Физика для чайников, свадьбы для отчаянных

Работать с Ксено было ужасно, но не из-за его педантичности, вечных правок или ужасно сжатых сроков. Всё дело было в том, что Ген слишком отчётливо помнил запах крови, раненого Сенку, подстреленного Рюсуя, подорвавшегося Тайджу и бедняжку Суйку, которая одна выживала все эти семь лет. До того случая Асагири не называл себя пацифистом, скорее придерживался нейтралитета. Теперь же ему опротивела любая мысль о насильственной смерти; даже кровь от маленького пореза вызывала неприятные ассоциации, а шрамы на груди Ишигами — которые почему-то не исчезли после окаменения — навсегда остались вечным напоминанием о произошедшем. Возможно, Ген смирился бы с этим, и его не так бросало бы в дрожь при виде Ксено, если бы не Стэнли, зачастую маячивший где-то рядом. В этом и заключалась основная проблема, ведь та война — это ещё не всё. Особенно тяжело менталисту было во время полёта на Луну. Так или иначе, он не мог всецело доверять Стэнли, тем более в столь удобных для того обстоятельствах, когда ничто не мешало солдату убить учёного. Тогда тревожности добавляла и неизвестность, из-за которой шансы Ишигами не вернуться из космоса живым значительно повышались. Можно было предположить, что у Гена ПТСР, но даже при всех его знаниях психологии он не готов был ставить себе диагноз самостоятельно. А к психиатру не записывался лишь потому, что на терапию не хватало времени, да и в повседневной жизни всё это его не особо волновало. Но что-то в Асагири изменилось, когда он впервые увидел, как эти двое смотрят друг на друга. Во взгляде Стэнли было нечто большее, чем просто нежность. Да, Ген и раньше замечал их взаимодействие, но рассмотреть его вблизи выпадало впервые. Снайдер встречал Ксено с работы при любой возможности, а в редкие минуты наедине с менталистом говорил только о своём муже. Конечно, Стэнли не был разговорчивым — он вбрасывал пару фраз, задавал наводящие вопросы, — но весь разговор крутился вокруг одного человека. Хьюстон тоже периодически, будто невзначай, упоминал партнёра. Вероятно, именно это приземлённое, человеческое чувство любви и помогло менталисту наконец разглядеть людей в этих двоих. Ксено Уингфилд и Стэнли Снайдер были определённо созданы друг для друга, и главным подтверждением тому служили серебряные кольца на их безымянных пальцах. А вот его собственный парень был женат исключительно на работе. Кстати, о работе. Не стоит отрицать, что даже с учётом триггеров сотрудничество с Ксено было по-своему увлекательным. В научных вопросах он во многом напоминал менталисту Сенку — теми же горящими, слегка безумными глазами. И именно ради возлюбленного Асагири был готов терпеть все свои ментальные проблемы. Но как же вышло, что Гену пришлось работать с Хьюстоном? Всё было просто: после правок, которые менталист внёс в речь, составленную Ишигами, её передали Ксено, так как выступать предстояло ему. Затем текст потребовалось подстроить уже под самого учёного. Угодить всем сторонам и при этом добиться нужного эффекта — задача не из простых. Но разве мог Асагири называться менталистом, если бы не справился? Так и прошло несколько дней. Глаза Гена ныли от постоянного напряжения — большую часть времени он проводил перед экраном. Но конференция была уже завтра, а значит, речь следовало отполировать сегодня и как можно скорее, чтобы у Хьюстона осталось время её выучить. Асагири в сотый раз перечитывал давно зазубренные фразы. Порой ему казалось, что он знает наизусть каждую запятую, каждую точку; стоило спросить третье слово в четвёртом абзаце — и он отвечал бы без малейшей заминки. Конечно, до окаменения менталист и представить не мог, что будет заниматься чем-то подобным, но судьба распорядилась иначе. В последнее время Сенку и Ген словно поменялись ролями. Обычно это учёный не вылезал из работы — не то чтобы отлынивал, но заканчивал обязательные дела гораздо раньше, а всё остальное время проводил в лаборатории уже