Практическое пособие

Они вошли в спальню. Гость прикрыл дверь, и Репортёр замер посреди комнаты, не в силах пошевелиться, ожидая, что вот-вот эти самые длинные руки сомкнутся на его горле. Но вместо этого Гость положил свои холодные ладони на плечи Репортёра, и мягко, но неумолимо, направил его к кровати. «Ложись», – прозвучала тихая команда. Репортёр позволил себя уложить. Пружины кровати мягко вздохнули под его весом. Он глядел в потолок, чувствуя, как всё его тело напряжено до дрожи. Бледный стоял над ним, его тень накрывала Репортёра с головой, и в его глазах читалась какая-то странная, сосредоточенная задумчивость. Затем те самые пальцы потянулись к воротнику его рубашки. Холодные подушечки скользнули по коже у ключицы, заставив Репортёра вздрогнуть. Пальцы нашли первую пуговицу. Расстегнули. Затем вторую. Методично, без суеты, словно разворачивая подарок. «Что он делает?» – пронеслось панически в голове Репортёра. Это какая-то новая, изощрённая пытка? Унизить его, обнажив перед смертью, как это делали нацисты? Его разум, заточенный под худший сценарий, лихорадочно искал аналогии в памяти, цепляясь за самые чудовищные образы. «Стой…» – попытался запротестовать Репортёр, но голос его был слабым и сиплым. Гость не удостоил это возражение ни малейшим вниманием. Его пальцы уже скользнули по оголённой коже груди. Затем он стянул рубашку с плеч Репортёра, и та упала на пол глухим шелестом. Его руки неторопливо переместились к поясу, щёлкнули пряжкой. Молния расстегнулась с тихим, шипящим звуком. Репортёр лежал, всё ещё ожидая расправы, но её не было. Был лишь методичный, почти ритуальный процесс раздевания. Палачи не снимают с жертв одежду с такой обстоятельной, неторопливой точностью, им не интересно изучать узор родинок на плече или то, как вздымается грудная клетка от учащённого дыхания. Мысль, безумная и неправдоподобная, пронзила мозг: Его не убьют. Это осознание не принесло облегчения. Оно было ошеломляющим, сбивающим с толку. Если это не казнь, то что? Зачем существо, олицетворяющее собой смерть, тратит время на то, чтобы просто раздеть его? Ледяные пальцы аккуратно и изучающе провели по родникам на плече, и Репортёр вздрогнул, но на этот раз не только от страха. Сквозь оцепенение пробивалось щемящее, позорное и невероятно острое любопытство. Он уставился на Бледного широко раскрытыми глазами. Гость, тем временем, стянул брюки Репортёра вместе с нижним бельём. В его действиях не было ни страсти, ни желания в человеческом понимании. Была лишь уверенность в своей правоте, словно то, что он делал, было совершенно естественным и не требовало никакого обсуждения или согласия. И вот Репортёр лежал полностью обнажённый на кровати, дрожа от стыда и остатков страха, в то время как Бледный, всё ещё одетый в свои заношенные штаны, смотрел на него своим тяжёлым, изучающим взглядом. И тут последние осколки паники в голове Репортёра окончательно уступили место странному, почти болезненному облегчению. Всё, что происходило, было просто странной, извращённой близостью, к которой, как он с удивлением обнаружил, его тело уже было готово, предательски отозвавшись на прикосновения. Он выдохнул. Долгий, сдавленный выдох, которого сам не осознавал. Напряжение стало медленно покидать его тело, плечи опали, а кулаки разжались. Репортёр просто подчинился неизбежному, с странным чувством опустошённого спокойствия. Он закрыл глаза, позволяя Гостю делать то, что он задумал, какими бы ни были его мотивы. Внезапно он почувствовал, как холодные ладони легли на его щёки. Большие пальцы нежно провели по скулам, заставив его непроизвольно приоткрыть глаза. Пальцы скользнули к дужкам очков, и через