Fallen

Вообще-то, денёк намечался чудесный. Такими, стоит признать, пока что были все дни, ведь всего их едва семь накопилось. К тому же, на первый взгляд в Эдеме идеально всё, начиная климатическими условиями, обилием всевозможных сладких фруктов, буйством безвредных растений и заканчивая совершенными телами человеческими, созданными самим Господом. Богиня ничего неидеального не создаёт, по мнению большинства, и плевать те хотели, что само существование таких персон, как Люцифер, напрямую это оспаривает. Богиня репутации ради утверждает, что не создаёт несовершенства, оттого её идеальную картинку портить — работа для демонов. Люцифер предположительно покачал головой, находясь, как обычно, в излюбленной тени, и приказал поползти в Эдем, устроить небольшой скандальчик. Не сказать, что Осаму был в восторге от этой затеи, пускай естественное любопытство, которое во многом ему на деле мешало, подогревало желание нормально посмотреть на первый привод людей, поговорить с ними. Он Пал относительно недавно, когда проект считался ещё незавершённым, в разработке, и так и не смог полноценно застать зарождение чего-то совершенно необычного и нового. Тем не менее, вмешиваться и влиять на них напрямую ему не хотелось. Не сказать, что Осаму кто-то спрашивал. У Люцифера удивительно подавляющая аура, к ней невозможно привыкнуть. В последний раз Осаму испытывал нечто подобное от кого-то другого, когда собственные некогда собратья с пугающе спокойными улыбками и милыми ангельскими лицами сбрасывали его в саму пучину Преисподней. Широкая ветка дерева скрывается под благоговейной тенью, прячась от лучей солнца. Игривые блики скользят по гладко-тёмной чешуе, вдоль сложенного крупными кольцами гибкого тела. Огромный змий, уложив голову на шероховатую поверхность, деланно лениво наблюдает за тем, с каким аппетитом Адам и Ева поедают фрукты, скрыв всё, что ниже пояса, повязками из листьев. Покачивающиеся груди Евы прикрывают лишь длинные волосы. Раньше людей это мало волновало, но после яблочка их представление о наготе резко изменилось. Осаму без преувеличений показались такие выводы даже забавными. Правда, наблюдать за прочими непотребствами, пришедшими вместе с осознанием обнажения, ему было совершенно не интересно. Наслаждаться, впрочем, им осталось недолго, потому и наедаются, как в последний раз, стараясь унести в желудке побольше идеально-сладких фруктов. В этой форме Осаму толком не может так сделать, но внутренне хочется скривиться и отвернуться. Всё в Эдеме настолько очевидно приторное, искусственно безупречное, что начинает тошнить спустя пять минут нахождения здесь — по его скромному мнению, человечки ещё долго держались. Осаму часто задумывается, что понятия не имеет, каким образом смог так долго без жалоб провести на Небесах. Не сказать, что ситуация там сильно любопытнее. Райские блага так же скучны, как и адские страсти. Господь жутко разочаровался, связавшись с Адамом и узнав, что люди нарушили запрет и всё же испробовали Яблоко Познания. Ничего удивительного, у него привычка гневаться от любого неповиновения. Адам, конечно, ещё пытался смешно оправдаться, сказать, что это Ева соблазнилась и отдала ему плод, от чего Осаму едва ли не искренне хохотал, однако Богиня глуха к молитвам ей неугодных. Изгнали первый и единственный привод из Эдема, велев никогда более не возвращаться. Не пощадили даже с учётом участия Осаму во всей этой истории, хотя наверняка каждый успел послушать преувеличенную байку, как отвратительный змий-искуситель соблазнил бедных несчастных людей совершить грех. Приятно, конечно, что слава бежит вперёд него, но побороть окончательно поднимающееся внутри раздражение никак не получается. Оно будто острый конец палки, перманентно упирающийся в открытую кровоточащую рану. А ведь Осаму никого не искушал по-настоящему, не вынуждал, не толкал к греху — он не угрожал Еве, не заталкивал силой запретный плод ей в глотку, не обманывал. Всего-то выдал вполне конкретные условия и поделился знаниями, оставив выбор за людьми. И ведь в этом-то они прекрасны, эти человечьи создания — в своей особой независимости, в возможности, подобно Господу, познать истину Добра и Зла, сделать самостоятельный выбор. Ангелы и демоны должны были следовать воле и судьбе по праву существования, однако люди, подобными условностями не обременённые, могли познавать и делать выбор. Осаму искренне не понимает, зачем запирать таких особенных существ в ограничениях и рамках, зачем наделять их природным очаровательным любопытством и тягой к знаниям, а потом наказывать за это. Давать