по собственной воле. Теперь же Ишигами, понимая, что на кону его собственный проект, старался лишний раз не отвлекать менталиста. Но Асагири это отчаянно было нужно. Ему хотелось, чтобы его позвали пить кофе, чтобы обняли без повода, завели бессмысленный, ни к чему не обязывающий разговор. Ведь сам он всегда помогал возлюбленному отвлечься, взглянуть на задачу свежим взглядом. Но его учёный был другим — и с этим не самым простым характером Ген давно смирился. Что ж, это не отменяло того, что Асагири обязательно отыграется, как только эта поганая конференция останется позади. Он определённо получит своё — и ни с кем не поделится. На этот раз Сенку не отделается бутылкой колы. Наконец Асагири сделал последнюю правку и отправил файл Ксено. Ответ не заставил себя ждать: уже через пару минут менталист получил сообщение, содержащее всего один смайлик с большим пальцем вверх. Обычно разница поколений в их общении не ощущалась, но бывали моменты, когда в Хьюстоне просыпались его годы. Хотя даже такой лаконичный ответ заставил Гена выдохнуть с облегчением. Он победно захлопнул крышку ноутбука и откинулся на спинку стула. Может, учёный и не был до конца доволен результатом, но времени на новые правки уже не оставалось. Теперь Асагири предстояло лишь несколько раз повторить эту же речь, чтобы в случае чего подстраховать Ксено. А пока же он отправился восполнять украденные часы сна.

***

Конференция была назначена на день, и, казалось бы, при таких обстоятельствах опоздать было немыслимо. Однако недосып взял своё — Ген попросту не услышал будильник. Обычно, когда дело касалось важных мероприятий, его внутреннее чувство ответственности выкручивалось на все десять миллиардов процентов, и подобная оплошность казалась настоящей трагедией. Но сейчас он переживал сильнее обычного: как бы проект всей жизни его возлюбленного не схлопнулся из-за такой глупости. Наверное, ещё никогда в жизни Ген не собирался настолько быстро. Казалось, ещё чуть-чуть — и он превысит скорость света. Это был его самый стремительный забег; если бы школьный учитель физкультуры увидел это, он бы точно не поверил, что это тот самый Асагири, который еле-еле закрывал все зачёты. Но вот, не прошло и двадцати минут, как менталист уже влетел в кабинет. Ксено лишь бросил на него короткий строгий взгляд, собирая бумаги в аккуратную стопку. — Пригладь волосы. Выглядишь неэлегантно, — бросил он уже на выходе. Его реакция была понятна: ведь не только Сенку вложил в этот проект всего себя. Только сейчас Ген обратил внимание, что в кабинете присутствует и Почемучка. Видимо, Ксено решил наглядно продемонстрировать, на что способна наука будущего. Возможно, если они начнут с объяснения принципов работы устройства, комиссия не станет прерывать их с первой же минуты презентации. За пару минут до начала Асагири привёл себя в порядок. Сердце бешено колотилось — то ли от недавнего бега, то ли от непривычного волнения перед выступлением. Гену было не по себе. Он отвык от этого ощущения, забыл, как с ним справляться. Но единственное, что он сейчас мог сделать, — это собрать себя в руки. Откладывать было некуда. Едва они вошли в аудиторию, на них устремились сотни взглядов. Менталист почувствовал себя животным в цирке, призванным развлекать эту публику из важных «дядь и тёть». Ген видел, что Ксено ощущал то же самое, но держался несравнимо увереннее. Всё началось с Почемучки. Рассказ о том, что он такое и как работает, временами прерывался самим устройством, уточнявшим детали. Многие учёные слушали с неподдельным интересом, но были и те, чьи лица ясно говорили: они верят с трудом. Что и понятно — кто, как не они, знает, что нельзя слепо доверять тому, что не доказано на практике. Наконец настало время перейти к главному блюду. Машина времени. Не мешкая, Хьюстон изложил основы проекта. Выражения лиц учёных изменились — увы, не в лучшую сторону. — Как один из основателей нового мира и бывший учёный NASA, ваши слова