мгновение мир погрузился в мягкую, нерезкую пелену. Гость аккуратно отложил их в сторону. Исчез последний физический барьер. Теперь Репортёр не мог ничего скрыть: ни влажный блеск потупившегося взгляда, ни дрожь ресниц. И прежде чем Репортёр успел что-то понять, холодные и сухие губы прижались к его. Сначала это было просто статичное прикосновение, пробующий жест. Затем он попытался сильнее прижать свои губы, двигая ими в странном, неуверенном ритме. Репортёр инстинктивно разомкнул губы, и Бледный, словно получив разрешение, попытался просунуть внутрь длинный язык. Репортёр, ведомый внезапным порывом стыдливой нежности, сам робко пошевелил языком, отвечая на эту неуклюжую ласку. Мягким движением он попытался задать ритм, показать, как это может быть. Их поцелуй тут же превратился во что-то влажное, слюнявое и совершенно неграциозное. Слюна, тёплая от Репортёра и прохладная от Гостя, смешивалась, стекая по их подбородкам. Бледный то слишком глубоко проникал в его рот, вызывая лёгкий рвотный позыв, то замирал, просто держа язык между его губ. Это был странный, почти неземной поцелуй. Пока их губы и языки были заняты немым диалогом, руки Гостя не оставались без дела. Одна продолжала ласкать его лицо, скользя по щеке и виску, в то время как другая медленно, почти нежно, скользнула вниз. Холодные пальцы провели по его шее, обрисовали ключицу, задержались на соске, заставив Репортёра вздрогнуть. Затем рука поползла дальше, по трепещущему животу, к тому самому месту, где всё его существо было сконцентрировано в тугом, болезненном ожидании. Пальцы обхватили его возбуждение, и Репортёр прервал поцелуй с тихим, сдавленным стоном. Прикосновение было ледяным на его пылающей коже, но не грубым. Движения Бледного были медленными, исследующими, будто он запоминал каждую реакцию, каждый вздох, каждое непроизвольное движение бёдер Репортёра, который уже полностью отдался этому мучительному, сладострастному предвкушению. Вскоре, Гость отстранился и наконец скинул с себя одежду – если, конечно, можно было так назвать его простые тёмные штаны и боксеры, бывшие его единственным облачением. Его бледная, почти фарфоровая кожа, теперь полностью обнажённая, мерцала в полумраке. Он не набросился, не проявил животной страсти. Вместо этого он замер, его взгляд стал отстранённым, будто он мысленно листал невидимый каталог, вспоминая не только позы, но и технические детали. Он повернулся и бесшумно вышел из комнаты. Репортёр, оставшийся лежать на кровати, слышал лишь звук открывающегося и закрывающегося ящика в ванной. Сердце его ёкнуло. Он понял, даже прежде чем Гость вернулся в дверной проём, держа в длинных пальцах тот самый синий пластиковый флакон. Смазку. Ту самую, что он покупал, пряча глаза и чувствуя, как горит лицо, и назначение которой, заикаясь и путаясь в словах, пытался объяснить Гостю, бормоча что-то о «комфорте» и «снижении трения». Гость подошёл к кровати, его чёрные глаза с любопытством изучали флакон, будто это был артефакт неизвестной цивилизации. Он щёлкнул крышкой, и на его холодные пальцы выплеснулась прозрачная, студенистая масса. «Повернись», – скомандовал он, и в его голосе не было желания, лишь холодный интерес. Репортёр, всё ещё находясь в странном состоянии подчинения, послушно перевернулся на живот. Он слышал, как Бледный устраивается сзади, чувствовал его ледяное колено вжимается между его ляжек, принудительно раздвигая их. Затем прикосновение. Холодные, смазанные гелем пальцы скользнули между его ягодиц, исследуя, надавливая. Сначала это был просто нажим, неуклюжий и прямой. Но затем, будто вспомнив какую-то прочитанную инструкцию, Гость изменил тактику. Пальцы, всё такие