По ту сторону леса

В дверном проёме, залитом солнцем и небольшой дымкой нежно-розового робкого тумана, возникло три фигуры. И Умил забыл, как дышать. Первой вошла женщина. Она была высокой, статной, с чёрными густыми волосами и взглядом хищной птицы, от которого кровь стыла в жилах. Женщина шла в самом центре и так, будто земля сама перед её ногами расстилалась. Каждый её шаг и каждый стук каблуков по полу — отчётливый, как удар сердца. Чёрные глаза мгновенно нашли Умила, когда она зашла в комнату и остановилась, холодно просканировали, оценили, а затем... Затем она молча стала ждать своих спутников, сложив руки на груди и чуть постукивая носком сапога. При этом тёмные, как сама ночь, глаза были направлены на Варфоломея, которому она с лёгкой улыбкой и уважением кивнула. Следом за ней появились ещё две фигуры. Слева, чуть поодаль, держа дистанцию (сознательно или нет?), шагнул мужчина. Его длинные волосы с редкими, но широкими светлыми прядями были идеально уложены и рассыпаны по плечам. Умилу этот человек казался очень странным, никогда прежде ему не доводилось видеть людей подобной внешности: со столь элегантными и почти женственными чертами лица, приподнятыми уголками светло-серых глаз. Но самым интересным в нём был символ на лбу — там была изображена одна из фаз Луны. Убывающий серп. Больше походило на татуировку, если бы не совсем мягкое, почти незаметное свечение, исходящее от метки. Он не сказал ни слова, только слегка кивнул учёному, заложив руки за спину. Глаза скользили по Умилу очень внимательно, взгляд был чуть уставшим, мудрым и спокойным. Справа же вошла ещё одна женщина: невысокая, дородная, с тёмными короткими волосами, от которой пахло сушёными травами, дымом печи, хлебом и уютом. Сперва её чуть прищуренный взгляд показался Умилу суровым и даже жутким, но когда последняя гостья вошла, впечатление сразу изменилось. Она сразу заметила чуть дрожащие руки путешественника и улыбнулась краем губ. Женщина остановилась, стуча склянками на поясе и шурша тёмным плащом, в который были одеты все новоприбывшие. Её руки упёрлись по бокам, а чёрные глаза перескочили с Умила на Варфоломея, когда она спросила: — Ну и что ты нам приволок снова на своей старости лет, хитрец? Тишина в комнате стала густой. Три пары глаз так или иначе возвращались к Умилу. Он чувствовал, будто превращается на глазах в маленького перепуганного мальчишку, как в избе людоеда. Больше всего он боялся первой женщины, так как если те двое смотрели нейтрально или с мягкостью, то её взгляд не выражал ничего, кроме давления и холода. Было очевидно, что она считала врагом. Так что же теперь будет? Три разных человека, три разных характера — как они будут договариваться и решать дальнейшую судьбу Умила? Данко всё ещё стоял у окна со своей вороной, поглаживая её голову. Он лишь глубже ушёл в тень помещения, сделавшись невидимым наблюдателем. Варфоломей решил разбить эту тишину, кашлянул в кулак и опёрся на свою трость. — Итак, Виктория Олеговна, Константин, Ева... Моё почтение, что смогли выбраться из постели столь поздним... Ой! Ранним утром. В голосе старика смешалось скрытое веселье и почтительность, а луна на лбу мужчины померкла. — Ближе к делу, пожалуйста, — произнесла статная женщина, Виктория. — Я бы хотела решить эту ситуацию как можно скорее. Варфоломей хмыкнул, тем не менее продолжая: — Видишь ли, моя дорогая Вика, дело тут такое, что слишком быстро не решишь... Позвольте мне, дамы и Константин, представить причину нашего экстренного собрания. Он взглянул на Умила, который чувствовал, что ещё сильнее уменьшается на их глазах. Его пальцы впились в края кушетки. Никогда столь пристальное и всеобщее внимание не заставляло ощущать себя редким видом бабочки под стеклом. Только, судя по всему, очень опасной для других. — Его зовут Умил. Чужеземец, который не просто пересёк барьер, но и случайно стал свидетелем устранения... одной из наших старых проблем. Взгляд Виктории стал ещё ледянее. Она не делает и шага вперёд, однако её аура давит