имеют вес, — произнёс один из мужчин. — Методы, о которых вы говорите, теоретически верны, но это всё ещё сырая фантазия. — С чего вы сделали такой вывод? У вас, люди, возможно, недостаточно клеток мозга? — Асагири отреагировал на слова Почемучки мгновенно, прежде чем остальные успели их осознать. Впрочем, Ген был мастером оправданий; всегда можно было свалить всё на недостаточное знание языка устройством человеческой речи. — Ваши опасения небезосновательны, — Ксено сделал вид, будто медуза ничего и не говорила, и уверенно продолжил. — Разумеется, вы в курсе, что основная проблема — в количестве необходимой энергии. Но у нас есть решение. Он знал: даже если не убедит учёных, то точно произведёт впечатление. Ведь Хьюстон говорил словами Сенку, который в своё время убедил его самого. — Мы создадим машину времени на Луне, — Ксено указал пальцем вверх, — там, где залегают запасы гелия-3. Вы прекрасно знаете, на что способен этот изотоп. Из всех возможных — он самый элегантный. Со всех сторон послышался шепот. Кто-то несдержанный выкрикнул: «Чего?!», кто-то лишь задумчиво потирал подбородок. Было очевидно: им не верилось, но Луна была самым логичным вариантом. Самые смелые начали высказывать недоверие в открытую. — Как мы уже сказали, это фантастика! Брехня! —Лунная колония?! А материалы вы как перевезёте? — Вы ни за что не достигнете того, что не удалось даже в XXI веке! Ген видел, как у Хьюстона сжались кулаки, как нахмурились его брови. Ксено злился, и у него были на то причины. Менталист почуял: сейчас мужчина совершит что-то необдуманное, и был готов в любой момент его остановить. Ксено вспомнил прошлый мир, где его проект даже не стали рассматривать. Он не хотел, чтобы это повторилось с его учеником. Не хотел, чтобы это случилось с ним снова. Ему казалось, что, потерпев фиаско вновь, он просто не найдёт в себе сил продолжать. С абсолютно пустым взглядом Хьюстон потянулся к Почемучке. Асагири понял его намерение и тут же перехватил его руку. Видимо, великому лжецу пора выходить на сцену. — Дамы и господа, прошу минуточку внимания! Мы ещё не закончили! — Ген хлопнул в ладоши, собрав на себе взгляды зала. — Вы не можете отрицать, что мы уже превзошли уровень XXI века. Вопрос не в том, выйдут ли люди из камня, а в том — когда. У нас в руках технология, непостижимая для человеческого мозга, но мы сумели подчинить её себе. — Фраза была рискованной, но, к счастью, Почемучка промолчал. — Без риска не будет развития. Мы уже летали в космос, когда ситуация была куда хуже. Ничто не мешает нам сделать это снова. Ничто не мешает нам хотя бы попытаться — кроме вашего несогласия. Но, возможно, вместо того чтобы стоять на пути, вам стоит шагнуть навстречу прогрессу и позволить нам доказать, что этот проект реален? Ген звучал нагло. Уверенно. Страх и волнение куда-то испарились — сейчас он боролся за справедливость, которой в этом мире было так мало, и был готов идти до конца. Асагири заметил, как изменились выражения лиц некоторых учёных. Даже Ксено выглядел уже не таким яростным; в его позе читалась едва уловимая неуверенность. Он сомневался, не сочтут ли коллеги эту выходку слишком дерзкой, но отчаяние брало верх, и речь менталиста стала для него глотком свежего воздуха. Сам Ген стоял, слегка нахмурившись, и с вызовом окидывал взглядом каждого критика в зале. О, как он ненавидел, когда людям подрезали крылья! Дело было не только в нём самом или его парне. Асагири восхищался теми, кто горел своим делом, и больно было осознавать, сколько талантов мир так и не увидел — лишь потому, что какой-то обиженный «дядя», которому не дала жена, злился на любого, кто оказывался хоть чуть-чуть лучше. Слушатели переглядывались. Никто не решался ответить. Взгляд Гена скользил по толпе — нет, всё было не так безнадёжно. У них был шанс. И вот наконец мужчина, до этого кричавший громче всех, нехотя произнёс: — Возможно… мы готовы выделить вам стартовое финансирование. Но нам