же ледяные, начали медленные, вращательные движения, настойчиво прося вход. Мускулы Репортёра судорожно сжались, пытаясь сопротивляться вторжению, но пальцы, смоченные гелем, были неумолимы. Раздался тихий, мокрый звук, и они проникли внутрь. Репортёр вжался горящим от стыда лицом в подушку, его тело откликалось на эту подготовку недвусмысленным возбуждением. Но Гость на этом не остановился. Пальцы начали двигаться, не просто туда-сюда, а будто что-то выискивая. Он методично надавливал на разные точки. Движения были неумелыми, иногда слишком резкими, вызывая короткие спазмы. И вдруг… он нашёл, то, что искал. Он надавил именно туда. Внутри Репортёра будто пробежал ток. Он дёрнулся всем телом, и из его горла вырвался сдавленный, непроизвольный стон, который он тщетно пытался задавить тканью подушки. Бледный почувствовал это напряжение, эту ответную волну жара. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Репортёра, а ледяное дыхание пробежало по шее. «Интересно, – прошептал он. – Эта реакция… это просто ответ на физический стимул? Или… – он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, – …или это реакция на осознание? На понимание того, для чего именно, с какой конкретной целью, я тебя сейчас готовлю?» Репортёр не нашёл, что ответить. Слова застряли в горле комом стыда. Гость был прав, это было и то, и другое. Физиология, смешанная с унизительным знанием, с предвкушением предстоящего акта. Гость тихонько рассмеялся, ощутив его молчаливое признание. Пальцы Гостя были неумелыми, движения резкими и неправильными, но он просто подготавливал почву для своего эксперимента. «Поднимись выше. Прогни спину. Как кошка», – последовала следующая инструкция, уже касающаяся непосредственно позы. Репортёр, всё ещё сгорая от стыда и возбуждения, попытался принять требуемое положение. Суставы, не привыкшие к такой гимнастике, жалобно хрустели. Было неудобно, неестественно, мышцы живота и спины горели от напряжения. «Не так! – раздался нетерпеливый окрик. Холодная рука грубо скользнула к животу и надавила, пытаясь придать телу нужный изгиб. – Сильнее! Должна быть дуга!» «Не могу…», – жалобно простонал Репортёр. В ответ Гость резко вынул пальцы. Репортёр ахнул от неожиданной пустоты, но ему не дали опомниться, сильные руки перевернули его на спину, с силой раздвинули его ноги и согнули в коленях, прижимая их к груди. «Раз уж у тебя не получается, как надо, – безразличным тоном констатировал Гость, занимая новую позицию, – будешь принимать так.» От неожиданности и нелепости ситуации, у Репортёра вырвался короткий, сдавленный смешок. Он тут же закусил губу, но было поздно. Бледный замер: «Ты смеёшься? Надо мной? Над моей техникой?» «Нет! Просто… – Репортёр отчаянно искал слова, чувствуя, как горит лицо. – Откуда ты вообще набрался такого…? Кто тебя такому научил?» Он ожидал услышать в ответ что-то о природных инстинктах или о смутных воспоминаниях. И в этот момент его нечёткий взгляд, блуждающий по комнате в поисках спасения от этого унизительного зрелища, скользнул по письменному столу. По тому самому ящику, который он всегда так тщательно закрывал. Уголок знакомого глянцевого разворота виднелся из щели. Всё сложилось в одну ужасающую картину. Внезапная “забота”. Алкоголь. Массаж. А теперь эти нелепые, вычурные позы… «О, Боже… – выдохнул Репортёр. Румянец на его щеках сменился мертвенной бледностью. – Ты… ты нашёл мои… журналы?» Гость медленно улыбнулся. Его улыбка была широкой, довольной и леденящей душу. Он не стал отрицать. Он просто смотрел, как Репортёр пытается переварить этот факт, как его тело обмякает от унижения, смешанного с диким смущением. «Я нашёл познавательные