Выше стены

Ярость, как выяснилось, могла быть не только топливом, но и ядом, разъедающим собственный организм изнутри. Эрен понял это слишком поздно, в тот самый миг, когда его тело, не выдержав чудовищной перегрузки, издало короткий, предательский хруст, а мир вокруг погрузился в море белой, обжигающей боли. Он не помнил деталей. Очередная тренировка на выносливость. Бег с полной выкладкой по пересеченной местности. Жан, дыша ему в затылок, его вечное соперничество. И та самая, знакомая до тошноты тропинка, ведущая в гору. В его сознании мелькнуло лицо Леви — холодное, оценивающее. «Контроль, Йегер. Не расточительность.» И тогда он рванул. Рванул так, как будто за его спиной уже бежали титаны, как будто от этого одного подъема зависела судьба человечества. Он обогнал Жана, обогнал всех, ноги работали как поршни, легкие горели огнем. А потом — неловко поставленная нога, скользкий камень, и его тело, не встретив ожидаемой опоры, с силой ударилось о склон, перекатилось и замерло, пронзенное молнией боли в боку и в голени. Первый осознанный звук, который он услышал, был собственный стон. Потом — встревоженные голоса товарищей, тяжелые шаги командира. Но сквозь пелену боли и унижения он уловил нечто иное. Быстрые, легкие, почти бесшумные шаги. Он знал эту походку. — Не двигайся, идиот, — прозвучал над ним ровный, лишенный всякой паники голос. Эрен зажмурился. Леви. Конечно. Он видел его в самом жалком виде — поверженным, беспомощным, покрытым грязью и собственной кровью. Он чувствовал, как уверенные пальцы осторожно, но без лишней нежности, прощупывают его ребра и голеностоп. Каждое прикосновение отзывалось новой волной огня. — Два ребра. Растяжение связок, — констатировал Леви, и его голос был таким же холодным, как сталь скальпеля. — Не смертельно, но достаточно глупо. Эрена на носилках доставили в лазарет. Мир сузился до белых стен, скрипучей койки и душащего запаха антисептика. Ханжи, вечно занятая и вечно уставшая, вкатила ему обезболивающее, забинтовала грудную клетку и ушла, бросив на ходу: «Лежи. Две недели, как минимум». Две недели. Целая вечность. Пока другие будут тренироваться, становиться сильнее, приближаться к Разведкорпусу, он будет гнить здесь, как бесполезный груз. Он смотрел в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Так прошло два дня. Два дня беспросветной тьмы и самобичевания. Навещали Армин и Микаса, пытались подбодрить, но их забота лишь сильнее подчеркивала его беспомощность. Жан заглянул один раз, чтобы с торжествующим видом оставить яблоко, но, увидев его настоящее состояние, пробормотал что-то невнятное и ретировался. На третий день, ближе к вечеру, дверь в палату скрипнула. Эрен, не поворачивая головы, ожидал услышать шаги Ханжи или тихий голос Армина. Но вошедший шаг был другим. Твердым, точным, не оставляющим следов на полу. Эрен медленно повернул голову. В дверях стоял Леви. На нем не было плаща, только темный китель и безупречно белая рубашка. В одной руке он держал небольшую книгу в темном переплете, в другой — знакомую Эрену металлическую кружку с паром, поднимающимся над крышкой. Сердце Эрена ушло в пятки. Он попытался приподняться, но резкая боль в боку заставила его с стоном откинуться на подушки. Леви не спеша подошел к койке. Его взгляд скользнул по бинтам, по бледному, осунувшемуся лицу Эрена, по сжатым кулакам на одеяле. — Прекрати корчить рожу, — сказал он, ставя кружку на тумбочку. Звук был твердым и звонким. — Выглядишь жалко. Эрен сглотнул. Готовый извиняться, оправдываться, клясться, что это больше не повторится. Но Леви не дал ему сказать ни слова. Он положил книгу рядом с кружкой. — Тактика ведения боя в лесной местности. Основы маневра и