Fallen

Белый пух, он везде. Пушистые светлые завитки, которые напоминают проплывающие по ясному небу облака — у Богини всегда были определённые проблемы с, что называется, креативностью и оригинальностью. Особенно, когда ей хватило ума изгнать одного из самых креативных среди своих рабов. Овцы лениво жуют траву, порой переступая с места на место, несколько меняя положение, порой замирая и не собираясь даже двигаться. Скучные, нерасторопные создания, запертые в деревянном загоне без возможности свободно передвигаться, оттого, может, и самые счастливые здесь. Ну, если исключить существование прочей скотины. Осаму подпирает щёку кулаком, слабо помахивая чёрными как смоль крыльями, упёршись локтем в толстую деревянную перегородку. Змеиные глаза, янтарно-желтушные, с тонкими вертикальными зрачками, скользят по светлым кудрям Авеля, пасущего овец. На нём широкое простенькое одеяние, перевязанное на поясе грубой верёвкой, и конец ткани периодически любят подходить и жевать овцы, словно безмерного количества свежей травы вокруг им недостаточно. В буйстве кудрей застряло несколько травинок. Изо дня в день примерно одинаковый сценарий, где ему необходимо следить за своей частью хозяйства, всех кормить, поить, перемывать, выгуливать. И всё равно это выглядит поинтереснее, чем прозябать дни напролёт в идеально вылизанном Эдеме. Авель — один из самых первых людей на Земле, и потому за ним крайне любопытно наблюдать. Сам сын известных Адама и Евы, из-за которых совсем недавно навели много шума, что на Небесах, что в Преисподней. Осаму редко — теперь уж точно — возвращается вниз, однако и тех немногочисленных случаев оказалось достаточно, чтобы вдоволь наслушаться злорадства Люцифера по поводу того, что такой масштабный проект Господа оказался провальным. В Аду безоговорочно верят той байке, что люди совершили страшный грех, что они бесконечно порочны и неизлечимы. Многие готовы были в ноги, хоть и эфирные, падать Осаму только за то, что он якобы смог пробудить черноту человеческих душ без особых усилий, толкнув на совершение деяния против воли Божьей. Он не брался ничего объяснять, не собирался стараться кого-то переубедить, только не в Преисподней. Поначалу, когда Осаму совсем недавно Пал с Небес, ему хотелось попытать удачу и выстроить относительно доверительные отношения с кем-нибудь внизу, однако быстро отказался от бесполезной по сути своей идеи. И пускай работа здесь мало чем отличается от присмотра за Райским садом, приглядывать за людьми в делах как минимум любопытнее. Авель поглаживает ладонью воздушную шерсть, едва не столкнувшись ненароком с другой овцой, но Осаму лениво шевелит пальцами, из-за чего дунувший ветерок подталкивает мальчишку под спину. Глупо, конечно, что те работают скорее для Господа, чем для себя, ведь в первую очередь самим прокормиться бы не помешало. Глупо, но не удивительно. В конце концов, Богиня любит заставлять окружающих работать на собственное раздутое эго. Осаму резко оборачивается, ощутив ангельское присутствие, заставляющее всё естество чесаться и гореть. Само нахождение рядом с этим ангелом делает ему больно даже физически, несмотря на то, что он, вроде как, существо нематериальное, однако Осаму не делает ни шага назад, ни в сторону, ни растворяется, пока есть шанс. Ничего из этого — просто продолжает стоять на месте, опустив длинные костлявые пальцы на загон, и не отрывает глаз от облика Чуи, приземлившегося рядом. По мнению Чуи, исключительно отвратительных глаз, свидетельствующих о господствии греха в запятнанной душе. — Мы не виделис-сь с самого Эдема, сдаётся мне? Почему же ты вновь з-сдесь? — деланно спокойно интересуется Осаму, вскинув бровь. Раздвоенный язык высовывается наружу и мажет по губам. Чуя презрительно щурится, уронив ладонь на священное копьё за поясом в знак предупреждения, но, к счастью, бросаться сразу с оружием не спешит, как было в прошлый раз. Может, стал сдержаннее и рассудительнее, а может, не горит желанием тратить драгоценное время на бренное адское отродье. Прискорбно признавать, но внутренне Осаму куда больше