материалы, – поправил он мягко, его пальцы вновь легли на бёдра Репортёра, возвращая его в ту самую нелепую позу. – Очень наглядные. И теперь мы будем практиковаться до тех пор, пока не достигнем совершенства.» И без дальнейших церемоний, пользуясь уже подготовленностью его тела, Гость с легкостью вошел в него. Его член, холодный, нечеловечески гладкий и чуть более вытянутый, чем у обычного мужчины, с пугающей лёгкостью преодолел последние барьеры. Сама его форма, с едва заметным утолщением к середине и идеально закруглённой головкой, казалась созданной не для грубого механического проникновения, а для того, чтобы с максимальной точностью и постоянством давить на самые сокровенные, спрятанные внутри точки, вызывая волны шокирующего, почти невыносимого удовольствия. Резкий толчок заставил Репортёра ахнуть, его тело инстинктивно напряглось, пытаясь отторгнуть вторжение. Но боль была приглушённой, быстро растворяющейся в море странных ощущений. Он чувствовал, как та бледная, упругая плоть заполняет его, растягивая изнутри, и эта леденящая полнота была одновременно шокирующей и невыносимо притягательной. Толчки Бледного были такими же неуверенными и угловатыми, как и всё в этом вечере. Он не знал ритма, не чувствовал отклика партнёра, он просто двигался, руководствуясь смутным воспоминанием о картинке, запечатлевшейся в его памяти. Его бёдра ударяли в тело Репортёра с неловкой силой, то слишком быстро, то замирая в нерешительности. И скоро, к тяжёлому, прерывистому дыханию и сдавленным, рвущимся из горла стонам, присоединился новый, откровенно физиологический звук, заглушающий всё остальное: неприличные, влажные шлепки кожи о кожу. Он казался Репортёру невыносимо похабным, заставляя его зажмуриваться. Но его собственное тело, казалось, не разделяло этого стыда. Наоборот, этот откровенный шум, сопровождающий каждое резкое движение Гостя, будто провоцируя. Его бёдра, сначала лежавшие неподвижно, сами по себе начали встречное движение. Сначала робкое, почти незаметное, затем всё более уверенное. Они начали подниматься навстречу этим хаотичным толчкам, инстинктивно выгибаясь, пытаясь поймать нужный угол, найти ту самую глубину. Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, он зажмурился, окончательно погружаясь в водоворот ощущений, где боль от неудобной позы смешивалась с волнами нарастающего наслаждения. Он уже не думал о нелепости происходящего, не анализировал мотивы Бледного. Существовало только грубое вторжение, неумелые ласки и его собственное тело, жадно отвечающее на всё это. Он был на грани, ещё секунда, ещё одно движение… И вдруг Гость резко вышел из него. Ощущение пустоты было настолько шокирующим и физически болезненным, что Репортёр аж подпрыгнул на месте, его глаза широко распахнулись. Он лежал, тяжело дыша, с разбитым и растерянным выражением лица, его тело дрожало от неудовлетворённого возбуждения. «А теперь так, – раздался спокойный голос Гостя. – Сядь на меня. Сам. И двигайся.» Репортёр несколько секунд просто смотрел на него, не в силах осознать приказ. Его разум, уже почти отключившийся, с трудом возвращался в реальность. Но тело, всё ещё пылающее и требующее завершения, само начало двигаться. На непослушных, дрожащих ногах он приподнялся, приблизился и, заливаясь румянцем, опустился на Гостя сверху. Поза была новой, неиспробованной, и ему пришлось самому искать нужное положение, нужный ритм. Сначала движения были робкими, неуверенными. Но постепенно, под пристальным, изучающим взглядом Бледного, его бёдра начали двигаться быстрее, глубже, он откинул голову назад, и тихие, прерывистые стоны снова понеслись к потолку. Он скакал на нём, как наездник, полностью