потребуются все материалы в печатном виде. Дальнейшее обеспечение будет зависеть исключительно от вашего прогресса. Казалось, он говорил это через силу, внутренне сопротивляясь. Но разве это имело значение, когда цель была достигнута? Конечно, нет. Менталист знал: Ишигами не подведёт ожиданий этих людей. Его Сенку — никогда. Глаза Асагири загорелись. До конца он не был уверен в своей манипуляции, но — сработало! Вместе с Ксено они поблагодарили учёных, после чего конференцию объявили завершённой. Несколько человек подошли к ним с уточняющими вопросами, но основная толпа уже расходилась. Ген и Хьюстон застыли на месте, не в силах до конца поверить в произошедшее. Всё казалось сладким, слишком идеальным сном — и всё же это была реальность. В голове крутились тысячи мыслей, и в то же время царила оглушительная тишина. Это был их совместный успех. Успех двух величайших умов и самого лживого человека на Земле. Наконец в аудитории не осталось никого, кроме них двоих и Почемучки, который, что было удивительно, тактично молчал. — У нас получилось, — констатировал Асагири и протянул Ксено кулак для приветственного жеста. Учёный усмехнулся, но всё же отбил его. Эту маленькую традицию Ген когда-то начал с Сенку. Теперь менталистом владело лишь одно желание — поскорее обрадовать возлюбленного. Асагири всегда испытывал нечто особенное, когда Ишигами хвалил его, — будто душа наполнялась светом и теплом. Но Сенку не было рядом, а ноги отказывались слушаться, не желая сходить с места. Они с Ксено так и стояли в молчании, не в силах найти слова. Дверь была не закрыта, и вскоре оба услышали быстрые, уверенные шаги, явно направлявшиеся к ним. Где-то в глубине души Ген лелеял надежду увидеть в дверном проёме рубиновые глаза, прожигавшие его насквозь. Он всегда таял под их взглядом, но особенно сильно — когда они загорались новой идеей, гранича с безумием. Казалось, Ген считал каждый шаг с самого начала. И вот в проёме показалась высокая фигура. Военный китель. Нет, Ишигами никогда такого не носил. Чёрт. Едва Стэнли переступил порог, по аудитории поплыл знакомый запах табака — не резкий, а скорее как шлейф, неотъемлемая часть его присутствия. Снайдер, как всегда, был краток. — Итоги? — В его глазах читалась искренняя тревога. Как бы он ни пытался это скрыть, Ген видел. Ох, этот взгляд. Ох, эта многолетняя любовь... Асагири был готов поспорить, что Стэна волновал проект лишь потому, что в нём участвовал его муж. И менталист видел, как Ксено смотрел в ответ. Ген мечтал, чтобы на него глядели так же. Может, в Уингфилде и Снайдере было куда больше человеческого, чем в Сенку? Не то чтобы с Ишигами было что-то не так, совсем нет! Просто Асагири отчаянно не хватало его душевности. Конечно, Ген видел, что учёный старался, и этого должно было хватать... но иногда хотелось большего. Разве стали бы люди развиваться, будь они всегда всем довольны? — Одобрили. Этого слова оказалось достаточно. Одного слова — чтобы Стэнли стремительно сократил расстояние и заключил Ксено в объятия. Он уткнулся носом в промежуток между шеей и плечом, глаза его были закрыты. Казалось, он просто стоял и дышал, наслаждаясь любимым, привычным, никогда не надоедающим запахом. Хьюстон улыбнулся и положил руки ему на спину. А Ген понял, что ему не следует подсматривать за этими двумя. Хотя Снайдера, похоже, присутствие третьего лица нисколько не смущало — он уже оставил несколько фиолетовых следов от помады на лбу и щеках Ксено. И в этот момент Ген понял, что ему пора уходить. Возможно, не ради этих двоих, а ради себя самого — наблюдать за ними было невыносимо. Как бы менталист ни отрицал, он завидовал. И пока это чувство не сожрало его изнутри, Асагири нужно было добраться до собственного возлюбленного. Уже на выходе он услышал, как Почемучка спросил: — Среди учёных есть те, кому нравятся особи женского пола? Менталист лишь усмехнулся и ускорил шаг, пока его не хватились и не перевесили устройство на него.