устроил бы первый вариант. — Не гоже мне раскрывать планы Богини перед ликом чудовищного предателя, — отрезает сквозь стиснутые зубы, задрав подбородок, и демонстративно не проходит — проплывает мимо. Осаму, впрочем, должно быть всё равно. Осаму мог бы остаться наблюдать за Авелем, ведь в условия его работы не входило при этом вступать в схватки с ангелами, вмешиваться в их задачи, выведывать информацию. Люцифер чётко обозначил, что дети Адама и Евы обратили на себя внимание Божье, и теперь им приходится своими руками выращивать для Неё достойные дары, в знак безграничной преданности. Вполне в стиле Богини, опять же, ничего неординарного. Он всего лишь скромный Падший, спустившийся созерцать первых людей, а не какой-нибудь мастерский разведчик. Тем не менее, говорят, любопытство — грех. Значит, Осаму, технически, по должности положено проявлять интерес к делам Чуи. Чернющие перья размываются, исчезают, как и основное тело, покрытое ожогами и мелкими чешуйками. Не медленно, пускай и довольно плавно, на месте полноценного, вполне обычного демона вытягивается длинная змея, опустившаяся массивным телом в траву. Уменьшенный вариант, между прочим, в своей истинной форме Осаму куда опаснее и больше. Змея поменьше удобна в повседневном использовании, к тому же, позволяет без лишнего шума передвигаться в любых местах. В прошлом Осаму всячески отрицал истинную форму, не мог её принять, дёргался от отражения в воде, замечая узкие зрачки и яркие глаза, морщился от уродливых шрамов-ожогов, рефлекторно пытался содрать когтями чешуйки на коже. Первое время после Падения было наполнено беспрерывным потоком боли, словно бы пройти через все круги казалось Богине недостаточным. Голова разрывалась от воспоминаний и всевозможных мыслей, мечущихся, точно запертый в клетку из адской стали ангел, страдающий от малейшего прикосновения к прутьям. Так или иначе, Осаму научился адаптироваться и подстраиваться под новую форму, которую сейчас, в общем-то, моментами считает даже практичней. Лишь нимба не хватает, говоря уж начистоту — тот неплохо подсвечивал свитки с обязанностями. Нежиться бы сейчас под солнышком на одинокой полянке с тенью от деревьев, а не вот это всё. Осаму ползёт вслед за размеренной поступью Чуи, огибая небольшой деревянный дом. Люди у существ неземных считались дешёвой ставкой с заведомо проигрышным вариантом — изгнанные и проклятые самой Богиней, вырощенные в тепличных условиях Эдема, они должны были сгинуть ещё в первые дни пребывания на пустынной Земле. Тем не менее, Адам и Ева не сдались, завели потомство, научились выживать, самостоятельно добывать пищу и выстраивать укрытия от стихийных бедствий. Выжили и мудростью своею поделились с сыновьями, которые прекрасно за всем ухаживают, разводят хозяйство, заботятся об урожае. У кого и получилось лучше всего адаптироваться и научиться новым порядкам — так это у людей. Каин склоняется над землёй, прощупывая грязными пальцами почву, капли пота блестят на покрасневшем лице, скатываются по спине, вынуждая тонкую ткань одеяний мерзко прилипнуть. С этой стороны солнце печёт знатно, дождей не было уже давненько, из-за чего приходится поливать саженцы вручную, таская воду из колодца или реки неподалёку. Для Каина его урожай всегда был настоящей гордостью, отдушенной — как и ухоженный скот для Авеля. Каждый занимается своим делом со всем имеющимся усердием, вкладывает душу, тратит без малого дни напролёт, лишь бы вырастить что-то для себя и в большей степени в дар Богине. Осаму игнорирует враждебный взгляд острых голубых глаз, направленных на блестящее тело змея, и так же плавно вытягивается обратно, возвращаясь в прежнюю форму. — Скоро Богиня снизойдёт к ним, не так ли? Потому ты и тут? Обстановку проверяешь? — вновь пробует завести диалог и, чтобы не смотреть на Чую, не отражать его образ в собственных глазах ещё сильнее, переводит взгляд на Каина. Спина горбится, кажется такой напряжённой, взмокшей, что становится на долю секунды жалко даже демону. Невероятно тяжело для хрупкого человеческого тела самостоятельно ухаживать за огромным