иллюзию выбора, дабы впоследствии покарать за, как выяснилось, неправильный. Осаму в некоторой степени завидует людям, не зависящим так сильно от Ада или Рая. Разморенное тело змия, наконец, сдвигается с ветки, плавно стекая вниз, прямо на мягкую траву. Ледяные капли неописуемо влажного, впервые опустившегося на Землю, вместе с тёмными гнетущими тучами, падают на гладкую макушку, стекая к прорезям носа и обнажившимся острым клыкам. Осаму приподнимает голову, возводя к небу янтарные глаза. Богиня гневается, не иначе — ей всегда нравилась излишняя драматичность, из любой мелочи просто необходимо устроить целое показательное представление. Осаму заползает на массивную стену, игнорируя законы притяжения Земли — как оказалось, моментами не самая удобная задумка, хоть и несколько доработанная на фоне того, что он лично выдвигал, будучи ещё наверху. Тот факт, что он Пал, не помешал неоригинальным идиотам запустить его планы, пусть и слегка изменённые. У него постоянно были свежие неординарные задумки, в Аду такое жутко приветствуется. Проблема, наверное, в том, что Осаму не собирается помогать Аду развиваться и тем более растрачивать свои способности на такое мерзкое затхлое место. Раньше ему казалось, что в Аду полно таких же, как он — невиновных душ, сброшенных вниз по ошибке. Люцифер не так плох, Падшие не такие кровожадные, как любят продвигать на Небесах, где сплошь и рядом фальш и ложь. Реальность оказалась не совсем такой, как ему представлялось — хоть Люцифер и не самый плохой начальник, хоть в Преисподней действительно есть неплохие ребята, в большинстве своём там творятся полные бесчинства. Некоторые Падшие стали таковыми за дело, а не по мановению раздутого божьего эго. В Аду хотели войн, власти, доказательств собственного превосходства и весьма удобных арен в стиле Земли — в общем, всего того, что ровно так же есть и на Небесах. В отличие от Земли, где есть относительно автономные, потрясающие люди, самые удивительные создания на его памяти. — Я знал, что в этом замешан ты, — злостным праведным рычанием сбоку, заставляющим всю сущность адски чесаться. Осаму узнает этот голос из тысячи, это лицо навеки отпечаталось на сетчатке его змеиных глаз. Чешуйчатое тело в момент начинает вытягиваться вверх, чёрная грубая кожа растворяться в светлой мягкости, плоская морда приобретать неестественные для демона миловидные черты лица. Единственное выбивающееся уродливое, что прорезается сквозь обманчиво ангельский лик — потемневшие пятна ожогов, тянущиеся от самой шеи, расходящиеся, предположительно, по всему телу. Осаму взмахивает смольными крыльями, всё ещё чувствуя фантомный пепельный аромат, и водит плечами, словно ему вообще есть надобность в разминке мышц. — По-моему, Он переборщил, — хмуро выдыхает Осаму, игнорируя возглас Чуи и направленное на себя священное ангельское копьё. Смотреть на него больно почти физически — и Осаму на своей шкуре успел удостовериться, что эфирные существа прекрасно могут испытывать боль, причём на уровнях, человеку даже не снящимся. Порой ему кажется, что голос и лицо Чуи действует на него сильнее, чем пройти все девять кругов Ада. — Что плохого в том, чтобы познать разницу между Добром и Злом? Размыть границы, рас-сширить горизонты? — Не тебе критиковать Божьи решения, адское отродье, — враждебно отвечает Чуя, не сводя с чужой фигуры пылающего ненавистью взгляда. И даже так избегает смотреть прямо в глаза — отвратительное клеймо змия, в которого превратился Осаму вместе с грехопадением. От янтарно-золотистых радужек с вертикальными зрачками почти тошнит. Вся эта змеиная форма — совершенно отвратительна. — Не моя вина, что я с-задумываюсь над непоследовательностью, — раздражённо бросает он, всё же поворачиваясь, что, кажется, приводит Чую в ещё большее бешенство, исключительно святое, разумеется. Осаму почти ненавидит себя за то, каким восхитительным ему сдаётся Чуя в этой яркой эмоциональности, в горящих в ясных голубых глазах чувствах. Создаётся впечатление, будто его огонь способен сжечь дотла всё ограждение, весь Сад и их обоих в том числе. — Тот, чья душа погрязла во грехе, тот, кто сделал из этих несчастных людей изгнанных, кто толкнул их на скользкую дорожку, на которую ступил сам, не имеет ни малейшего права рассуждать о путях Господа, кои непостижимы! Твоя гордыня границ не знает! Завороженность тут же рассеивается, Осаму дёргается, точно получив неожиданный удар, и едва не скалится, вскинув руки в стороны. — Вот только я ничего делать Еву не заставлял! — напоминает, срываясь на повышенный тон, хотя едва ли подобное может