взаимодействия малых групп, — он произнес это так же буднично, как если бы отдавал приказ. — Если не можешь тренировать тело, тренируй голову. Пока твои товарищи бегают по лесу, как обезумевшие олени, ты будешь изучать, как делать это с умом. Эрен смотрел то на книгу, то на Леви, не в силах вымолвить слово. Тот повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Он не обернулся, его голос прозвучал тише, но от этого не менее весомо: — И хватит хныкать, Йегер. Это недостойно солдата. И тем более — недостойно тебя. Дверь закрылась за ним. Эрен лежал, ошеломленный, в гробовой тишине лазарета. В ушах звенело. «Недостойно тебя». Не «недостойно меня» или «недостойно Разведкорпуса». Тебя. Он медленно потянулся к тумбочке. Сначала он взял книгу. Переплет был старый, страницы пожелтели, но она была идеально чистой. Он открыл ее и увидел на полях аккуратные, четкие пометки черными чернилами. Почерк был узнаваем — острый, скупой, без единой лишней закорючки. Это была личная книга Леви. Потом Эрен взял кружку. Она была все еще горячей. Он снял крышку, а пахло тем же горьковатым травяным чаем, что он пил тогда, на крыше. Теплый пар окутал его лицо. И тут его прорвало. Слезы, которых не было от боли и унижения, покатились по его щекам сами, тихие и горькие. Он не рыдал, а просто плакал, сжимая в одной руке книгу, а в другой — теплую кружку, как единственные якоря в море его отчаяния. Это не была жалость, это была забота. Суровая, без сюсюканья, без слов утешения, но именно та, в которой он нуждался. Леви не пришел его жалеть, а пришел дать ему инструмент. Он видел его ярость и его стыд, и вместо того, чтобы презирать их, он бросил ему веревку, чтобы он мог выкарабкаться. Эрен отпил глоток чая. Горечь обожгла язык, но согрела изнутри, прогоняя ледяное оцепенение. Он снова посмотрел на книгу. На пометки на полях. Больше он не чувствовал себя сломанной цепью. Он чувствовал себя учеником, получившим задание от своего мастера. И он чертовски хорошо собирался его выполнить. В коридоре, прислонившись к стене, Леви слышал сдавленные всхлипы за дверью. Он закрыл глаза на мгновение. Глупый щенок. Но щенок, который, кажется, наконец-то понял, что ломаться — это привилегия, которую они не могут себе позволить. Никто из них. Он толкнулся от стены и пошел прочь, оставляя за собой тишину и запах лекарств, и унося с собой странное, щемящее чувство ответственности за этого яростного, неистового мальчишку, который, против всякой логики, начал занимать в его мире куда больше места, чем просто «перспективный кадет».

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Для Эрена этот день стал рубежом. Ханжи, скрипя зубами, признала его «условно годным к легким нагрузкам». Первым делом он не пошел на плац, не бросился к маневренному снаряжению. Его ноги сами понесли его туда, где, как он знал, царило безмолвие и открывался вид на землю, которую он поклялся отвоевать. Вершина Стены Роза была пустынна. Ветер, всегда беспокойный на такой высоте, трепал его волосы и заставлял застегнуть мундир. Он подошел к самому краю, к тому месту, где обычно стоял он, и уперся руками в холодный, шершавый парапет. Внизу, под сенью Стены, уже сгущались вечерние тени, но дальше, на просторах, еще полыхали последние лучи солнца, освещая ту самую землю, кишащую титанами. Он стоял так, не двигаясь, впитывая в себя и ужас, и красоту этого зрелища. Его ребра ноющей болью напоминали о собственной глупости, а в кармане мундира лежала та самая книга по тактике, страницы которой он уже почти выучил наизусть. Он чувствовал себя другим. Не изменившимся кардинально, но прошедшим через горнило. Его ярость никуда не делась, но теперь под ней лежал слой чего-то твердого