Голодные игры: Блуждающие топи

Мне снилось, как купол арены раскалывается на швы. Треск, похожий на хруст человеческих костей, разносился над черной землей. Люций бежал впереди, весь в грязи, ссадинах, почти на четвереньках. А за ним, по пятам, тянулись тонкие металлические нити. Как живые, с шипением и судорожной дрожью эти нити обвивали его ноги, вертели тело, дергали назад. А потом я увидела – это вовсе не металлические нити. Это были руки погибших трибутов. Серые, тонкие, слишком длинные, они тянулись за живыми, цепляясь за икры, за локти, за волосы. Чьи-то обглоданные пальцы вцепились мне в ладонь с такой силой, что ногти впились в кожу. Я проснулась, когда чья-то рука дернула меня за щиколотку. Вскрикнула и поняла, что лежу не в своей постели. Холодный воздух. Сердце стучит так, будто меня только что вытащили из воды.  Я была на крыше. Сидела, облокотившись на бетонную стену и положив голову на плечо Мирославу.  Ну конечно! Мы встретились здесь с союзниками, чтобы обсудить план действий на Арене. Все сидели в кругу на полу. Видимо, я настолько умаялась, что ненадолго уснула.  Мне стало неловко, и я тут же отстранилась. Медленно выровняв дыхание, я сомкнула веки и закрыла лицо руками. – Как это я так? Прости! Долго я спала? Плечо не затекло?  В ответ Мирослав по-дружески улыбнулся.  – Не переживай, около пятнадцати минут, – он провел рукой по моей влажной от пота спине. – Ты как, отдохнула? – не знаю, понял ли Мирослав, что я не хочу обсуждать свой кошмар, но мысленно я была ему очень благодарна.  – Нормально, – соврала я. Голос дрогнул, и я поежилась от пронизывающего ночного воздуха.  Не говоря ни слова, Мирослав быстро стащил с себя темную толстовку на молнии, оставшись лишь в футболке. – Замерзнешь так. Возьми, – от этого доброго дружеского жеста защипало глаза. Честное слово, я была готова расплакаться. Я хотела отказаться, по привычке, по гордости, по чему-то еще, но руки уже сами тянулись к теплой ткани. – Спасибо. Он улыбнулся коротко, как будто смущался собственной доброты. Мы встретились взглядами с Лесей, на ее улице было то же участливое выражение.  За что таким чудесным людям все это?  «А мне за что?», – спрашивало подсознание.  Сегодня интервью. Завтра – Арена. Эта мысль словно поднималась изнутри горла и перекрывала воздух. – Продолжим? – сухо, но не без сочувствия, прервал Люций нашу безмолвную сцену. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на чужих рукавах толстовки, и он чуть отвел глаза. – Мы не сможем держаться вместе, если нас разведут, на Арене слишком много переменных. – Но шанс есть, – возражала Леся. – Если понимать, куда идти в первый час… – Смотрите, – перебил Люций, – главное нам не погибнуть в первые минуты. На фоне ночных огней столицы лица ребят казались взрослее, чем есть на самом деле. Я и сама ощущала, как быстро мне пришлось повзрослеть за эти несколько дней. Все минувшие события смешались в голове, делаясь похожими на сон. Было просто невыносимо думать, что скоро останется только один. – Мы все можем побежать к северу от Рога и спрятаться, а потом встретиться у источника воды, – Леся говорила шепотом, будто боялась, что сама ночь подслушает нас. – Это если мы поймем, где север, – заметил Люций. Он сидел на корточках, руки сцеплены, взгляд колючий. – Арену каждый раз делают уникальной. Может быть лес, может, скалы или пустошь. Мы не можем опираться на карту, которой нет. – На кого-то одного можем, – тихо сказал Мирослав. – На Алису. Я вздрогнула. – С чего это на меня? Он пожал плечами, но взгляд был серьезный, взрослый. – У тебя самое дальнобойное оружие. Все кинутся к мечам, топорам. А лук обычно лежит чуть дальше, чтобы за ним бежали только отчаянные или быстрые. Достань его, а мы с Люцием побежим за холодным оружием и припасами.  Леся кивнула. – Мне лучше держаться на расстоянии. Я могу спрятаться между первыми деревьями, скалами… чем угодно. И ждать вас. Люций удовлетворенно кивнул: – Именно. Ты ляжешь низко и следишь. Как только увидишь Алису с луком, показываешься. – А мы с Мирославом… – Люций посмотрел на него искоса. – берем оружие, ищем глазами Алису и бежим к ней. Это была странная, абсурдная логика «ориентироваться на меня». И одновременно… правильная. Я видела, как на тренировках другие трибуты поглядывали на Люция, оценивая его рост и силу. Он был заметен. Мирослав тоже крупный. А я – маленькая, рыжая, тонкая. – Значит так, – подытожил Люций. – Когда будет гонг… Он начал чертить на пыльном бетоне схему.  – Алиса бежит первой. Быстро, но не сломя голову, тебе нужно оставаться внимательной. Берет лук и сразу уходит вбок от мясорубки. Не стреляй, пока никто не нападает, нам лишнее внимание не на руку, пока рядом жестокие убийцы. – Мы с Мирославом, – он медленно провел рукой по земле, рисуя линию, – если видим, что Рог превращается в хаос, геройствовать не будем. Берем то, до чего можем дотянуться и валим.  Наступила тишина. Тишина четырех людей, которым завтра, возможно, придется умереть. Или увидеть, как умирают другие. Мне казалось, я слышу, как мое сердце шепчет: «Пожалуйста. Пусть не придется.» – Хороший план, – тихо сказала я. – Если повезет. – Повезет, – уверенно ответил Мирослав и ободряюще улыбнулся. – Мы же не одни. Леся положила ладонь поверх его руки. Я – поверх ее. И после короткого колебания Люций тоже накрыл наши пальцы своей широкой, холодной ладонью. Люций сжал наши ладони: – И сразу уходим от центра. Без глупостей. Кто бы ни орал, ни кидался, ни звал на помощь. Ночной ветер пробежал между нами, и вдруг я ясно увидела: вот мы четверо на стартовых платформах. Жар металла под ступнями. Рвем воздух. И кто-то из нас может не успеть. – План рабочий, – сказала я. – Но знаете… – Что? – спросил Люций. – Мы можем потеряться, – ответила я честно. – В дыму, в тумане, в свалке… – Тогда один ориентир остается прежним, – тихо сказал Люций. – Лук. Если ты нашла его, ты найдешь способ показать себя. Леся кивнула, ее светлые волосы блеснули в свете города: – Мы все будем искать именно тебя. Я снова ощутила слишком много: страх, ответственность, что-то чуть похожее на тепло. Воротник толстовки Мирослава согревал шею, и я вдруг поняла, насколько не хочу, чтобы эти люди исчезли на моих глазах. Я слушала их и кивала, но внутри что-то упрямо сжималось. Они говорили обо мне так, будто я уже побежала, уже схватила лук, уже вывела их за собой из хаоса. Но что, если я споткнусь? Если руки дрогнут? Если что-то пойдет не так?  Я прогнала эту мысль так же резко, как она пришла. На сомнения не было времени. Завтра они будут стоить жизни. Тишина упала на крышу, как тяжелое мокрое одеяло. Где-то внизу гудел спящий город, и этот гул казался ревом Арены, как будто она уже звала нас по именам. Мы договорились о том, что даст шанс. Даже не гарантию, а шанс – то немногое, что нам разрешено иметь. Люций положил ладонь мне на плечо твердой уверенной хваткой: – Тогда доживем до рассвета, – сказал он. – А завтра… уже другое дело. Мы разошлись почти молча. Ночь сделала свое дело: слова закончились, осталась только тяжесть договоренностей. Я возвращалась в апартаменты с ощущением, будто оставила часть себя там, на крыше, под холодным небом. Толстовка Мирослава все еще хранила чужое тепло, и это странным образом успокаивало.