куском земли с высаженными овощами, семенами и фруктами. Чуя украдкой поглядывает на него, дабы, Осаму поклясться может, найти всё больше омерзительных изъянов, и медленно выдыхает, в конце концов сконцентрировавшись на ребёнке Адама и Евы. Дитя успело вырасти за все те года, что Господь вальяжно разбрасывался командами с Небес и устраивал им пересчитку грехов. Наказывать, изгонять на всю жизнь в пустынную землю только за единичное проявление свойственного человеку любопытства — жестокость, которой в Аду бы аплодировали стоя и бросали к ногам букеты цветов. — Мне приказали следить за твоими вмешательствами. Ещё натворишь чего, первому приводу с твоей подачи и без того досталось, — отвечает в конце концов Чуя, хотя Осаму уже и не ждал ничего, да и вопрос задал изначально чисто символически. — Хотя люди в любом случае уже опорочены донельзя. Богиня не может ошибаться на этот счёт. — Да где же опорочены-то, ты меня извини? — хмурится Осаму, скрывая раздражение из-за того, что Чуя вновь возвращается к теме его вины в грехопадении Адама и Евы. — Ничего дурного не делают, выращивают себе скот, да овощи. Вполне мирные тихие соз-з-сдания. — Я не удивлён, что такой, как ты, не видит очевидного. — Никто бы не смог увидеть, по твоей логике, раз уж замыслы Господа непостижимы. Осаму испытывает укол удовлетворения, уловив гневный рык Чуи, ведь это означает, что аргументы в споре подошли к концу. Поразительно, как абсолютно любой разговор можно закрыть фразой «пути Господни неисповедимы» — даже тех снобов и фанатиков, кто такие фразы чаще всего и использует. Тем не менее, Чуя сдаваться явно не собирается, практически мгновенно распалившись — раньше Осаму исключительно наслаждался его эмоциональностью, сейчас же не позволяет себе об этом думать, не в такой ситуации — и заметно повышает тон голоса. Хорошо, что их не видно людям, пока они сами того не пожелают, иначе бурная беседа наверняка притянула бы ненужное внимание даже полностью увлёкшегося землёй Каина. Да что там, и Авеля с его глупыми овцами, прибежал бы на крики, как миленький. — Эти дети рождены по вине греха и закономерно ничего хорошего в мир не принесут! — твёрдо заявляет Чуя, скрестив руки на груди. Крылья за его спиной дёргаются, расправляются, выигрывая белоснежными пышными перьями. Один их вид, роскошный, величественный, заставляет лопатки Осаму неприятно чесаться. — Взгляни только на земледельца. Неужто не замечаешь, какой порок таится в этих глазах? — О Бо... Кхм, о Дьявол, щепотка зависти ничего не значит. Рано вы крест на них ставите. Не ваши же за ними присматривали всё это время. Я видел больше, и мне вот прекрасно известно, что выводы вы делаете поспешные. Как и вс-сегда, между прочим, — бурчит Осаму, поворачивая голову к трудящемуся Каину. — Семя зависти прорастает в нём всё сильнее с каждым мгновением. Богиня даст ему последний шанс, однако чую, что бестолку. Ты лишь грехам потакаешь и препятствуешь гласу праведности. — Ага. Тот самый глас-с праведности, что стравил бедных детей и заставляет соревноваться, эту самую зависть и порождая. Осаму небрежно машет ладонью в сторону Чуи, не имея уже никаких сил переругиваться по этому поводу, тем более, когда собеседник настолько глух. И Чуя тут же взрывается, едва не разразившись священным ослепляющим свечением, рыжие волосы становятся такого насыщенного цвета, что у Осаму пересыхает в глотке, пусть это и физически нереально — такого цвета, каким Осаму его запомнил. Слишком хорошо для предателя, слишком детально для Падшего. — Хватит, не намерен я выслушивать твою ересь! Повезло тебе, что я ангел, иначе не сносить тебе дурной головы! — Придумал бы что новое, Чуя. — Не смей произносить моё имя, нечестивый. Поначалу и Падать больно, а потом привыкаешь, едкий запах жжённой плоти въедается в ноздри, вид собственных потемневших перьев не поражает более, не заставляет испуганно отшатываться от отражения. И к чешуе, и к новым задачам, и к новому коллективу — ко всему рано или поздно удаётся привыкнуть. Осаму не думает, что когда-либо сможет привыкнуть к отсутствию Чуи, и