как нельзя: — Свидетель? — повторила она с лёгкой издёвкой. — Или новая проблема? Тут раздался голос Данко из той самой тени, он вышел и встал рядом с женщиной. До поразительного они были похожи! Такие же чёрные густые волосы, разрез глаз, даже черты лица! Он наверняка приходится Виктории сыном. И тут уже Умил с сочувствием подумал: «Нелегко, наверное, с такой жёсткой матерью...» — Я тоже сначала подумал, что этот паренёк будет проблемой, но на самом деле... На самом деле он сам жертва... С этими тихими, но уверенными словами Данко в комнате воцарилась тишина. Виктория недоверчиво перевела взгляд со своего родного сына на чужака, у которого вот-вот всё заледенеет из-за этого. — Жертва? — повторила женщина холодно и одновременно с ноткой интереса. Умил не знал, стоит ли этому радоваться или сильнее сжаться в комочек под давлением ауры Виктории. Женщина приподняла одну бровь, с ещё большей внимательностью и длительностью оглядывая бедолагу. А затем... Она улыбнулась краем губ. — Жертва или нет, — сказала она решительно, — это не столь важно. Он не принадлежит этой земле, а потому подвергнется типичной процедуре подобных ему. Виктория сделала шаг в сторону Умила. Один единственный шаг, чтобы путешественнику показалось, что дышать стало ещё тяжелее. Её глаза — два чёрных глубоких омута — очаровывали и притягивали к себе. Умил физически чувствовал, что не может ни на что другое смотреть, кроме как на неё. Самое страшное в этом было не безволие парня, а то, что все остальные в комнате, кажется, даже не думали её останавливать. Варфоломей резко заметил что-то любопытное в своей трости и поправлял очки с механизмом, чтобы лучше разглядеть. Константин не сдвинулся с места, но его светлые глаза сузились, а губы скривились, словно от неприятной боли. Его загадочная метка на лбу издала лёгкое свечение и пульсацию. Женщина по имени Ева покачала головой, пробормотав недовольно под нос себе: — Ох, Вика... Твои методы были бы хотя бы менее угрожающими для него, а то даже я чувствую его страх, как у лисы в капкане. Виктория не обращала внимания на слова Евы. Она лишь ещё больше приблизилась к Умилу, нависнув над ним. Что-то прохладное и приятное властно проникало в его голову, само сознание, отодвигая все мысли в стороны и оставляя после себя... Ничего. Внутри была абсолютная звенящая пустота. Такое же по чувствам касание было и от ладони Виктории, что прижималась к щеке Умила. По-хорошему, он должен был отпрянуть, закричать, но даже не собирался этого делать. Умил не чувствовал страха или угрозы. Было лишь подчинение. — Не сопротивляйся, — голос её звучал мягко, почти заботливо и любяще, но от этого тона у любого другого бежали бы мурашки. — Это будет не так больно по сравнению с тем, что ты пережил. Ты всё моментально забудешь и вернёшься к своей обычной жизни... Покинешь нашу деревню и ничего не вспомнишь ни о людоеде, ни о нас. Ты просто попал в аварию. Твой фургон заглох, ты пошёл искать помощь, заблудился в лесу и провалился в овраг. Тебя нашёл местный лесник и отвёз в ближайшую больницу в райцентре. У тебя сотрясение, пара дней в больнице — и всё. Остальное тебе приснилось от удара головой и высокой температуры. Загипнотизированный, Умил повторил это всё как свою молитву. — Я попал в аварию... Мой фургон заглох, и я пошёл искать помощи, но заблудился и провалился в овраг... Меня нашёл лесник и отвёз в больницу... У меня сотрясение... Пара дней в больнице... Остальное... Приснилось... Удар... Температура... Улыбка Виктории была мягкой. Она одобрительно кивнула, но руку с лица Умила не убирала. — Хороший мальчик. А теперь... Забудь всё. Мир постепенно начал терять краски. Всё, что за это время свалилось на Умила, переплеталось, кружилось перед его глазами, как водоворот событий. Куча картинок, лиц, слов и голосов сменяли друг друга, как на киноплёнке. От этого закружилась голова, а к горлу подступил ком. Он действительно начал забывать. Жёлтое, зелёное, голубое тускнело, начинало обретать безжизненность... Сами глаза Умила