отдавшись волне удовольствия, которое наконец-то начало нарастать с новой силой, обещая скорую, долгожданную разрядку. Внезапно холодная ладонь Бледного с резким, звонким хлопком обрушилась на его ягодицу. Репортёр вздрогнул от неожиданности, но боль, горячая и быстрая, лишь подстёгивая и без того бешеный ритм. «Вот так, умничка, – прозвучал одобрительный шёпот, и эти слова, произнесённые в такой момент, прозвучали похабнее любого ругательства. – Быстрее. Покажи, на что ты способен.» Репортёр правда старался, он двигался быстрее, отчаяннее, чувствуя, как внутри него всё сжимается, готовое вот-вот сорваться. Его пальцы впились в бледную кожу плеч Гостя, он уже почти не видел, не слышал, существовал только этот ритм, этот нарастающий, невыносимый экстаз… И вдруг – пустота. Бледный снова резко вышел из него, длинные, сильные руки легко приподняли его за талию, оторвав от себя и грубо уложив на спину. Фрустрация была настолько острой и физической, что Репортёр чуть не заревел, чувствуя, как по его телу прокатывается судорожная, болезненная волна неудовлетворённости. «А теперь так, – раздался спокойный, деловой голос. – Ляг на бок и подтяни колено к груди.» Репортёр, с трудом переводя дыхание, послушно перевернулся, его тело было влажным и липким от пота. Он согнул ногу, пытаясь выполнить команду. «Нет, выше!» – последовала немедленная коррекция. Холодная рука грубо подтянула его колено почти к подбородку, заставляя позвоночник выгнуться в неестественной, напряжённой дуге. Поза была неудобной, почти унизительной в своей открытости. И снова Гость вошёл в него. На этот раз всё было по-другому, угол изменился, глубина тоже. Потребовались долгие, мучительные секунды, чтобы его тело, всё ещё сведённое судорогой неудовлетворённого желания, смогло приноровиться. Он снова начал двигаться, но теперь движения были робкими, почти неуверенными. Стоны, что ещё недавно были полны страсти, теперь стали стонами отчаяния и усталости. Он снова искал тот самый ритм, ту самую точку, понимая, что Гость не даст ему закончить, пока не перепробует все картинки из своего эротического учебника. Внезапно Бледный замер, прекратив свои неуклюжие толчки. Он склонился над Репортёром, и его голос прозвучал задумчиво, как будто он вспоминал сложную цитату. «Скажи, чей ты», – потребовал он. Репортёр, сбитый с толку, промолчал, пытаясь перевести дух. Он не понимал, что именно от него требуется. «Я… ничей», – прошептал Репортёр, чувствуя, как по его лицу разливается краска стыда. «На страницах было написано, – продолжал Гость с лёгким намёком на раздражение. – Партнёр должен признать власть. Скажи, чей ты. Назови меня своим Хозяином.» От одной только мысли произнести это вслух, Репортёра бросило в жар: «Нет… Это… это же стыдобища полная, – прошептал он, сжимая зубы. – Я не буду.» В ответ Бледный не стал спорить. Он просто медленно, с нажимом, начал выходить из него. Ощущение вновь наступающей пустоты, после всех этих мучений и почти достигнутой кульминации, оказалось сильнее стыда. Отчаянный, почти животный ужас перед тем, что его снова оставят в этом подвешенном состоянии, заставил его сдаться. «Хорошо! – выдохнул он, хватая Гостя за руку, чтобы тот не ушёл окончательно. – Хорошо… я твой.» «Не так», – холодно поправил Бледный, снова заполняя его собой, но не начиная двигаться. Он ждал. Репортёр закрыл глаза, чувствуя, как горит всё его лицо. Слова шли с невероятным трудом, сквозь ком унижения в горле. «Я… я твой, мой Хозяин, – выдавил он наконец, почти неслышно.» Гость издал короткий, довольный звук, похожий на урчание крупного хищника. «Молодец», – прошептал он, и в этом одном слове прозвучало леденящее