и холодного. Принятия и решимости. Легкий, почти неслышный шаг позади заставил его обернуться. Он знал, кто это. Сердце его не заколотилось в панике, а, наоборот, обрело странный, ровный ритм. Аккерман стоял в нескольких шагах, его руки были заложены за спину. Он смотрел не на Эрена, а на ту же бескрайнюю даль. Вечерний ветерок шевелил его темную челку. — Снова здесь, Йегер, — произнес он. В его голосе не было вопроса. — Капитан, — кивнул Эрен. Они стояли молча. Не то чтобы им было нечего сказать. Скорее, все, что можно было сказать, витало в воздухе между ними — пыль тренировочного плаца, хруст сломанных ребер, тепло чая в ночи, безмолвное доверие в слепом полете. — Я прочитал книгу, — наконец нарушил тишину Эрен. — Спасибо. Леви лишь коротко кивнул, принимая благодарность как нечто само собой разумеющееся. Эрен глубоко вдохнул, поворачиваясь к нему. Багряный свет заката падал на его лицо, делая зеленые глаза почти огненными. — Я много думал, пока лежал. О том, зачем я все это делаю. Раньше я был уверен, что это месть, свобода. Но все это такие громкие слова. Аккерман медленно повернул голову, и его серые глаза, обычно скрывавшие все эмоции, теперь были пристально устремлены на Эрена. Он ждал. — Но теперь… — Эрен запнулся, подбирая слова. Он смотрел на Леви, на этого человека, который был сильнее, холоднее и реальнее любой его мечты. — Я хочу сражаться не только за абстрактную свободу. Я хочу сражаться за то, чтобы у людей, как вы… чтобы у вас… было будущее. Чтобы был дом. Настоящий. Не эти стены, не казармы… а место, куда можно вернуться. Он выдохнул, чувствуя, как горит лицо. Это прозвучало так глупо. Так по-детски. Он предлагал «дом» человеку, который был олицетворением войны. Леви не ответил сразу. Он развернулся к нему полностью, и его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он видел не фанатичного солдата, не проблемного кадета. Он видел молодого человека, который, пройдя через боль и унижение, предлагал ему нечто хрупкое и невероятное — надежду. Не на победу, а на жизнь после нее. Прошла вечность. Ветер выл вокруг них, как хор потерянных душ. — Глупый парень, — наконец произнес Леви. Его голос был тихим, почти шепотом, и в нем не было ни капли привычной резкости. Была лишь какая-то усталая, обезоруживающая нежность. И тогда он сделал шаг вперед. Медленный, решительный. Он поднял руку, и Эрен замер, не в силах пошевелиться. Рука Леви не понеслась для удара, не потянулась для рукопожатия. Она приблизилась к плечу Эрена, где на темной ткани мундира лежала почти невидимая пылинка, принесенная ветром. Пальцы Леви, сильные и шершавые, аккуратно, с почти ритуальной тщательностью, стряхнули ее. Этот жест длился не больше секунды. Но в нем было больше смысла, чем в тысяче слов. Это была забота. Снова. Их взгляды снова встретились. И в этот раз в серых глазах Леви не было ни льда, ни оценки. В них была тихая, бездонная глубина, в которую Эрен готов был упасть и исчезнуть навсегда. Ничего больше не было сказано. Не нужно было. Леви опустил руку, еще мгновение постоял, впитывая молчаливое понимание, витавшее между ними, а затем развернулся и пошел прочь, его силуэт быстро растворяясь в сгущающихся сумерках. Эрен остался один на вершине Стены. Ветер теперь казался ему не холодным, а освежающим. Боль в боках была уже не упреком, а напоминанием. А на плече, там, где коснулись пальцы Леви, будто остался след — невидимый, но жгучий, как клеймо. Он обернулся к темнеющим полям. Страх никуда не делся. Ярость тоже. Но теперь у него было за что сражаться. Не только «за», но и «ради». Ради того, чтобы однажды услышать не «глупый парень», а что-то другое. Что-то, что принадлежало бы только им двоим.