***

В последние дни Сенку уходил в научный центр с утра, а после обеда уже работал из дома. Ген не до конца понимал причин, но в глубине души надеялся, что это — ради него. Было ли это на самом деле, Асагири знать не хотел: он боялся разочарований. Иногда лучше оставаться при своих мечтах. Сегодня всё было как обычно: Ишигами что-то усердно выводил на бумаге, кое-где дописывая на полях. Он всегда много работал, но сколько бы времени ни проходило, Ген не мог к этому привыкнуть. Возможно, потому, что в памяти не оставалось следов — менталист предпочитал беречь воспоминания о свиданиях и тихих вечерах с чаем. — Привет. У меня для тебя новости, — начал Асагири прямо с порога. Он уже набрал воздуха, чтобы обрадовать возлюбленного, но резко выдохнул, заметив на столе вазу с букетом. —Цветы? Кто подарил? Сенку усмехнулся, отрывая взгляд от бумаг. — Я. Тебе. Ген нахмурился: он абсолютно точно не помнил, чтобы получал их. —Ты должен был прийти на десять минут раньше. Я простоял у двери пять из них, а потом вспомнил, что ты никогда не подчинялся моим расчётам, и решил просто поставить их в воду. Взгляд менталиста потеплел, на губах расплылась улыбка. Он подошёл ближе, разглядывая каждый бутон. В букете были молочно-белые и нежно-розовые тюльпаны. И как бы Ген ни старался забыть, он вспомнил их значение. Предложение руки и сердца? Вздор. Сенку не мог знать об этом. Рядом лежал его любимый чёрный посолён — собрать из них полноценный букет было бы непросто. Может, именно поэтому учёный в итоге выбрал тюльпаны. Стало тепло на душе от одной мысли, что Ишигами помнил его вкусы. В этом, конечно, не было ничего удивительного, но Ген обожал радоваться таким мелочам. На самом деле цветы от человека вроде Сенку значили куда больше простого подарка. Ишигами всегда стремился всё рационализировать, и подобные жесты долгое время казались ему пустой тратой денег. Лишь со временем Асагири сумел объяснить ему, в чём их суть. И теперь, хоть и нечасто, учёный мог преподнести букет без намёков и просьб — просто потому, что знал, как это важно для его парня. Ген прошелся кончиками пальцев по лепесткам, наклонился и вдохнул их нежный аромат, а затем заметил, что среди тюльпанов лежала открытка. Достав её, Асагири приготовился к чему-то трогательному, но внутри обнаружил лишь фразу: «Всё хорошо, неудачи случаются», — написанную аккуратным почерком Ишигами. Однако злиться или обижаться и не думал — Сенку почему-то никогда не вызывал в нём ярких негативных эмоций, поэтому менталист лишь рассмеялся. — Эй, неужели ты во мне сомневался? Учёный на секунду сменился в лице, выразив непонимание. — Вам выделили финансирование для старта проекта. — Только для старта? Мог бы и полное обеспечение выпросить, — Ишигами покрутил мизинцем в ухе. Конечно, Ген видел, что Сенку лишь делал вид, будто так всё и планировал, а на самом деле внутри ликовал, как ребёнок, получивший новую игрушку. Ученый встал и приблизился к Асагири вплотную. Менталист ощущал его дыхание на своих губах — в такие моменты разница в росте чувствовалась особенно остро. О, Ген ненавидел эти лишние четыре сантиметра! Он всегда предпочитал находиться позади Ишигами, будто бы «за мужем», но эта разница мешала ему прочувствовать суть выражения в полной мере. Хотя, возможно, дело было еще и в том, что Сенку ему не муж — Асагири не был в этом до конца уверен. Когда-нибудь он обязательно расскажет ученому о своем комплексе, но сейчас лишь молчал, затаив дыхание в ожидании. Ишигами не торопился, словно читал его мысли. Он медленно заправил белую прядь Гена за ухо. Его взгляд изменился: прежняя дерзость и самодовольная улыбка сменились нежностью. Брови слегка приподнялись, а в глазах вспыхнул теплый, любовный блеск. — Ты