сейчас, в этот напряжённый момент, когда они оба, точно разъярённые звери, готовы наброситься друг на друга, подобная мысль отравляет, покрывает ожогами не хуже адского пламени. Это то, что Осаму больше не способен произнести, не имеет права, и это так же то, что сгниёт внутри него, но никогда не исчезнет. Проклятие, Адаму и Еве не снящееся, проклятие, что продлится не краткую человеческую жизнь, а целое бессмертное существование. Проклятие, носящее конкретное имя, которое ему лично запрещено произносить, смотрящее на него голубыми-голубыми глазами, яснее любого неба. Он сглатывает очередной раздражённый выкрик, отворачиваясь от Чуи, ибо видеть на его чудесном ангельском лице настолько отвращённое выражение выше демонических сил. Выше даже Божьих, это никто не смог бы выдержать. Чуя опускает руки, сверля взглядом его спину несколько долгих мгновений, прежде чем неспешно подойти ближе, опёршись на ограду. Каин не отвлекается, только выпрямляется, разминая затёкшую, наверняка больную спину, утирает тыльной стороной широкой ладони блестящий пот со лба. Для людей их не существует, пока они сами того не захотят. И что же делать, если Осаму не существует для другого не физически? Они стоят рядом, снова молча, будто и не схлестнули словесные копья в пылу ссоры, будто и не находятся на разных сторонах, никогда не пересекающихся. Осаму задумчиво склоняет голову чуть набок, внимательно изучая Каина, такого простодушного, да, не безгрешного, но не совершенно плохого, что и присуще такому явлению, как человек. У них своя дорога, не выбранная по праву рождения, и Осаму понятия не имеет, почему же на Небесах никто не видит определённой красоты в свободе. Богине банально не выгодно, чтобы кто-то не подчинялся воле Её, смел ослушиваться, идти по собственному сценарию, игнорируя изначальный, выходя за рамки марионеток на верёвочках в чужих руках — как бы не печально, но по-прежнему просто. Тем не менее, ангелы могли бы обзавестись мнением, отличающимся от общепринятого, вот только не хочет никто — либо слепо верны, либо глупы и трусливы. И Осаму по-настоящему горестно, что Чуя входит в одну из категорий, скорее первую, разумеется. Чуя никогда не был глупым, уж тем более трусливым, зато преданным настолько, что вообразить страшно. Осаму тянет лишь мрачно усмехнуться от того, что слепая преданность не распространилась и на него, хоть её кроха. В конечном счёте, никогда он многого не просил — сначала ответы на занимающие вопросы, потом капельку понимания и принятия. В его голову приходит неожиданная авантюра, когда он поворачивается обратно к Чуе и говорит, не скрывая однобокой лукавой улыбки: — Тогда заключим пари. — Что? — удивляется Чуя, от внезапности предложения позабыв напустить угрозы в тон. — Пари, ангел. Пойдёт ли малыш Каин на грех иль всё же с-сохранит человечность? Смотря на растерянное лицо Чуи, Осаму, во-первых, осознаёт, что как минимум ради такой картины ему следовало выдвинуть своё предложение, а во-вторых, что в нём просыпается нечто приближённое к дьявольскому. Любопытство, подогреваемое возможностью выйти на более приятный контакт. — Одно условие, — медленно проговаривает Чуя, хмуро глянув на протянутую ладонь Осаму исподлобья. — Ты не вмешиваешься. И руки мы пожимать не будем — я не сделку с дьяволом заключаю. — По рукам. Ну, то есть, не по рукам, — издаёт смешок, согласно кивая, притаптывая потаённое желание коснуться Чуи хотя бы раз, хотя бы мимолётно. — А тебе, значит, вмешиваться позволяется? И кто из нас тут демон, а? — Не сравнивай даже. У меня ещё есть одно поручение, — нехотя признаёт Чуя, дёрнув плечом. — Вопрос-сов нет, в таком случае. Осаму поднимает руки, показывая, что как минимум здесь абсолютно точно спорить не планирует, и демонстративно ленивой походкой минует фигуру Чуи. Тот не дёргается ни на сантиметр, напоминая мраморное несокрушимое изваяние. — Ты глупец, если считаешь, что не проиграешь, — прилетает ему в спину. Осаму непринуждённо пожимает плечами, слегка повернув голову назад, растянув губы в широкой ухмылке. — Безумец мне нравится больше.