мрачнели так, будто на его глазах только что похоронили кого-то очень важного и любимого. Было темно. Он перестал смотреть на Викторию. Он вообще никого не видел. Чернота и мрак. Но далеко-далеко из закоулков сознания раздался голос. Сначала совсем тихо, так что Умилу приходилось напрягать свой слух, чтобы разобрать сказанное. И он смог. — ДА БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ ВСЕ ДО ОДНОГО! ТЫ ДУМАЕШЬ, ТЫ СИЛЬНЫЙ?! ТЫ И ТВОЯ ДЕРЕВНЯ... ВЫ ПРОСТО ЖАЛКИЙ, БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЩИТ. СБОРИЩЕ ИДИОТОВ. ПЫЛИНКА НА ВЕТРУ! ТЫ ОТНИМАЕШЬ У МЕНЯ СВОБОДУ, ЩЕНОК? ТОГДА Я ПОДАРЮ ЕМУ — НОВУЮ! — Заткнись, дурак! — Ты что наделал, тварь? — Я... Я не их звал... С каждой секундой голоса становились громче, отражаясь эхом в пустом сознании Умила. Но вместе с этим он слышал не одного Данко с людоедом, но и кучу криков, отчаянных, разрывающих душу. Нечеловеческих. Нет, они не просили помощи. Они хотели убивать. За мгновение перед глазами образовалась крохотная частица света. Она была тёплой и среди этого нарастающего, давящего на голову гвалта казалась спасением. Умил не был уверен в своём решении. Он вообще ничего не понимал и не соображал. Были лишь... Нет, пожалуй, это не назвать даже инстинктами. Такому Умила никогда не учили. Но это было что-то ненавязчивое и сильное. Времени на раздумья становилось всё меньше, а частица с каждой минутой пульсировала всё слабее. Что бы после этого не ждало его там, это наверняка лучше, чем сходить с ума вместе с теми, кто уже сделал это. И Умил прикоснулся кончиком указательного пальца к свету. Всё стало алым, густым, как кровь. В ушах зазвенело, а перед глазами на мгновение вспыхнул багровый свет — тот самый, из Разлома. Но в этот раз на него ничего не давило. Нечто прозрачное и бесформенное защищало его, обволакивало с ног до головы. И кинолента последних событий снова закружилась перед Умилом. Но теперь он видел это ещё чётче, чем прежде. Только сейчас он осознавал и принимал то, насколько реально всё, что с ним произошло. Он снова ощутил все эти эмоции. Свобода, наслаждение, лёгкая тоска, ностальгия, страх, отчаяние, надежда... Нет, Умил не позволит так просто забрать эти воспоминания. Не позволит заменить их. Не позволит опорочить то, что является его жизнью и путём. Не позволит уничтожить себя. И пусть с ним творят что хотят. Но он сильнее. Уже в реальности Умил широко раскрыл глаза. Голова гудела, но это была уже не боль (и уж тем более не та, что прежде). В висках стучало, но впервые за эту бесконечную ночь, перетёкшую плавно в утро — ритмично и ровно. Мысли снова возвращались на места, и это доставляло лёгкий дискомфорт, впрочем, Умилу было всё равно и на это. Он здесь. И он всё помнит. На безупречном лице Виктории впервые была видна неуверенность и растерянность. Она медленно убрала руку и сделала шаг назад, не сводя глаз с Умила. — Не сработало?.. — глухо спросила она — скорее саму себя. Воцарилось не просто молчание, а гробовая тишина, где не было слышно даже механизмов Варфоломея. Взоры всех собравшихся были обращены к Умилу. Варфоломей перестал рассматривать свою трость. Его глаза-жуки расширились за стёклами очков, а механизм на них издал лёгкий щелчок. Сбой. Константин не раздумывая сделал шаг вперёд. Его метка на лбу сияла теперь ещё ярче, а на лице появился не простой интерес, а исследовательский азарт, перемешанный с лёгкой тревогой. Ева же единственная прервала тишину своим шёпотом: — Мать честная... Данко всё время стоял в тени. Ворона на его плече резво встрепенулась в момент пробуждения Умила и тихо каркнула. Данко был вновь непроницаем, однако пальцы на перьях птицы сжались чуть сильнее, пока он гладил. После же парень перевёл взгляд с путешественника на Викторию. Он был напряжён и озадачен. Но вместе с этим было некое предупреждение. Виктория посмотрела на свои руки, словно не веря им. Возможно, она думала, что после прикосновения к Умилу на её коже будут отпечатки, ожоги... Хоть что-то, что объясняло бы феномен. Но