молодец, — единственное, что произнес Сенку, прежде чем его губы коснулись губ Асагири. Ген почувствовал, как ладони ученого обхватили его талию, и в ответ прикоснулся к его щеке. Менталист тут же углубил поцелуй. Настало время забрать свою награду. — Ты же не думал, что я ограничусь одним букетиком? — прошептал он, едва отрываясь. Не дожидаясь ответа, Ген большим пальцем слегка оттянул его нижнюю губу и снова приник к ней. Его пальцы впились в луковые пряди Сенку, сминая аккуратную прическу. Руки ученого спустились на его ягодицы — верный знак, что Ишигами вступает в игру, которую затеял его парень. С каждым поцелуем в комнате становилось все жарче, но никто не решался перейти грань, оба выжидая, кто дрогнет первым. В этот раз Ген проиграл: он начал медленно пятиться к кровати, увлекая Ишигами за собой. Менталисту до головокружения нравилась эта похоть в его глазах — настолько, что он не удержался и прикусил его губу. Спина Гена коснулась матраса, его короткие волосы растрепались по подушке, а Сенку навис над ним. Прежде чем начать срывать с друг друга одежду, Асагири снова притянул его к себе в поцелуй, тая от каждого прикосновения и каждой шероховатости его губ. Они уже давно изучили привычки друг друга в постели. Ишигами любил оставлять на коже яркие отметины, Асагири не упускал случая провести полосы на его спине, и оба они предавались поцелуям до головокружения, придавая им особое, почти сакральное значение. И всё же каждый раз это было по-новому. До встречи с Сенку Ген относился к сексу как к животной потребности — приятной, но не более. С ним же менталист узнал, что значит заниматься любовью. Это стало чем-то большим, возвышенным, словно в эти мгновения их души сливались воедино. Конечно, главную роль играли чувства — любовь творила чудеса, — но не менее важным было и то, что Ишигами вытворял с его телом. Раньше Асагири и подумать не мог, что простое знание анатомии способно на такое. Не будь он свидетелем первой растерянности учёного, никогда бы не поверил, что до него у Сенку никого не было. Асагири снял с учёного верхнюю часть одежды, обнажив грудь. Ему безумно нравилось скользить взглядом сверху вниз, выхватывая каждый чёткий контур, каждый острый угол этого тела. Подготовка к космическому полёту определённо пошла ему на пользу, подчеркнув и без того рельефную мускулатуру. О, Ген сходил с ума всякий раз, когда видел Сенку раздетым. И в то же время он ненавидел смотреть на его грудь — ту самую, что хранила несколько округлых, неровных белых шрамов. Асагири отчётливо помнил день, когда увидел их впервые: тогда у них состоялся долгий, трудный разговор о всём, что произошло, пока они были врозь. Если уж на то пошло, у самого Гена тоже имелось одно давно зажившее напоминание о прошлом — тоже на груди, — но его оставил Магма в далёкие дни войны с Цукасой. Так или иначе, менталист всячески старался не замечать шрамы, хоть взгляд порой и цеплялся за них против воли. А вот раздеваться сам Асагири ненавидел. Точнее, в такие моменты он с особой силой проклинал свою вечную мерзлявость. Многослойность одежды, спасавшая в повседневной жизни и работе, в постели превращалась в пытку. Снимать всё это казалось бесконечным, даже если процесс скрашивало сладкое предвкушение и ласки партнёра. Видеть друг друга обнажёнными каждый раз было внове — словно они застенчивые школьники, заново открывающие для себя прелести взрослой жизни. По обнажённым бёдрам Гена пробежали мурашки. Внутри всё пылало, в то время как тело лишь привыкало к прохладе комнаты. Сенку никогда не торопился, предпочитая тщательно подготовить Асагири, — последнее, чего он хотел, это причинить менталисту боль. Учёный мастерски переключал его внимание, рассылая поцелуи