Fallen

Мои глаза в тебя не влюблены, —

Они твои пороки видят ясно.

А сердце ни одной твоей вины

Не видит и с глазами не согласно.

{•}

Бытует в обществе определённый миф, мол, у дьяволов обязательно имеются жуткие громоздкие рога, грубые крылья и краснющая кожа, однако то не более, чем стереотипы. Во-первых, демонов называть дьяволами некорректно, ибо истинным дьяволом считается исключительно Люцифер. Во-вторых, не сказать, что внешний облик большинства адских отродьев хоть сколько-нибудь привлекателен, но Дазай Осаму дёргает край кожаного жилета на чёрной водолазке, накидывает на плечи пиджак и бросает в карман брюк ключи от своей красной Феррари с тёмным брелочком в виде змеи, и может с гордостью заявить, что настоящие демоны носят костюмы, следят за собой и умеют водить. А ещё, вдобавок, являются ценителями хорошей литературы, если соизволить оглянуться на отдельную комнату в его квартире, заставленную книжными шкафами. Гладкий капот роскошной Феррари переливается под лучами дневного солнца — погода сегодня откровенно шепчет, поёт, кажется, что до сладостного щебетания птичек, по всем законам ванильных фильмов, остаётся всего ничего. Нагретый в кармане металл брелка привычно ложится в наполовину забинтованную ладонь, дверь со стороны водительского кресла открывается с тихим щелчком. Дазай устраивается поудобнее, расслабленно откинувшись спиной на кожаную обивку, и одним изящным движением надевает на переносицу солнцезащитные очки. Говорят, за рулём кататься в солнцезащитных очках не лучшее решение, но Дазай Осаму один из тех, кто большинство неправильных решений изобрёл. Потрясающее расположение духа не способны испортить даже ужасно медлительная пожилая женщина на пешеходном переходе и полный наглый мужчина в безвкусном — Дазай знает толк в моде и это безусловно абсолютно безвкусно — сером костюме не по размеру, который вздумал самостоятельно попадаться на колёса его машины, а потом бранить последними нецензурными словами. В Аду таких бы с руками и ногами утянули, и Дазай подозревает, что им предстоит встретиться лет эдак через двадцать. При условии, что Дазай не забудет его лица, конечно. У него отменная память на лица, и тем не менее, многое он предпочитает намеренно не откладывать в памяти. Раздражающий шум оживлённых улиц Лондона тонет в довольно громкой музыке в машине, под которую Дазай покачивает головой, оглядываясь на дорогу. В конце концов, люди на улицах знают, чем рискуют, сами виноваты, что умудрились выжить спустя столько попыток массового «вырезания», как друг друга, так и не совсем, и при этом высунулись на улицу именно в тот день, когда здесь ездит Дазай. На первый взгляд небольшой винный магазинчик приветственно поблёскивает золотой гравировкой названия на французском, окрашенный в пастельно-бордовый цвет с отвратительно не вписывающимися, на его скромный вкус, белыми колоннами у входа. В целом весь антураж довольно устаревший, не подстраивающийся под современность — и, быть может, есть в том какой-то особый шарм. Дазай обыденно паркуется, выгружаясь из машины, и вальяжной походкой вваливается в магазин, дьявольски бесцеремонно. Золотистый колокольчик над дверью предупреждающе звенит, оповещая о посетителе. — Прошу прощения, мы сейчас закрыты, — бросает Чуя не глядя, склонившись над кассовой стойкой, и заправляет прядь выбившихся из лёгкого хвоста рыжих кудрей за ухо, стараясь звучать как можно более добродушнее и ласковее, хотя Дазай прекрасно знает, насколько же его раздражают невнимательные покупатели, не замечающие несчастную табличку. Вообще, магазин Чуи закрыт практически постоянно, а когда открывается, у клиентов неожиданно, по невероятному стечению обстоятельств, появляются другие планы, дела, мысли, отменяется потребность в покупке алкоголя и так далее. Прямо-таки чудо. — Даже для меня, ангел? — ухмыляется Дазай и пружинисто подходит ближе, расслабленно упёршись локтем в стойку. Обстановка вокруг царит такая же старомодная, как и снаружи: бесконечные деревянные стеллажи, забитые аккуратно лежащими разнообразными бутылками со всевозможным вином, мягкий