Искушение

«Но каждый искушается, увлекаясь

и обольщаясь своей собственной похотью;

похоть же, зачав, рождает грех»

Иакова 1:14-15

      Заброшенная капелла на окраине города наводит страх на местных жителей. Днём её обходят стороной, а ночью и подавно. Ведь говорят, что там можно накликать на себя беду.       Часы на городской ратуше бьют полночь. Свет бледной луны едва пробивается сквозь витражи капеллы и падает на светловолосого юношу, что, преклонив колени, стоит перед святым престолом. Руки у груди крепко сжимают чётки, глаза закрыты, а губы шепчут слова, обращённые в пустоту.       В зале, где сотни лет назад проходили мессы, вновь звучит орган. Громкая, тяжёлая мелодия сотрясает тишину, а в канделябрах, как по щелчку, зажигаются свечи. В воздухе снова пахнет ладаном и плавящимся воском. Но молящийся, ничего не замечая, бормочет под нос, пока его длинные тонкие пальцы перебирают деревянные бусины чёток. Он даже не двигается с места, когда по мраморному полу раздаётся стук каблуков. Шаги приближаются, и на сгорбленную фигуру падает чья-то тень, облачённая в длинный плащ. Над ухом молящегося слышатся тяжёлое, хриплое дыхание и размеренный шёпот:       — Я знал, что найду тебя здесь, — незнакомец растягивает фразу, смакуя каждое слово. И, втягивая носом запах волос, выдавливает: — Пак… Сонхва…       Этот голос... Его не перепутаешь ни с чьим другим. И ехидный смешок, от которого по всему телу бегут мурашки.       — Нет… — тихо срывается с губ Сонхва. Он крепко зажмуривается и, роняя чётки, склоняется ещё ниже к полу. Сжавшись в комок и закрыв руками уши, продолжает бормотать: — Под Твою защиту прибегаем…       — Бесполезно. Твой бог отвернулся от тебя… — отражается от стен громкий рокочущий голос, сливающийся в унисон с органной музыкой. Смеясь, незнакомец наклоняется к Сонхва и властно кладёт свою руку на его спину чуть выше лопаток.       Тот резко дёргается от прикосновения, как от огня, и пытается подняться с колен. В голове навязчиво крутится лишь одно: нужно покинуть капеллу как можно быстрее. Но какая-то неведомая сила сковывает тело Сонхва так, будто каждую клетку пронзает невидимая проволока. Он собирает все силы и делает рывок, но замершие мышцы не слушаются. Вместо этого резкий пинок под зад заставляет его завалиться вперёд и проехаться грудью по престолу. Парчовая ткань собирается где-то у лица, золотая чаша с металлическим звоном падает на пол. От неожиданно громкого звука Сонхва судорожно вздрагивает. Его дыхание учащается, сердце заходится в бешеном ритме, в глазах появляется животный страх.       — Не надо… — всхлипывает он, когда незнакомец кладёт руки ему на талию и, задирая рубаху, обнажает бледную кожу, медленно скользя по рёбрам к груди.       — Не надо? — удивлённо спрашивает незнакомец. Смеясь, наклоняется непозволительно близко — Сонхва слышит его прерывистое дыхание — и, сжимая сильнее один сосок, неожиданно шипит в ухо: — Но твоё тело хочет этого…       Шумно втягивая ртом воздух, Сонхва закрывает глаза. Его длинные тонкие пальцы впиваются в парчу до побеления костяшек. К низу живота волнами приливает жар, отдавая пульсацией в паху.       — Ну же, Сонхва… Откройся своим желаниям… — продолжая вкрадчиво шептать, незнакомец распутывает узел на поясе и спускает штаны Сонхва до колен. Тот почти не сопротивляется — не может пошевелиться. Из головы вылетает всё: молитвы, обеты, наставления духовника — остаётся только нарастающее возбуждение.       Чтобы избавиться от греховных мыслей, Сонхва кусает губы до крови и царапает ногтями мрамор престола. Боль отвлекает, но ненадолго — до того момента, как слышится тихий скрежет стекла о камень. С громким хлопком крышка сосуда открывается и падает на мраморный пол. В воздухе разносится запах елея.       Тело Сонхва дёргается и прогибается в пояснице, когда пальцы незнакомца обхватывают член и покрывают его холодной, липкой субстанцией. Постепенно елей согревается и неприятно стягивает чувствительную кожу. Грязно, мерзко, безбожно… К горлу подкатывает тошнота, в голове только одно желание — снять заживо кожу, чтобы отмыться от греха.       — Господи боже мой, — с трудом подавляя стон, Сонхва шепчет в бреду, — не попусти мне… ммм… грешить пред Тобою и… ах… погибнуть во грехах моих…       — Твой бог — это я! Признай это! — незнакомец ещё несколько раз ритмично двигает рукой и зажимает член у основания. На мгновение капеллу освещает молния, и кажется, что со стены на Сонхва с осуждением смотрит распятый Спаситель.       — Никогда! — надрывный крик тонет в раскате грома. Дрожащие от напряжения пальцы отпускают ткань и судорожно сжимаются. Ногти, впиваясь в кожу, оставляют алеющие следы-полумесяцы.       Незнакомец не прекращает мучения. Слегка царапая кожу, проводит свободной рукой по пояснице и надавливает, вынуждая сильнее прогнуться. Он что-то говорит Сонхва, но тот не слышит: его сознание затуманено, и кажется, что всё это ему только снится. Тело бьётся мелкой дрожью, жар в низу живота становится невыносимым.       Упиваясь зрелищем, незнакомец внезапно убирает руку с члена. Сонхва протяжно мычит и изливается на святой престол. Ослабевший, медленно сжимаясь в комок, он сползает на пол и, обнимая себя, отворачивается от распятия. Прислушивась к отдаляющимся шагам, вздрагивает от захлопывающейся двери и, еле шевеля губами, шепчет:       — Хонджун…