ничего не было. — Не сработало... Как? Почему? — Она посмотрела на парня. — Кто ты на самом деле? — Я Умил, — лишь ответил просто он. Виктория ничего не ответила, но с тех пор она изменила о нём мнение. Она его опасалась, не понимала. Руки женщины сжались в кулаки, которые она прижала к своей груди. Эта женщина никогда не проигрывала, очевидно. Она никогда не позволяла какой-то помехе стоять на своём пути. И теперь она стоит совершенно поверженная... Умил смотрел на них — на королеву, которая не знала, что делать, на учёного, чьи приборы сошли с ума, на загадочного мужчину с горящим лбом, на тёплую женщину, которая смотрела на него с ужасом и любопытством. И на того, кто его спас — Данко, чьи зелёные глаза в тени, казалось, одобрительно блеснули. Он ничего не понимал. Но знал одно: он выжил. Он остался собой. И это было только начало. Но начало предвещало только более запутанное дело. И до изначальной причины собрания уже никому не было дела. Ева, шурша плащом и складками своей длинной юбки, подошла ближе всех к Умилу и присела рядом с ним. В нос сразу ударил приятный запах дома и тепла, исходящей от этой женщины. Она не спрашивала ничего, лишь достала откуда-то из складок пирожок, вложив его в руки. — Ешь, а то на тебя и без слёз не взглянешь, милок... — произнесла она и задержала руку на плече парня. Был ли этот жест успокоения или очередная попытка прощупать его? Однако с ней было спокойно. Справедливости ради, Умила удивляла реакция, потому что он ожидал, что его разорвут на части. И вместо этого он встречает полное недоумение у всех. Константин принялся активнее расхаживать по комнате, как тигр в клетке. Он принялся размышлять вслух: — Дар Виктории — подчинение и подавление чужой воли. Он поддался ей, но на стирание памяти нет... За всю свою долгую жизнь я встречаю впервые такой случай. Это противостояние наполовину. Страшнее было бы, если бы он полностью не поддавался магическому воздействию. Однако половина только заставляет сильнее заинтересоваться этим субъектом... Половина означает, что есть всё же проплешины и слабые места... Кругами он ходил ещё несколько минут, никого не замечая, прежде чем остановился и спросил, поглаживая пальцами свой подбородок. — Варфоломей, а вы проверяли его магический фон? Может быть, дело в этом? — Мысль здравая... Я не учёл, извините, — усмехнулся старик. — Я не учёл?! Извините?! — вспыхнула Виктория. — Варфоломей, прежде чем пускать кого-то в свой дом — тем более чудаков — нужно проверять их магический фон! Варфоломей Эндерштейн лишь одарил её взглядом, полным иронии и теплоты, словно на него ругалась совсем юная девочка. — Милая Вика, — произнёс он притворно ласковым тоном, — есть ли смысл проверять кого-либо, если перед нами всегда оказывались простые путники, которые обычно не могли от страха и двух слов связать? Ясное дело, что это обычные людишки. Да и Данко первым обнаружил Умила. Но подобной затеи даже у тебя не появлялось, а, юноша? Данко кивнул. — Да он даже не умеет драться. Умил косо посмотрел на него. «Ну спасибо тебе, блин, спасатель...» — Однако, — продолжил Данко, — нечто странное мы в нём заметили. — Мы? — подал голос Умил. Брюнет снова кивнул и сделал несколько шагов, выйдя из тени. — Верно. Я тоже не видел смысла проверять твой магический или, — усмехнулся он, — хоть какой-то фон. Но Меда кое-что успела заметить ещё во время слежки. — Меда? Слежка? — тупо хлопнул глазами Умил. Данко цокнул языком и погладил ворону по голове, на что та прижалась ближе к его щеке. — Моя птица, она очень умная и надёжная. И да, я её отправил проверить ситуацию перед проникновением ночью. Думаю, что этого объяснения более чем достаточно, чтобы удовлетворить твоё любопытство. — Он чуть заметно нахмурился. — Она сказала, что рядом с тобой — тишина. Не магическая пустота, а именно тишина. Как будто сам мир вокруг тебя замирает и прислушивается. Меда склонила свою голову набок и прикрыла глаза, будто бы подтверждая слова своего хозяина. — Тишина... — повторил Константин, обменявшись