•••

Ночью становится прохладно, тёмный покров опускается на землю, пряча всё в сгущающихся тенях. Всё, включая раскатистую внушительную яблоню — что, признаться, выглядит довольно иронично. Всё, включая лениво лежащие кольца змеиного тела на толстой ветке этой самой яблони. Два янтарных глаза мирно закрыты, гладкая морда, усеянная чешуёй, устраивается поудобнее. Змей, которому абсолютно точно неоткуда взяться в этой местности, расслабленно дремлет, даже не думая лишний раз двигаться. Настоящим сном, сравнимым с человеческим, это назвать, конечно, раздвоенный язык не повернётся, однако помогает немного скоротать жутко тянущееся время. Ночью особенно скучно, когда человечки забиваются в свои гнёздышка и носа не показывают, зарывшись в пух одеял — вот и не остаётся ничего, кроме как последовать их примеру. Осаму поднимает голову, слабо двинувшись на удивительно удобной ветке, когда улавливает подозрительные звуки со стороны двери. Фигурка, подсвеченная только лунным светом, аккуратно выбирается наружу, подставляет загорелое лицо под прохладный ветерок, переводя дыхание. Грудная клетка рвано и резко вздымается, постепенно успокаиваясь, будто от нелёгкого пробуждения. Небось, тяжёлые думы помешали уснуть или как минимум пришли в облике кошмаров. С этого ракурса, с высокого дерева, отлично видно лицо Каина. Осаму легко сползает вниз, стекая прямиком на землю, и ползёт поближе по траве, которая словно игнорирует змеиное тело, не выдавая ни малейшего звука. Даже если бы он не мог скрывать своё присутствие от людишек по желанию, наверняка покров ночи спрятал бы чернющую чешую. Каин меланхолично смотрит на небо, пытаясь, видимо, что-то разглядеть в веренице звёзд, и как-то уж слишком задумчиво растирает пальцами грубый подбородок, покрытый колючей щетиной. Всегда поражало, как люди, имея такой мизерный жизненный опыт, такое ограниченное время, такие маленькие и неразвитые мозги, умудряются придаваться душевным терзаниям, окунаться в порой мрачное любопытство. Люди не должны были изначально стремиться к истине и познанию, будучи чрезмерно ограниченными для этого, почти незначительными на картине всей вселенной, но при этом всё равно пошли по такому пути. Им так хочется во всём разобраться, даже если подобное никогда не станет возможным, ведь подлинная суть вещей ясна исключительно Господу. Приходится признавать, скрипя эфирной душой, что тому же Люциферу известно не так много, как самой Создательнице. Про людей, в таком случае, и говорить нечего. Однако Каин выглядит так, словно уже через мгновение познает все секреты мироздания — либо, по крайней мере, искренне желает этого добиться. Осаму почти очаровывается наблюдением за человеком, пока тот неожиданно не отшатывается испуганно, затем приглядывается к земле, присев на корточки. Широкая штанина касается земли, заметно пачкаясь внизу из-за светлой ткани. Осаму становится донельзя интересно, что же такого Каин увидел, что настолько глубокая складка залегла меж кустистых бровей. Он подползает ближе, тут же наткнувшись на послание, отпечатанное на земле, точно вырезанное умелым лезвием: «Грех лежит у дверей; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним». Будет несколько неловко, если послание звучит в самом прямом смысле, ведь, вероятно, в таком случае речь идёт о нём непосредственно. И нельзя же сказать, что формулировка неточная — вот, лежит себе он, Осаму, в виде змея, читает надпись по несколько раз, прокручивая в голове те же строки. Вот, стоит себе он, Каин, охваченный не то очередными мыслями, не то неясной враждебностью. Наверняка идентичным занят, тоже перечитывает, еле шевеля губами, проносятся оглушительно слова Божьи в хрупкой человеческой головушке. Теперь понятно, какое конкретно поручение должен был выполнить Чуя, почему вообще ему пришлось спуститься на Землю. Тянет саркастично усмехнуться от того, что Господь парочку