желтоватый свет ламп, отдельный диванчик и кресло в другом конце, противоположном от кассы, дабы присесть и отдохнуть. Несмотря на рвение соблюдать какой-никакой порядок во всём, магазин выглядит забитым, заставленным, с тянущейся вверх лестницей на второй этаж, где в основном обитает Чуя. Обитает в человеческом понимании, разумеется, потому как он не фанат сна и прочих примитивных людских вещей. Дазай считает это скорее ложью, чем нет, но спорить не берётся. — Особенно для тебя, вредитель, — выдыхает Чуя чисто символически, на деле не пытаясь прогнать, и поднимает на него взгляд. Костлявые длинные пальцы уже тянутся к пламени шелковистых волос, легко перебирая между собой, почти игриво накручивая на указательный. — Ты слишком жестокий для ангела, — подтрунивает, небрежно бросив на стойку тёмные солнцезащитные очки. — Зато ты — нижайшее надоедливое существо, как раз под стать демону. Впору было бы театрально схватиться за сердце и упасть на пол, непременно драматично процитировав тех же Ромео и Джульетту, однако у Дазая другие планы на день и на Чую в целом, потому мастерскую нервотрёпку ненадолго откладывает. — Как нас-с-счёт ужина? — Дазай периодически неосознанно слегка шипелявит, особенно в волнительные для себя моменты, из-за чего недовольно хмурится на долю секунды — считает, что подобная деталь сбивает весь его брутальный образ. — Снова в Ритц потащишь? — Чуя вскидывает бровь, и Дазай, уязвлённый, потому как, право, никто ещё никогда не жаловался на недостаток у него оригинальности и креативности, открывает было рот, но встречается с выставленной ангельской ладонью. — Дай мне минут пять. Улыбкой Дазая вполне можно выжигать окружающим сетчатку. Чуя бы не удивился, если бы он взаправду таким занимался. Как и было обещано, ведь ангелам врать негоже, Чуя спускается обратно через минут пять, в светлом очаровательном свитере и кремовых брюках, поправляя распущенные яркие кудри. Дазай замирает на пару секунд, безнадёжно покачивая головой, потому что безмерно обожает волосы Чуи. Он об этом не говорит, но Чуя не может не знать, не замечать, Чуя самоотверженный и упрямый, никак не глупый, и Дазаю порой кажется, что тот намеренно старается свести его с ума. — Отлично. Едем, ангел, — Дазай галантно подставляет локоть, на что Чуя тихо посмеивается, легко устроив на чужой руке утончённые бледные пальцы. Небольшое ангельское чудо защищает магазин от внешних вмешательств, включая грабителей, людей с недобрыми помыслами, преступников и далее по списку, и тем не менее, Чуя тянется закрыть дверь по привычке, прежде чем опуститься на переднее сиденье машины, по соседству с водительским. Сколько бы Чуя не твердил о своей праведности, чистоте и истинной сущности, такие незначительные, удивительно человеческие мелочи в нём безумно забавляли и умиляли Дазая одновременно — в чём он, опять же, не признается, по должности, так сказать, не положено. — Были посетители в ближайшее время или ты по-прежнему забаррикадировался в четырёх стенах? — насмешливо интересуется Дазай, постукивая кончиками пальцев по кожаному руле. — Я не промышляю затворничеством, просто не желаю распродавать мою личную коллекцию, и ты это прекрасно знаешь, — отмахивается Чуя, легко двигая ногой, закинутой на другую, в такт песне из магнитолы. Поразительно, что их вкусы в музыке испокон веков зачастую совпадали, в отличие от... В общем-то, безмерного количества вещей и сфер. — Недавно приходил один. Естественно, я не позволил ему ничего унести, зато бреда наслушался на год вперёд. «Надо чего-то покрепче, надеюсь, что мне что-то перепадёт после этого» — отвратительно. У меня магазин с дорогим редким вином, а не супермаркет, в конце концов! — Вопиющее неуважение, — с важным видом соглашается Дазай, слабо кивая. — Вот я об этом же! Я попробовал объяснить этому... Специфичному мужчине, что вином нельзя напиваться до бесконтрольности, им нужно наслаждаться, дегустировать. Но разве донесёшь что до людей, далёких от сферы? — Это при условии, что люди и так законченные идиоты. Дазай улавливает, что Чуя распаляется всё больше и начинает