на что-то повлиять и изменить подход Чуи. Тем не менее, внутри ещё теплится глупая надежда взвыть к ангельскому благоразумию. — Ты не думаешь, что из этого получится что-нибудь хорошее? Люди ведь тем и прекрасны, что могут делать выбор! Они независимы, они не принадлежат по праву рождения к одной конкретной стороне. Они ос-собенные, потрясающие. Я просто подсказал один из вариантов и честно, между прочим, обрисовал последствия. Вкусить запретный плод и с-совокупиться было выбором Евы и Адама, и я в том не виновен. — Они заслужили кары, раз повелись на уговоры такого, как ты. Господь милосерден, Он никогда ничего не делает просто так. Не удивительно, что ты не понимаешь, — выплёвывает Чуя, сверкнув сталью глаз, пальцы на рукояти священного копья слабо вздрагивают. Влажные капли падают на рыжеволосую макушку. Чуя всегда был невозможно упёртым и преданным до условного мозга костей, и Осаму не знает, на что продолжает уповать, чем себя обнадёживает. Еле притупленное отчаяние доказать, открыть правду, породить зёрна сомнения в чужом разуме, рвётся из него с новой силой. — О, Чуя, как же ты слеп! Открой глаза, пойми уже наконец, что Господу вс-сё равно! Зачем он тогда вообще создал эту яблоню? Зачем поставил посреди Сада? Раз она так важна, то не проще было бы огородить её, зародить где-то на другой планете, например? Зачем наделять людей стремлением к истине и в итоге карать за его проявления? Он бы ещё повесил на неё огромную табличку с яркой алой надписью «никогда не трогайте вот конкретно эту яблоню»! Господь играется с тобой, со всеми нами, мы для него — фигурки, которые можно двигать в зависимости от настроения. Чуя, ты куда разумнее всех, кого я знал, так осознай всё и сейчас! — Не смей никогда более произносить моё имя своими грешными устами. Я не рассёк тебе горло копьём только потому, что я истинный ангел, в отличие от тебя. Говорят, Небеса приветствуют оружие, ежели оно в правильных руках. Какой-нибудь Пламенный меч, к примеру, неплохо добавляет аргументации к праведности. Учитывая, что, как бы агрессивно не был настроен Чуя, как бы жгучая ненависть не исходила от всей его сущности, он не сделал ничего, чтобы покалечить и напасть на довольно мирно разговаривающего противника, Осаму думает, что доверить ему оружие одно из редких удачных решений Небес. Больше всего Осаму боялся, что Чуя забудет про его существование, отбросит все воспоминания, как абсолютно ненужные фрагменты, которые лучше удалить, стереть навсегда, никогда к тому не возвращаясь. В Раю истории с Падшими либо полностью стирают, вычёркивая любые следы, и все послушно делают вид, что таких личностей никогда и не было, либо особенно тяжёлые случаи используют в качестве «показательного наказания». Не часто, ведь когда совпадения и исключения возникают всё чаще, они превращаются в закономерность. Это значит, что система даёт сбои и не работает, а такого позволить на Небесах ну никак не могут. Осаму боялся, что, встретившись с Чуей вновь, увидит в его невозможных голубых глазах только холод и безразличие, и тогда любой адский костёр рядом с ним в Преисподней неминуемо потухнет. Тогда каждая его клеточка превратится в сколы льда, сейчас царапающие ему глотку изнутри. Некоторые считают, что противоположность любви — ненависть, однако это не так. Во всяком случае, Осаму не согласен с данным утверждением. Любовь и ненависть идут рука об руку, часто одно вытекает из другого, но всё это две стороны одной медали, как и Рай с Адом. Они сами не замечают, насколько похожи. На самом деле, противоположность любви — безразличие. Нет ничего страшнее полной всепоглощающей пустоты. А ненависть по силе порой ничуть не уступает любви. И тот факт, что во взгляде Чуи по-прежнему горят такие эмоции, пускай и совсем другого значения, у Осаму вызывает какое-то горькое облегчение, стекающее ядом с языка, прямо в горло. — Господь ошибается, — выдавливает Осаму, нерешительно приподняв ладонь. — Господь никогда не ошибается, — твёрдо выдыхает Чуя, с едва слышной хрипотцой, и не сводит взгляда с его лица. — Убирайся. Во второй раз я тебя не пощажу. Острый конец ангельского копья двигается немного ближе — пустая угроза, Чуя в любом случае не сможет ему навредить. То, что Чуя истинный ангел в самом настоящем этом понимании, в конце концов, абсолютная правда. — Да будет так. Осаму обессиленно роняет руки и раскрывает крылья, взлетая со стены, огораживающей Эдем от бескрайнего пустыря. Он более не слышит, с каким глухим звуком падает копьё прямо на камень, не улавливает, каким взглядом провожает Чуя отдаляющуюся спину.