по коленям, икрам, внутренней стороне бёдер. Иногда это доходило до абсурда: он заводил разговоры о квантовой физике, и тогда Гену уже становилось не до ощущений «внизу» — главной задачей было заткнуть Ишигами как можно быстрее. Самым верным решением оказывалось снова притянуть его к себе в поцелуй. После относительно долгого перерыва принять его в себе было сложнее. Каждый раз, когда Асагири только привыкал к размеру, Сенку пристально следил за выражением его лица, улавливая малейшую перемену: где нужно остановиться, а когда можно двигаться дальше. Ген ценил эту заботу, хотя не мог отрицать, что порой ему до боли не хватало того властного, жёсткого учёного. Не то чтобы они раньше не пробовали ролевые игры — но в итоге всегда возвращались к чему-то более традиционному. В целом, любое разнообразие в их интимную жизнь привносил Асагири, да и инициатором чаще всего выступал именно он. Они почти никогда не разговаривали во время процесса. Изредка Ген мог выкрикнуть что-то непристойное, но обычно оба предпочитали полностью растворяться друг в друге. Для менталиста делить ложе с величайшим учёным, видеть его обнажённым — и внешне, и внутренне — было высшей привилегией, его личным достижением и предметом гордости. Асагири отчаянно хотел, чтобы все вокруг понимали, насколько он особенный для Ишигами. Наконец Сенку ускорил темп, и из груди менталиста вырвался первый сдавленный звук. Иногда парень любил пошутить, пародируя чужие голоса, — учёный терпеть этого не мог. Последнее, чего он хотел, — это заниматься любовью с кем бы то ни было, кроме своего возлюбленного. В такие моменты Ишигами либо зажимал Асагири рот ладонью, либо ускорялся так, чтобы у того просто не оставалось воздуха для шалостей. Метод был эффективен, а главное — устраивал обоих. Пряди чёрных волос касались лица менталиста; дрогнувшими пальцами он убрал их за ухо Сенку. Уже охрипшим голосом Асагири, по слогам, выдохнул имя возлюбленного, изливаясь себе на живот. Ишигами обычно требовалось больше времени, но на этот раз неожиданно для всех закончил следом, тяжело рухнув рядом. Оба лежали, учащённо дыша, но даже это не помешало учёному поцеловать Гена в щёку, прежде чем подняться и направиться к столу за бумагами. С одной стороны, Асагири обожал наблюдать, как его голый парень расхаживает по комнате. С другой — было досадно, когда тот предпочитал работу объятиям. Впрочем, вскоре Ишигами вернулся в постель — вот только радоваться было рано. Покусывая карандаш, он снова погрузился в чертежи и формулы. Ген пододвинулся ближе, положив голову ему на грудь, и попытался разглядеть, какое же исследование так увлекло Сенку, но с такого ракурса ничего понять не удавалось. В такие минуты менталиста невольно посещал вопрос: а любят ли его на самом деле? Разумеется, он знал, что да — видел, как Ишигами относится к другим, и как к нему. Но контролировать навязчивые мысли не получалось. Ген отдавал себе отчёт, что и сам любит Сенку… но не целиком. С чем-то он смирился, что-то ему просто нравилось, многое он принимал. В этом и заключалась их главная разница. Ишигами же любил в своём парне всё. Без исключений. Да, иногда он не понимал менталиста, но ему нравилось и это непонимание — каждый изъян, каждая мелочь. Забавно, но со стороны всё могло казаться с точностью до наоборот. Вообще, Гена любить было проще. Характер у него был более… человечный, что ли? Или же дело было в том, что Ишигами попросту не знал до него, что такое любовь, и потому первое её проявление оказалось таким всепоглощающим. Нельзя было сказать, кто из них любил сильнее — нет, они просто любили по-разному, пусть порой и не понимая намерений друг друга. Асагири перевернулся на спину, закинул левую руку за голову и уставился