закорючки на земле не собирается начертить самостоятельно, всё через своих верных рабов и каких-то посредников. Жаль только, что эта форма яркой, подвижной мимикой не совсем располагает. Каин ещё некоторое время молча разглядывает надпись, мрачно нахмурившись, то сжимая, то разжимая кулаки. Так крепко, что белеют крупные костяшки. На шее вздувается вена, пульсирует, будто собирается вырваться наружу, прорвать загорелую кожу. Всё разглядывает, да разглядывает, слабо крутит головой, после чего неожиданно заносит ногу и резкими ударами ступни размазывает послание, стирая в землянистую пыль. Удовлетворившись результатом, он кивает сам себе, отряхивая руки невесть от чего, и направляется обратно в дом, прикрывая за собой дверь, осторожно, дабы та не заскрипела и, вероятно, не разбудила брата. Осаму хочет верить, что рефлекторное проявление простой человеческой заботы служит отдельным сигналом, что душа Каина далеко не потеряна, не так, как твердят Небеса, и Чуя в том числе. Однако зерно сомнений прорастает в его душе так же, как и недобрые намерения в глазах Каина.

•••

В этот день небо заволакивают грузные тучи, тёмно-серыми завитками заполоняя всё пространство, изредка выплёвывая капли дождя. Омерзительнейшая погода, не подходящая ни для чего конкретного: и скот нельзя толком вывести, пройтись по травке, пожевать что-нибудь, ведь неизвестно, в какой момент мелкий предупреждающий дождик перерастёт в настоящий ливень, и при этом будущий урожай не поливает, но и самостоятельно за водой к реке иль колодцу спуститься не позволяет. Только и остаётся, что тухнуть дома, за закрытой дверью, перебирая те немногочисленные занятия, которыми могут развлечься двое братьев, привыкших к беспрерывной работе. Именно поэтому Каин вызывает Авеля в поле прогуляться, только вдвоём, придавшись детским воспоминаниям, где они носились по траве, падали в неё, подставляли личика солнцу. Беззаботное время, полное всего такого неопределённого, жутко занимательного, того, о чём постепенно рассказывали родители и к чему стремилась совсем юная душа. Естественно, Авель не мог отказать, улыбнувшись понимающе, не захватив с собой и фляги с водой. — Мы правда давно не проводили время вот так, вместе, пусть и живём в одном доме, за одним хозяйством присматриваем. Не дело это, братец, не дело, — приговаривает Авель, покачивая головой. Деревянная дверь за его спиной тихо скрипит, послушно захлопнувшись от малейшего удара ладонью. Каин ничего не отвечает, натянув кривую улыбку, получившуюся куда менее искренней, чем у родной кровинки, и неспешно шагает к полю. Никто из них, конечно, и не подозревает о пребывании двух неземных существ в опасной близости. Очередной момент, когда люди, так стремящиеся к познанию истины, наглухо слепы к тому, что, казалось бы, находится у них перед самым носом. Такие забавные и ограниченные. — Сегодня наш спор и разрешится, я полагаю? Тебе больше не будет смысла с-здесь задерживаться, — деланно непринуждённо протягивает Осаму, задирая голову кверху. Не нравятся ему эти тучи, плывущие по небу, совсем уж не нравятся. Провоцируют крайне дурное предчувствие. Чуя молчит несколько секунд, но не потому, что не находится с ответом, а потому что фигурально прикусывает язык, ибо едва не спросил, планирует ли здесь задерживаться сам Осаму. В его обязанности, всё-таки, не входит лишний раз интересоваться существованием дьявольского отродья, не стоит забываться и терять бдительность только из-за того, что Осаму первым не нападает. И не нападал никогда, сколько бы они не пересекались, особенно в последние дни. Быть может, испытывать рядом с ним странное спокойствие, окутывающую безопасность, вопрос глупой привычки. — Разрешится, — подтверждает Чуя, кивая, и безразлично подтрунивает: — Тяжело всерьёз воспринимать спор с тем, кто издаёт эти звуки через каждое предложение. Ангелом у тебя была дикция получше, насколько