жестикулировать, описывая в красках невежество того покупателя и собственное непонимание. На самом деле, Чую достаточно просто вывести на эмоции, на, что называется, праведный гнев, пожаром охватывающий всё поблизости находящееся. И Дазай довольствуется, буквально упивается каждым подобным моментом, ибо Чуя в любой своей неповторимой эмоции превосходен, даже когда та направлена на него. В некоторых моментах, особенно, когда та направлена на него. Ритц — хороший ресторан, с приличными для заведения ценами, пускай их это никогда не волновало, с изысканной атмосферой, вкусными блюдами и, что самое главное, качественным алкоголем. Они наткнулись на него практически сразу, как перебрались в Лондон, и с тех пор заимели своеобразную традицию возвращаться туда на ужины. Чуя предпочитает не рисковать и в основном берёт одни и те же любимые блюда, в то время как Дазай не против экспериментов. Что люди действительно научились делать шикарно — еду, искусство, машины и алкоголь. А для того, чтобы позволить себе все вышеперечисленные пункты, достаточно всего-то принять физическую осязаемую форму, которая не мешает наслаждаться благами рода человеческого, несмотря на полное отсутствие многих биологических факторов, таких как голод, жажда и утомление. — Добрый вечер. Я бронировал столик на двоих, — Дазай ослепительно улыбается миловидной девушке за стойкой, сосредоточенно опустившей глаза. Видимо, новая сотрудница, раз ранее встречать её не доводилось. — Простите, я не... — Поищите внимательнее. Едва слышный щелчок пальцами сплетается с демонстративно недовольным вздохом за спиной, принадлежащем, разумеется, Чуе. Дазай убирает руку, с удовлетворением наблюдая за полным умиротворением на лице девушки, разгладившейся складкой между густых бровей. — Ох, да! Столик на имя Дазая Ос... — Да, да. Именно, — перебивает Дазай, вместе с Чуей двигаясь в зал, к нужному столику. Контрастная яркая парочка привлекает внимание многих посетителей ресторана, пока не опускается на стулья, и, вновь по щелчку демонических пальцев, о них мигом забывают, утратив всякое зарождающееся любопытство. Чуя негромко выдыхает, устроив ладони на столе, предельно вежливо держа локти на весу, и в противовес Дазай лениво подпирает кулаком щёку, пробегаясь взглядом по раскрытому меню. Выберет на сей раз своим излюбленным способом — тыкнет пальцем наугад. — Ты мог бы хоть раз забронировать столик заранее, а не растрачивать способности на всякие пустяки? Это наглое расточительство. — У вас это наглое расточительство, ангел. Моя контора мне только похлопает за то, что я не трачу время зря, — усмехается Дазай, сверкая прищуренными лукавыми глазами. — Так бронируй сам, ежели Вашему Святейшеству мои методы не по душе. Чуя мычит что-то едва разборчивое, уткнувшись носом в давно изученное меню с позициями-фаворитами, не желая сталкиваться с чрезмерно самодовольным лицом напротив. Предоставив Дазаю истинную форму змея, Высшие Силы явно не ошиблись с выбором. Никаких вразумительных оправданий в голову не приходит, а Дазай не подгоняет и не требует — то ли понимает положение дел, то ли поражает определённой степенью учтивости, не пробираясь под кожу, не разворачивая, технически, несуществующее сердце. Чуе нравится, когда Дазай самостоятельно приезжает за ним, приглашает куда-нибудь в своей привычной фривольно-обаятельной манере, иногда немножко искушает, убеждая, и вытаскивает из скучной череды сменяющих друг друга дней. Чуя бы и десятка лет не протянул на Земле, если бы рядом не оказывалось Дазая — и это очередная истина, которая ни при каких обстоятельствах не может быть произнесена вслух, облачённая в слова. Дазай разрезает принесённый стейк в соусе, беспечно комбинируя вкусный ужин с алкоголем. На сей раз выбор напитков предоставили ему, так что он спокойно распивает виски, пока Чуя покачивает бокал с джином. Несмотря на трепетное отношение к вину, на другой алкоголь правило Чуи «исключительно вкушать и дегустировать» не распространяется. В частности, с участием Дазая. С ним автоматически появляется удобное прикрытие: злобный ужасный