в потолок. Если Сенку его любит, почему до сих пор не сделал предложение? Ген знал причину, но порой не мог справиться с собой, считая её недостаточно веской. Брак для менталиста значил куда больше, чем просто штамп в паспорте. Он видел, как историки на протяжении веков «выпрямляли» биографии великих людей, замалчивая их предпочтения. Гомофобы с упоением читали о достижениях учёных или художников, даже не подозревая, что те любили представителей своего пола. Взять хотя бы Фриду Кало или Элеонор Рузвельт — много ли людей знают, что обе были бисексуалками? Асагири не был ярым ЛГБТ активистом, но считал важной видимость таких персон. Сколько пар вошли в историю по отдельности, и никто не счёл нужным упомянуть об их отношениях? Да, сегодня об этом говорят больше, но факт остаётся: неудобные детали предпочитают замалчивать. А Ген знал: они с Сенку войдут в историю. Школьники будут читать о них параграфы, писать контурные и делать доклады. И он считал важным, чтобы на тех страницах они остались не просто коллегами или друзьями, а парой. При чём же тут брак? Скрыть его куда сложнее, чем просто отношения. Да, историки и его могут проигнорировать, но совсем вычеркнуть не выйдет — с документами не поспоришь. Возможно, и его причина не казалась другим достаточно веской. Но для Асагири это было по-настоящему важно. Боковым зрением Ген заметил, как взгляд Ишигами мечется от его лица к руке, всё ещё застывшей в воздухе. Казалось, учёный пытался что-то разглядеть на его пальцах, но менталист не был уверен. Стоило Гену повернуться на бок, как Сенку тут же отвел глаза и с наигранным усердием погрузился в листки с расчётами. Асагири снова приблизился, устроившись головой на его плече, и принялся изучать глаза возлюбленного, в то время как его пальцы бесцельно бродили по обнажённой груди. Приподняв брови и надув губы, он сделал голос выше и глуповато-наивным: — Дорогой Сенку, а когда ты меня полюбил? Почему-то этот вопрос раньше его не занимал. Ишигами нахмурился, взгляд на секунду упёрся в пустоту. Менталиста это смутило — хотя, признаться, окажись он на месте учёного, тоже бы задумался. — Наверное, когда ты предложил обмануть Царство Силы, — учёный что-то зачеркнул в своих записях. Ген прикинул тайминги. — Выходит, ты меня только-только полюбил, а мы в тот же день начали встречаться. Не слишком ли стремительно? — В этом нет ничего странного. Я почувствовал нечто новое, чего раньше не испытывал. Сразу понял, что это. А после — зачем ждать? Асагири вновь перевернулся на спину, уставившись в потолок. — А я, между прочим, выбирал, когда бы тебе признаться... — менталист тихо хихикнул. Было забавно осознавать, как быстро и рационально Ишигами разобрался со своими чувствами, в то время как он сам томился в нерешительности долгие месяцы. Сенку отложил бумаги на прикроватную тумбочку, открыл ящик и достал оттуда небольшую баночку. На ней не было ни надписей, ни опознавательных знаков — ничего, что развеяло бы лёгкую тень подозрения. Ишигами просто протянул её парню со словами: «Это тебе». По Гену, а точнее — по его бровям, удивлённо поползшим вверх, — было ясно, что он в полном недоумении. — Заметил, что у тебя руки сухие. Бери давай, я сам делал. Состав такой же натуральный, как брак Тайджу и Юдзурихи. — не дожидаясь ответа, Сенку открыл крышку, взял его ладони и принялся втирать крем, тщательно разминая каждый палец. Асагири ничего не оставалось, кроме как пробормотать «спасибо». В этот миг все его нелепые сомнения развеялись. Как он мог хотя бы на секунду усомниться в любви этого дотошного, внимательного человека? Да, его ладони огрубели ещё лет семь назад, но всему своё время. Может, такими темпами они и правда дойдут до свадьбы. Лет через двадцать.