помню. — Хорошая дикция ничего не стоит, если с её помощью нет варианта озвучить личное мнение. — Ты к чему ведёшь, предатель? — Чуя настороженно вскидывает бровь, как только улавливает ядовитую улыбку Осаму. — Конкретно сейчас — к Авелю и Каину. Ты включайся, а то на Небесах понизят в звании. Будешь рос-с-сту соответствовать. — Ах ты гнилой... Если бы дети Адама и Евы могли их увидеть, то наверняка сначала недоумённо обменивались бы взглядами, а потом долго, истерично смеялись бы, учитывая, как комично со стороны выглядят попытки Чуи ударить по хмурому Осаму кулаком. Подобное не принесло бы никакого вреда эфирному телу, даже при условии попадания, хотя Осаму в любом случае уклоняется так, словно наперёд знает каждое движение, каждый выпад. И нет ведь никакого смысла ввязываться в примитивные драки, просто, кажется, эмоции, им не присущие по природе, зашкаливают уже у обоих. Авель поворачивается, раскинув руки, радуется и мелкому дождику, несмотря на то, что скот вывести на пастбище теперь уж точно нельзя. Щебечет что-то бесконечно о том, как счастлив наконец-то выбраться на прогулку с братом, несколько отстранившись от целой горы дел, пока ладонь Каина ныряет под грубую ткань рубахи. Пальцы нащупывают потёртую рукоять — тот самый самодельный нож, которым они разделывают тушу тех же овец, к примеру. В основном этим занимается Авель, потому как именно благодаря нему на столе стабильно появляется питательное свежое мясо. Каин незаметно стащил разделочный нож со стола в доме, спрятав за пояс высоких штанов, внимательно следя, чтобы не выпирал, не просвечивал сквозь рубаху. Держался относительно естественно, пускай, на самом деле, вряд ли Авель не заметил никаких перемен в обыденном поведении родного брата, с которым выживал всё время под одной крышей. Тем не менее, Авель улыбается, не прекращая болтать, беспечно поворачиваясь к Каину спиной — то ли верит, что опасности и быть не может, то ли ни о чём не беспокоится в принципе. Каин не знает, какая из двух версий хуже. Как раз в тот момент, когда Осаму отклоняется вбок от рассекающего воздух праведного кулака Чуи, едва задевшего кончики каштановых прядей, слышится глухой вздох Авеля, словно из грудной клетки резко выбили весь воздух. Оба, ангел и демон, замирают, точно законы гравитации в момент начали иметь для них какой-то вес, и наблюдают за тем, как Каин, зло стиснув челюсти, глубже проталкивает лезвие в человеческую плоть. Белоснежная рубаха мигом пропитывается кровью, неприятно прилипая к ране. Каин распахивает глаза шире, походя на обезумевшего зверя, и Авель что-то шепчет ему дрогнувшими губами, растягивая их в вялой улыбке, прикрывая светлые ресницы. Ничего более не происходит — земля не рушится, не трескается, не расходится, небо не раскалывается и не падает, дождь не превращается в тяжёлые капли кислоты. Ничего, что можно было бы представить, говоря о первом убийстве на Земле. Преднамеренном, запятнанном убийстве, спланированном заранее, причём родного человека. Человек обнажил нож перед другим человеком, который этим же ножом вчерашним вечером готовил для них ужин. Тихо и быстро. Ослабевшее тело Авеля, повалившись вниз, рухнув на зелёную траву, смешивает капли дождя на ней с алыми дорожками. Каин возвышается над ним, сжимая пальцами рукоять запачканного ножа, и с пугающей отстранённостью на лице собирает на себе усилившийся дождь. — О чём я и говорил. Люди насквозь прогнили в тот момент, когда решили пойти против воли Богини и прислушаться к дьявольскому шёпоту. Никто не способен изменить то, что испорчено грехом. Несмотря на то, что Чуя одержал абсолютную победу в их небольшом пари, в его голосе не слышится ни капли удовлетворения или самодовольства. По правде, при всех усилиях, никому не удалось бы считать в том тоне намёк на эмоции, будто все их безвозвратно выкачали. Осаму ничего не отвечает, неподвижно смотря на то, как Каин