демон посмел напасть исподтишка и соблазнить на выпивку, будучи слишком серьёзным противником. Справедливости ради, им тысячи лет удаётся прикрываться именно так, сбрасывая своё длительное нахождение на Земле на жёсткое многовековое противостояние двух невероятно сильных врагов. — Джин? — Ягодный, с сахарным сиропом, — кивает Дазай, непринуждённо пожимая плечами. — Решил, что тебе понравится. Помнишь ту историю с «джиновым безумием» в восемнадцатом веке? — Как тут забыть, — мрачно бросает Чуя и делает глоток, даже не дрогнув. В Лондоне тогда народ среднего класса и бедняки помешались на джине, удобно сбавившем в цене, алкоголизм откровенно процветал. — Ты стольких несчастных на беспробудное пьянство искусил. — Брось. Очень удобно все беды спихивать на наших. Согласись, люди и без моего вмешательства неплохо справлялись, а? Я подсобил не такому уж внушительному количеству в процентном соотношении. Зато чуток наврать в отчётах, где-то приукрасить и вуаля — работник месяца, моё лучшее изображение на доске почёта. — Ты такой мелочный. — Ну... Да? Я блядский демон, чего ты ожидал? — Осаму, — голос Чуи приобретает строгие нотки, нанизанная на вилку креветка из пасты соскальзывает и падает в тарелку. Дазай страдальчески стонет, запрокинув голову назад, воротник чёрной водолазки облегает дёрнувшийся острый кадык. Требовать от адского существа чистоты речи соизмеримо дурацкому желанию научить собаку мяукать, либо наоборот сотворить ангела-матершинника. И всё же, Дазай послушно проводит пальцами по своим губам, имитируя застёгнутую молнию замка. Что-то под рёбрами жарко вспыхивает, стоит увидеть спрятавшуюся в уголках губ улыбку Чуи. Демоны не нуждаются в благодарности и тем более не идут на поводу у кого-либо, не идут на уступки, однако Дазай пропускает мысль, что за эту улыбку он мог бы прыгнуть в водопад со святой водой. Без сожалений. Отвлекаясь от своего очаровательного спутника, Дазай подцепляет телефон в кармане брюк, просматривая ленту — та ересь, которой активно промышляют люди, растрачивая свою и без того жутко короткую жизнь на соцсети, на плоскую пластмассовую коробочку с горящим экранчиком. Дазай не уверен, кто конкретно подтолкнул человечество к созданию смартфонов, или те дошли до подобного самостоятельно, но творение поистине тёмное. А главное, эффективное. Мало того, что порой современные люди выглядят как зомби, так ещё и у Дазая появляются новые возможности всячески стебать Чую за слабое умение разбираться в технике. — Глянь только, соцсеть, к которой я приложил руку, снова массово загнобила кого-то известного в интернете, — ухмыляется Дазай, сев немного боком и закинув ногу на ногу. Тарелки опустели, лишь в бокалах переливается алкоголь. — Помойка, — коротко комментирует Чуя, презрительно поморщившись. — В этом и суть, свет мой, в этом и суть. Внизу меня не воспринимали серьёзно и считали идею полной ху... — Дазай запинается, прикусив нижнюю губу, и небрежно ведёт кистью в воздухе, подбирая слова тщательнее. — Кхм, считали, что она в пролёте, в общем. Зато посмотри на конечный итог? Чистое скопление человеческой грязи и ненависти. Разве не потрясающе? — Разумеется нет. От тебя никогда не стоит ожидать ничего хорошего, — устало вздыхает Чуя и покачивает головой, потирая пальцами переносицу, словно ощутил внезапные приступы мигрени — что, конечно, невозможно, ведь ангелы не болеют. — Мне по должности положено устраивать хаос. Они уже давно договорились за едой не портить друг другу настроение, аппетит и соответственно не обсуждать работу, потому тема вычерпывается без потенциально назревающего конфликта. Когда алкоголь окончательно подходит к концу, Дазай лениво щёлкает пальцами, из-за чего чудесным образом их ужин предлагает оплатить какой-то обеспеченный улыбчивый мужчина и записывает счёт на себя. Отказываться от милости и доброго жеста чертовски невежливо, так что Дазай хитро щурится и выскальзывает из ресторана с Чуей под руку. Спиртное бьёт в голову, накрывая плотным пушистым одеялом какого-то искусственного веселья, делая мышцы мягкими-мягкими, а тело лёгким, точно облако — тоже людской миф, к слову, на самом деле, облака невообразимо огромные и тяжёлые. — Чу-у, давай вылезем из этой шкуры, а? Мои крылья скоро заржавеют, — Дазай преувеличенно жалобно ноет, закинув руку на плечи Чуи, легко похлопывая указательным пальцем по его подбородку. Свежий воздух забивается в лёгкие, вечерний ветерок треплет непослушные каштановые кудри. — А... А как же твоя Феррари? — заторможено спрашивает Чуя, оглядываясь по сторонам в поисках припаркованной машины. — Ох, Феррари? У моей квартиры. Где и всегда. Чудо несусветное, скажи? — Дазай хохочет ему на ухо, оттолкнувшись от ангельского надёжного плеча, и широко шагает со ступени. В следующий миг из спины вырываются массивные крылья, чёрные жёсткие перья расправляются на всю имеющуюся мощь, представая во всей красе. Карие глаза затапливает янтарный, зрачок сужается до вертикальной полоски, на бледной коже проступают еле заметные блестящие чешуйки. Дазай свободно раскидывает руки и раскатисто, низко смеётся, мазнув воздух раздвоенным языком. — Ладно, ладно. Убедил. — Правильно говорить ис-скусил, ангел. Чуя шумно выдыхает, игнорируя шуточное замечение, и следом ступает на асфальт, выпуская белоснежные пышные перья, отдающие характерным свечением, из-за чего Дазай, стоящий излишне близко, морщится и отшатывается назад, издавая змеиное шипение. Волосы Чуи становятся ещё ярче, почти что насыщенно-морковными, как заходящее солнце, вольно окрашивающее небо в избранные им краски, а мелкие, блеклые, неуловимые, если не приглядываться, рубцы на коже в некоторых местах, похожие на шрамы, выделяются сильнее. Раньше ангелы не брезговали носить нимбы над макушками, слепящие глаза всем окружающим, и коллегам в том числе, однако в последствии всё же сошлись во мнении, что это не совсем практично. У каждого ангела по-прежнему имеется свой нимб, — при необходимости можно получить ещё один, пройдя гору бюрократии и совещаний, разумеется — которые теперь практически никто не носит. Дазай испытывает знакомое смутное желание протянуть руку и коснуться белых пушистых перьев, но никогда не может себе подобного позволить. Совершенно непозволительно очернять своего восхитительного ангела прикосновением низменного порочного демона. — Так-то лучше. Тела людей, знаешь, такие ограниченные, — Дазай сладко потягивается, возвращаясь в лучшее своё состояние. Вместе с неосязаемыми формами алкоголь мигом исчезает и выветривается. — Я, кстати, недавно отчёт отправлял начальству. С тем, как тяжело мне тут с тобой управляться, и всё такое. — Я тоже, — вздыхает Чуя, неспешным прогулочным шагом ступая по выложенной мелкой плитке. — Догадываюсь я, о чём ты думаешь. Хватит портить всё веселье, у нас сегодня, между прочим, хороший денёк, — Дазай подмигивает, внезапно отталкивается ногами от земли и рассекает чернющими крыльями воздух, поднимаясь в ночное тёмное небо. Взбудораженная улыбка расползается по лицу, демонстрируя опасно острые зубы, и всё тело блаженно погружается в приятную обволакивающую свободу, полное отсутствие каких-либо ограничений, почвы, рамок. В небе тебя как личности не существует — есть лишь ветерок, скорость, лично выбранная, есть непомерно потрясающая возможность вдохнуть полной грудью. Фигурально, конечно, ведь им нет необходимости дышать. Дазай широко раскидывает руки, взмывая как можно выше, и складывает крылья вместе, несколько секунд просто падая вниз. Навевает воспоминания. Те, которые хочется навсегда забыть, никогда не доставать из глубин предательницы-памяти, и с другой же стороны наоборот выжечь на себе клеймом ещё сильнее, дабы никогда не поддаваться ничьим влияниям и помнить, на какой стороне он играет. Дазай испытывает мазохистское безумное наслаждение от чувства свободного падения, почти осязаемо втягивает носом едкий смольный запах дыма и пепла. Чуя наблюдает за его баловством с завидным флегматизмом, снисходительно фыркая, словно мудрый родитель, закрывающий глаза на неусидчивого гиперактивного ребёнка. — Пари, ангел, — лукаво шепчет неожиданно возникший за спиной Дазай, склонившись прямо к уху, зацепившись костлявыми