душу удовлетворение. И, наконец, начал двигаться с новой, пугающей целеустремлённостью, как будто получил на это официальное разрешение. Его толчки, до этого неуверенные и угловатые, обрели чёткий, безжалостный ритм. Он нашёл ту самую точку, которую искал ранее, и теперь бил в неё с методичной точностью, не оставляя Репортёру ни единого шанса отвлечься. Он лежал, полностью парализованный этим новым ощущением. Его стоны стали громче, отчаяннее, в них уже не было усталости, лишь полная капитуляция перед нарастающей волной, которая снова, уже в который раз, поднимала его к пику. И в тот самый момент Гость снова остановился и вышел из него. Репортёр застонал, уже не в силах сдержать негодование, его бёдра судорожно дёрнулись впустоту, пытаясь вернуть себе эту утраченную полноту. Но Бледный был непреклонен. Его руки грубо перевернули Репортёра, как тряпичную куклу. «На четвереньки! – прозвучала очередная команда, режущая слух своей безэмоциональностью. – Теперь ты должен опереться на локти!» Это было уже слишком. Нервы, натянутые до предела, чаша терпения, переполненная болью и неудобством, перелилась через край. Из груди Репортёра, прежде чем он успел подумать, вырвался хриплый, исступлённый крик: «Да твою мать! Хватит!» Он почти подчинился, его тело инстинктивно начало принимать позу, но ярость и отчаяние заставили его на секунду застыть в неповиновении. Слёзы злости и бессилия выступили на глазах. Он был измотан, растерзан, доведён до ручки этими бесконечными метаниями. Гость не прореагировал на вспышку гнева. Он не стал угрожать, не применил силу. Он просто… смотрел. И в этой тишине, под этим тяжёлым взглядом, бунт Репортёра начал угасать так же быстро, как и вспыхнул. Что он мог сделать? Вырваться? Убежать? Это было бессмысленно. Они оба это знали. С глухим, сдавленным рычанием, больше похожим на стон, Репортёр опустился на локти, выгнув спину. Поза была ещё более унизительной, чем предыдущие. Она напоминала ему о его сущности, которая готова на всё ради разрешения получить то, чего она так отчаянно хочет. Бледный медленно, с торжествующей уверенностью, снова занял свою позицию сзади. Его руки легли на поясницу Репортёра, холодные пальцы впились в кожу, прижимая его ещё ниже. «Вот и отлично, – прошептал он, и в его голосе снова зазвучали те же сладкие, ядовитые нотки, что и в начале вечера. – Ты ведь мой, правда? А своё имущество можно использовать как угодно.» На этот раз не было никаких предварительных ласк, никаких экспериментов с углами. Было только прямое, жёсткое, почти механическое движение. Репортёр теперь просто “принимал” Гостя, его голова бессильно свисала, а из горла вырывались хриплые, прерывистые звуки, в которых смешались боль, стыд и невыносимое, порочное наслаждение. Бледный не менял позу. Он просто двигался, ускоряясь, его дыхание стало громче. Казалось, теперь, после капитуляции Репортёра, он наконец-то позволил себе и собственное удовольствие. Внезапно пальцы Бледного впились в волосы Репортёра, резко оттянув голову назад, заставляя выгнуться ещё сильнее. Репортёр застонал, его тело напряглось от этого двойного чувства: болезненного захвата и грубого проникновения. Каждое движение Гостя теперь отдавалось не только внутри него, но и тянущей болью у корней волос. И на этот раз, когда Репортёр, уже почти без сознания, почувствовал, как его снова уносит, Бледный не остановился. Наоборот, он ускорился, его движения стали окончательно уверенными, будто он наконец постиг самую суть процесса. Он мастерски менял угол и глубину, чередуя долгие, пронизывающие толчки с короткими, резкими тычками, которые заставляли Репортёра вздрагивать и бессильно хвататься за