взглядами с Данко и прислонившись к стене. — Позвольте мне проверить это. С Виктории Олеговны уже достаточно на сегодня. Женщина бросила на него предупреждающий взгляд, чувствуя небольшую колкость в свою сторону. Умил жевал булочку, что дала ему Ева, и замер прямо с ней в руках. Ещё один маг будет ставить на нём эксперименты... А это точно эксперимент, учитывая, что он назвал только что его «субъектом» — кто говорит так без научного фанатизма? Но разве есть у него какой-то выход? Теперь же он не имел права выйти из этой игры, пока не поймут его природу. А там уже... Будь что будет. Ева погладила Умила по волосам. Этот жест напомнил ему о родной бабушке... — Костик, прошу тебя ради всех богов, не напугай мальчика ещё сильнее. Иначе твоя метка в ответ будет светиться так, что от дома Варфоломея не останется и стен. Мужчина даже не рассмеялся. Он задумчиво и отстранённо смотрел на Умила, находясь на приличном расстоянии. — Я не стану тебя трогать. Мне это не нужно. — Я слышу упрёк, — отозвалась Виктория из другого угла комнаты, которая наливала себе и Данко воды в стаканы. — О, дражайшая, — вздохнул он, — ни в коем случае. Мои слова — лишь констатация факта, чтобы поведать и успокоить юного гостя. Я спорю, что он не больше вас опасается дальнейших действий. А потому... Я бы мог установить физический контакт, но из уважения к границам не стану. Мне и отсюда хорошо видно. Только... Умил, прошу вас не двигаться. Парень выполнил просьбу Константина, даже Ева замерла на месте. Её рука крепче сжалась на плече Умила. Глаза мужчины чуть прищурились. В них отразилось нечто более глубокое и тёмное, чем просто интерес. Это было узнавание, отблеск видения. Всё было очень быстро, так что Умил заметил воздействие на себе не сразу. Сначала он ничего не чувствовал. Буквально. Ничего. И он не стал спрашивать что-то из разряда «а когда он начнёт выявлять суть». Умил просто терпеливо ждал и не зря. Лишь спустя несколько минут лёгкое покалывание начинало усиливаться. Но оно было очень аккуратным и деликатным. Константин исследовал его тело и душу. И постепенно вокруг мужчины начал мерцать воздух серебристым свечением, идеально совпадающим с цветом ярко горящей луны на лбу. Это не было мучительно. Пик пришёлся спустя ещё несколько минут, когда у Умила начала кружиться голова, а покалывание достигло висков. Константин стоял с прикрытыми глазами, ничего не выражая. Если бы не магия и свечение, можно было бы подумать, что он просто-напросто уснул. Сцена была бы смешная... Но вдруг всё снова встало на свои места. Умил почувствовал облегчение, а Константин резко побледнел. Метка погасла окончательно, но дыхание мужчины было сбито. — Я... Никогда такого не встречал... — Что именно? — спросила Ева. Рука продолжала удерживать за плечо. Даже Виктория заинтересованно глядела, словно ожидая вердикта себе, и сжимала стакан в руках. Данко что-то шепнул на ухо матери, на что та хмыкнула. Константин оттолкнулся от стены и взмахнул своими длинными волосами, медленно пересекая комнату. Он всё ещё не осмеливался подойти близко, но остановился в паре шагов от Варфоломея. — Полагаю, что я должен сперва объяснить тебе некоторую базу, — он приложил пальцы к знаку на лбу и чуть нахмурил брови. — В нашем мире есть две категории. По крайней мере, я думал, что две. У каждого человека есть своя аура, у каждого она своя, особенная и неповторимая. Она может чувствоваться сразу, а может быть чуть подавленной. Но она есть. У магов, как нас, то же самое, но отличие только в её... Интенсивности. У вас, людей, она льётся быстро и бешено, это пугает порой, должен я признаться. У нас, волшебников, она медленная и размеренная... Колдун другого колдуна почувствует сразу. Даже если магия внутри только зарождается. Но у тебя... — помрачнел Константин. — У тебя ничего. Ты пустой, Умил. Варфоломей рассмеялся. — Ну надо же! Столько лет в лесу! Я видел Пугачёва, был знаком с Лениным и Сталиным, но такое впервые! Что ж, дитя мое, стало быть, разговор затянется! Готовься!