длинными пальцами за плечи, облачённые в светлый вязаный свитер. Тонкие змеиные зрачки сужаются, открывая больше янтарно-золотистой радужки. Чуя даже не вздрагивает, не подаёт ни малейших признаков удивления. — Заключать сделки с демонами — отвратительная глупость, — спокойно отзывается он, быстро стряхнув чужие ладони. — Ну-ну, я же не сделку предлагаю. Малюсенькое пари. Развлечение, только и всего. — Демоны могут позволить себе развлечения, Осаму, поддаваясь своей безответственной сущности. Мы же всегда благочестивы, всегда на страже порядка. — Стой на страже порядка, я не запрещаю, благочестивый мой. Например, прямо сейчас один злобный демон собирается полететь и ограбить твой... Кхм, прошу прощения, винный магазин добропорядочного обычного мужчины. Проверим, кто быстрее доберётся? Дазай лижет кончиком раздвоенного длинного языка ухо Чуи и, прежде чем успевает получить справедливое возмездие или отказ, взлетает повыше, ринувшись в сторону винного магазина. Чистая ангельская кожа горит и покалывает от дьявольских касаний, Чуя трёт ухо ладонью, пару секунд бесцельно буравя взглядом отдаляющуюся спину. Что же, кажется, у него нет выбора. На самом деле, размять крылья действительно поразительно приятно, пускай те и не могут по-настоящему «заржаветь», как выражается Дазай. Их формы — в особенности, конечно, рабов Небес — совершены, не поддающиеся пошлым человеческим граням. Единственное взаимодействие, которое может стать ощутимым — между такими же неземными созданиями, или, если рассматривать нечто более безликое, святая вода и адское пламя, к примеру. Тем более, Чуя один из высших ангелов, приближённых к самой Богине, чем неминуемо гордится и не брезгует лишний раз упомянуть, хоть и всё в меру, ведь гордыня такой же грех. В конце концов, они оба одновременно приземляются перед знакомыми массивными дверьми, встряхнув крыльями напоследок, прежде чем сдвинуть вместе. Дазай ухмыляется и ничуть не сожалеет, а значит, поддавался, специально где-то задерживался, тормозил, бросал лукавые взгляды через плечо. При всей скорости Чуи, даже ему было бы крайне проблематично обогнать Дазая, учитывая их разительную разницу в старте. Чуя не спрашивает, зачем Осаму идти против, грубо говоря, собственной природы, зачем отдавать победу в пустяковом пари, не желая вырывать прямо из рук, зачем подбивать на авантюры, помогая расслабиться и отвлечься от бесконечных обязанностей и работы, зачем вытаскивать вечерами на ужины в Ритц. Не спрашивает, потому что не уверен, что готов услышать ответ. И не уверен, что Дазай скажет правду. — Благодарю за вечер, — спокойно отзывается Чуя, выдерживая вежливость, ибо он, всё же, ангел, даже перед коварным ликом демона. — О нет, тебе спасибо, мой дорогой друг, что скрасил мои серые будни своим присутствием. Дазай отступает назад и показательно кланяется, не сводя озорных карих глаз с выражения лица Чуи. Очередное шутовство, не имеющее значения — стоило бы давно перестать обращать внимание. Все фразы демонов нужно ставить под сомнения, а фразы Дазая вовсе делить на два мигом, без разбирательств, никогда не принимая за чистую монету. Порой у Чуи складывается впечатление, что Дазай соткан из сплошной фальши, каждой крупицей порочной сущности, и эта мысль ему иррационально приходится не по душе. Должно быть всё равно, не удивительно, но Чуе бы не хотелось, чтобы подобное оказалось правдой. Дазай весь — как сплошная, невероятно сложная загадка, до которой не дошёл бы ни один смертный человек, которую невозможно расшифровать. Остаётся лишь привыкнуть и смириться с её присутствием в жизни, не проникая глубже, не пытаясь вычленить искренность среди наигранной театральности, и впоследствии безвозвратно проникнуться. Им всегда нравились театры. — Мы можем зайти выпить вина. Если... У тебя имеется подобное желание, — предлагает Чуя между делом, скрываясь за дверью магазина со звякнувшим колокольчиком, и Дазай думает, что ему по природе положено поддаваться своим желаниям. Так сложились обстоятельства, что за все тысячелетия единственным бессменным желанием для него остаётся Чуя.