***

День церемонии распределения встретил их низким свинцовым небом. С утра накрапывал холодный, пронизывающий дождь, превращающий плац в море грязи и луж. Но ничто не могло омрачить торжественности момента. Выстроенные в безупречные шеренги, кадеты замерли под струями воды, впитывая в себя каждый миг, каждое слово. Эрвин Смит, его фигура казалась еще более монументальной под тяжелым мокрым плащом, произносил свою речь. Голос его, мощный и уверенный, ревел, заглушая шум дождя. Он говорил о долге, о жертве, о будущем человечества. Но Эрен почти не слышал. Его взгляд, преодолевая ряды кадетов, был прикован к строю офицеров Разведкорпуса, стоявших чуть поодаль. Там, в первой шеренге, чуть в стороне от Эрвина и Майка, стоял Леви. Он не смотрел на трибуну. Его серые глаза, сквозь пелену дождя, были устремлены на Эрена. И в этом взгляде не было ни начальника, ни наставника. «Йегер, Эрен! Разведывательный корпус!» Имя прозвучало, отозвавшись гулким эхом в его груди. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как за спиной взрывается гордостью и страхом. Рядом с ним такие же шаги сделали Армин и Микаса. Они обменялись быстрыми, полными решимости взглядами. Они были там. Они достигли цели. Церемония подходила к концу. Кадеты начали расходиться, смешиваясь с толпой родственников и друзей, их голоса сливались в радостный, но приглушенный дождем гул. Эрен стоял как вкопанный, чувствуя, как ледяная вода стекает за воротник, но ему было жарко. Он видел, как Леви, кивнув что-то Эрвину, развернулся и направился прочь, к конюшням. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Жан, стоявший в строю тех, кого только что причислили к Военной Полиции, вдруг резко выдохнул. Его взгляд метнулся от гордого профиля Микасы к решительному лицу Эрена, искаженному уже не слепой яростью, а глубокой, осознанной целеустремленностью. — Черт! — громко, почти с отчаянием, выкрикнул Жан. — Я идиот! И он, сбросив с себя оцепенение, резко побежал, шлепая сапогами по лужам, перебегая из строя Военной Полиции в строй Разведкорпуса. На его лице была смесь ужаса, облегчения и странной, зарождающейся надежды. — Кирштейн? Что это значит? — рявкнул Шадис. — Я передумал, командир! — выпалил Жан, тяжело дыша. — Мое место здесь! Этот нелепый, искренний поступок вызвал сдержанные смешки и даже слезы облегчения у Конни и Саши. Даже Эрен не смог сдержать короткой ухмылки. В этом был весь Жан. Но у Эрена была другая цель. Поймав короткий кивок Армина и понимающий взгляд Микасы, он отступил назад, слился с толпой, а затем быстрыми шагами направился к конюшням. Под широким навесом пахло лошадьми, сеном и влажной землей. Дождь барабанил по крыше, создавая уединенный, интимный мирок. Леви стоял спиной к входу, снимая перчатки и стряхивая с них капли воды. Эрен замер в проеме, вдруг осознав всю смелость своего поступка. Что он скажет? Что он может предложить такому человеку? Леви обернулся, словно почувствовал его присутствие. На его лице не было удивления. Он, казалось, ждал. — Капитан, — начал Эрен, его голос дрогнул. — Леви, — поправил тот тихо. Одно слово. Одно имя. Оно прозвучало как приговор и как благословение одновременно. Оно стирало последние преграды между ними. Эрен сделал шаг вперед, потом еще один. Они стояли так близко, что Эрен чувствовал исходящее от Леви тепло, смешанное с запахом дождя, кожи и чего-то неуловимо знакомого — чая, чистоты, дома. — Я не знаю, что будет там, за стеной, — прошептал Эрен, глядя в эти бездонные серые глаза, в которых теперь читалось нечто новое — не просто признание, а принятие. — Но я знаю, что хочу сражаться рядом с вами. С тобой. Не просто под твоим командованием, а рядом. Аккерман не ответил словами. Он медленно, давая Эрену время отпрянуть, поднял руку. Мокрые от дождя пальцы коснулись щеки Эрена, провели по линии скулы, сметая капли дождя и слезы, которые Эрен даже не осознавал. Прикосновение было шершавым, сильным и бесконечно нежным. — Глупый парень, — снова повторил Леви, но теперь в этих словах не было и тени упрека. Была лишь смиренная, израненная нежность. — Ты всегда лезешь туда, где опаснее всего. — Ты же там, — просто сказал Эрен, накрывая своей рукой руку Леви на своей щеке. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья, чувствуя под кожей ровный, сильный пульс. Леви закрыл глаза на мгновение, словно принимая неизбежное. Когда он открыл их снова, в них была решимость, какой Эрен не видел никогда. — Тогда смотри в оба, — тихо сказал Леви. — И не отставай. Это не были слова любви. Это было нечто большее. Это была клятва двух солдат, двух половинок одной цепи, нашедших друг в друге и слабость, и опору. Это было начало их общей войны. И общего дома, который им только предстояло построить — не из камня и дерева, а из доверия, сломанных ребер, чашек чая в ночи и прикосновений, украденных у смерти под звук дождя. И когда их пальцы сплелись в крепком, нерушимом рукопожатии, Эрен знал — каким бы ужасным ни было будущее, он больше не будет сражаться в одиночку. А Леви, глядя в эти полные огня и верности зеленые глаза, впервые за долгие годы позволил себе надеяться, что в этом жестоком мире для него тоже может найтись место. Не в чистой комнате, а рядом с этим неистовым, упрямым мальчишкой, который против всей логики сумел пробиться сквозь его стены

***

Спустя три месяца после зачисления в Разведкорпус ритм жизни сменился с тренировочного на предбоевой. Страх и предвкушение витали в воздухе первой экспедиции за стену. Но в этой маленькой, до стерильности чистой комнате капитана Леви царил свой, особый мирок. Эрен сидел на простом деревянном стуле, зажав в руках кружку. Он только что вернулся с ночного дежурства, и усталость тяжелым грузом лежала на плечах. Дверь открылась, и вошел Леви. На нем не было кителя, только просторная белая рубашка, закатанная по локти. В его руках дымился заварочный чайник. Ни слова не говоря, он подошел к столу, забрал у Эрена остывшую кружку и налил свежего чая. Тот самый, горьковатый, травяной. Аромат заполнил комнату. — Спишь мало, — констатировал Леви, ставя перед ним кружку. Его голос был ровным, но в нем не было прежней холодности. Была констатация факта, за которой стояла неуловимая забота. — Мысли, — просто ответил Эрен, делая глоток. Теплота разливалась по телу, прогоняя ночной холод. Аккерман сел напротив. Его взгляд скользнул по лицу младшего, отмечая новые тени под глазами и новую твердость в чертах. — Экспедиция через неделю, — сказал Эрен, не поднимая глаз от кружки. — Боишься? Вопрос был дерзким. Год назад он и подумать не мог его задать. Леви не ответил сразу. Он взял его кружку из рук, отпил сам, медленно, и поставил обратно. — Страх — это данность. Как грязь. Главное — не дать ей въесться в кожу, — он метнул на Эрена быстрый взгляд. — И не дать ей ослепить тебя. Йегер кивнул. Он понимал. Он больше не был тем мальчишкой, что бросался в бой с криком. Теперь он был солдатом, который знал цену контроля. И он научился этому здесь, в этой комнате, под этим тяжелым, оценивающим, а теперь своим взглядом. Он потянулся через стол и накрыл своей рукой — крупной, с новыми мозолями, но все еще рукой мальчишки — руку Леви. Тот не отдернул ее. Его пальцы лежали неподвижно, но через мгновение один его палец легонько провел по внутренней стороне запястья Эрена. Легко, как перо. За окном начинался рассвет. Скоро придет Армин, чтобы обсудить тактику, заворчит Ханжи о недосыпе, засмеется Саша. Скоро будет стена, титаны, страх и смерть. Но в этой чистой, тихой комнате, где пахло чаем и кожей, где под столом сцеплялись пальцы, был их хрупкий, нерушимый форпост. Их общий фронт, который никто и никогда не сможет прорвать.