные методы обнаружения крови останутся бессильны. Никаких флуоресцентных следов, никаких реакций люминола. Они вычистили не только кровь, но и саму память об этом месте. Однако стереть воспоминания о самом человеке гораздо сложнее, и один маленький, казалось бы, неучтённый элемент может полностью разрушить ту идеальную картину, что ты пытаешься выстроить перед своими и чужими глазами.        Асфальт взвизгнул под шинами остановившейся у мотеля машины. Хлопнув дверью, из нее вышел молодой человек. Черная рубашка, обтягивающая плечи, безупречно отглаженные черные брюки. В руке – револьвер, словно продолжение его самого. Войдя в здание, он поправил очки в тонкой оправе, словно готовясь к сложной работе. Дверь с грохотом ударилась о стену.

Порой одна маленькая неучтенная деталь может помешать…