оттаскивает тело родного брата к полосе деревьев, где заранее для него выкопал глубокую яму. Та успела наполниться дождевой водой, и тем не менее, всё ещё подходила для сокрытия первого в этом мире убийства. Яма была заготовлена заранее, наверняка не с прошлой ночи, и ждала с раскрытыми землянистыми объятиями ещё до появления послания Богини. Каин специально заманил ни капли не опасающегося брата на поле, дабы быстрее и удобнее оттащить впоследствии к тем деревьям, укрывающим от лишних глаз. Бездыханный Авель с разрезающим шум дождя влажным звуком упал прямиком в яму, выплеснув набравшуюся там воду. В грязи и холоде, не удостоился и минутки братского тепла напоследок, достойного сопровождения на ту сторону. Достать оружие и направить на близкого человека — и всё ради чего? Ради одобрения Господа, которому, в сущности, плевать на всех и каждого, кроме себя? Ради того, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь? Осаму долгую секунду хочется стать материальным, сорваться с места и хорошенько встряхнуть Каина за плечи, спросить прямо в лицо, что такого сделал ему бедный Авель, что стал очередной жертвой великого и несокрушимого эго. Тошно наблюдать за тем, как появляются очередные жертвы из-за силы этого проклятия. Осаму так не поступает, потому что знает: ответ никогда к нему не придёт, явно не от Каина. Чуя разглядывает его безэмоциональное выражение лица нечитаемым взглядом, не собираясь злорадствовать на тему собственной победы, хоть и шанс выпадает прямо-таки замечательный. Рвётся, возможно, что-то сказать, и все слова тут же застревают в глотке, не находя выхода. В конце концов, Чуя предполагает, что прощаться с демонами по должности не положено, оттого нерешительно задерживает на нём взгляд, прежде чем безмолвно растворяется в серости туч, очевидно, собираясь доложить о результатах эксперимента. Ангельские белые крылья раскрываются во всю непревзойдённую мощь, и Осаму не отрывает взгляда от его спины, пока окончательно не теряет из виду. Дождь перерастает в полноценный ливень, громко барабанит по крыше дома, разбивает прорастающую было рассаду. Каин сидит на ступени, укрывшись под навесом, недостаточно, чтобы не промокнуть, и глядит вдаль, перекатывая между зубов влажную травинку. Неизвестно, сколько сидит так, отмывшись от крови, ему не принадлежащей, положив вычищенный нож для скота обратно на стол, где тому и место. Осаму не следит за ним больше, не испытывает прежней любознательности. Он стоит на холме, запрокинув подбородок к небу, и прокручивает в воспоминаниях улыбающееся лицо Авеля, прямо напротив напряжённого оскала Каина. У него, как у существа неземного, отменная память, потому и способен стирать то, что посчитает ненужным. С кучей оговорок, конечно, ведь забыть время на Небесах не сможет при всём желании, и момент Падения тем более. Однако стереть воспоминания о последних днях ничего не стоит — вот только Осаму кажется, что он уже никогда не сможет забыть лицо Авеля в момент смерти и лицо Каина в момент первого убийства. Это словно отпечаталось на сетчатке змеиных глаз, заволокло особой плёнкой, которая никуда не испарится. Настолько тонкая и прозрачная, что приклеилась намертво, и все попытки достать пальцами или когтями непременно закончатся, разве что, выколотыми глазами. Авель, не подозревающий, не ожидающий напасти, а, может, и предугадавший, но не думающий сопротивляться. Авель с умиротворённой — умертвлённой — улыбкой на навечно сомкнутых устах. Каин, не отличающийся от дикого животного, набросившегося на беззащитную жертву, являющейся родным братом. Образы, не превышающие по силе, и всё же дополняющие навсегда въевшийся в ноздри горелый запах. Осаму разворачивается к домику спиной, плавно уходя под землю, погружаясь в тёмное болото Преисподней, и последним, что долетает до его безупречного слуха, становится убеждённый голос Каина: — Разве я сторож брату моему?