простыни. Хватка в его волосах ослабла, сменившись почти ласковым, но властным поглаживанием затылка, и этот контраст выбил у Репортёра последнюю почву из-под ног. Всё его тело напряглось в одной долгой, немой мольбе, а затем его накрыла такая мощная волна оргазма, что у него потемнело в глазах. Судороги сжимали его изнутри, выжимая из горла хриплый, надрывный крик, и он рухнул на матрас, полностью опустошённый. Чувствуя, как его партнёр бьётся в конвульсиях, Гость издал низкий, гортанный звук. Он вогнал в него себя до самого основания, прижавшись к его спине, и его собственное тело выплеснуло в него поток ледяной, липкой влаги, заполняющей и оскверняющей. Он оставался внутри ещё несколько мгновений, тяжело дыша, наслаждаясь последними пульсациями и абсолютной властью над тем, кто лежал под ним, безвольный и использованный. Затем он медленно, почти нехотя, вышел. Но на этом не закончил. Его длинные пальцы скользнули по вспотевшей спине Репортёра, перевернув его набок, чтобы видеть его лицо. Репортёр не сопротивлялся, его взгляд был пустым и отсутствующим, веки отяжелели от изнеможения. Бледный склонился над ним, и его поведение снова совершило немыслимый поворот. Жестокий экспериментатор куда-то исчез, а на его месте возник странный, почти одержимый ухажёр. Он начал с того, что его язык, длинный и холодный, провёл по виску Репортёра, слизывая капли солёного пота. Движение было одновременно ласковым и до жути интимным, заставляя Репортёра слабо вздрогнуть. Он не ожидал этого. Он ожидал, что его бросят, оставят одного разбираться с последствиями. Но Гость продолжал. Его губы, всё ещё холодные, принялись исследовать лицо Репортёра с методичной тщательностью. Он целовал его закрытые веки, ощущая, как те дёргаются от прикосновения. Он провёл кончиком языка по подбородку, собирая остатки слюней, затем поднялся к уголкам его губ, заставляя их непроизвольно дрогнуть. Репортёр попытался отвернуться, но Гость мягко, но неумолимо вернул его голову на место. «Нет, нет, смотри на меня», – приказал он, и в его тоне не было злобы, лишь спокойная уверенность. Его “награда” продолжалась. Он спустился к его груди, его язык обвил один сосок, затем другой, заставляя их напрягаться даже в состоянии полной прострации. Его пальцы чертили круги на его животе, липком от пота и спермы, а затем и ниже, на внутренней стороне бёдер, смывая следы их совместной похоти. Он вновь добрался до его рта и, наконец, по-настоящему поцеловал его. Это был долгий, глубокий поцелуй, в котором Репортёр почувствовал на своём языке металлический привкус собственной крови, возможно, от прикушенной губы, и ледяную сладость слюны Гостя. Когда тот отстранился, между ними на мгновение повисла тонкая нитка слюны, блеснувшая в тусклом свете, прежде чем порваться. Затем Гость улегся на спину и потянул Репортёра к себе, укладывая его голову на свою холодную грудь. Репортёр не сопротивлялся, его тело было безвольным тряпьём, а разум – пустым и гуляющим. Он лишь почувствовал, как на его волосы легла тяжесть чужой руки. И началось. Сначала это были просто медленные, ритмичные поглаживания, будто Гость успокаивал взволнованное животное, но вскоре движение изменилось. Его пальцы вцепились в пряди и принялись небрежно, почти фамильярно их трепать. Он теребил его волосы, слегка оттягивая голову назад, потом снова отпускал, чтобы провести ладонью ото лба к затылку. Эти жесты были лишены нежности, в них была снисходительная ласка хозяина, гладящего собаку за хорошее поведение. «Ты так хорошо слушался, – Гость тихо прошипел ещё одну заученную фразу. Его голос вибрировал в груди, отдаваясь в оглушённом сознании Репортёра. – Очень хорошо...»