***

К утру страх не ушел, но стал другим: собранным, плотным, как узел под ребрами. Интервью лишь делало томительное ожидание Арены громче.  Интервью – наш последний шанс понравиться Столице, спонсорам и тем, кто будет делать ставки. Вероника ждала в гостиной, но ее обычная строгость куда-то исчезла. Она сидела на краю стола, склонив голову, и пальцами барабанила по колену. Ее суровая маска будто начинала давать трещину. С каждым днем эта женщина становилась прозрачнее: видны были напряженные скулы, дрожащие руки, человеческая тревога. – Ну что, звезды мои, – сказала она, когда мы вошли. – Пора репетировать. – Ты нервничаешь, – заметил Люций. – Я? – Вероника дернулась. – С чего бы? Вы просто… – она осеклась. – Просто мне не хочется, чтобы вы выставили себя идиотами. Только и всего.  Но в ее голосе была нежность, которую она не успела спрятать. – Садитесь. Начнем. Она стала изображать Ивана Ураганта: преувеличенно улыбалась, растягивала гласные, наигранно разводила руками. – Ааааалисия Оболенская, наша Царевна из Первого! – пропела она. – Как вам столица? Как вам быть такой… – Вероника театрально хлопнула ресницами – …блистательной? Я прыснула со смеху. Люций тоже не удержался. – Не смейтесь! – но сама уже улыбалась. – Вы должны отвечать честно, уверенно и… – она ткнула в меня пальцем – …загадочно. Да, именно так. Для зрителей ты – загадка, драгоценный камень, который не дают потрогать руками. – А я? – спросил Люций. – А ты… – Вероника посмотрела на него и неожиданно мягко улыбнулась. – Ты ее опора. Спокойный, сдержанный, но с внутренней силой. Не шути слишком много и не пытайся быть милым. Люций фыркнул. – Постараюсь.  Я чувствовала, что для моей роли мне не хватает уверенности. В обычной жизни я не такая холодная и совсем не загадочная.  Репетиция шла долго. Вероника таскала нас по комнате, заставляла садиться, вставать, снова садиться, держать спины ровно, поднимать подбородок. Когда Люций попытался изобразить свою «несокрушимость», она закричала: – Нет! Это не несокрушимость, это запор! Лицо попроще.  Мы много смеялись, и впервые за эти дни смех не отдавался истерикой. Вероника ходила от стены к стене, периодически потирая виски. Приглядевшись, я заметила, что она выглядела так, будто спала два часа: волосы собраны слишком небрежно, стрелки неровные, жесты, как всегда, резкие, но… неточные. – А что я должна говорить, если он спросит, боюсь ли я арены? – наконец произнесла я вопрос, который меня действительно тревожил.  Вероника поджала губы буквально на долю секунды. Ее взгляд соскользнул на мои пальцы, они дрожали. – Скажи так: «Страх – роскошь, которую мы не можем себе позволить». И все. Пусть публика сама дорисует тебе крылья. Затем повернулась к Люцию: – А ты… – она вздохнула, будто собиралась ругаться, но затем махнула рукой. – Ты упрямый, вспыльчивый, честный – и это видно. Так что не играй из себя каменного героя. Просто будь ей опорой. Помни: ты – воевода, ее ярость и ее щит. – А если Урагант начнет издеваться? – нахмурился Люций. Вероника хмыкнула. – Тогда отвечай так, будто ты уже выиграл, и тебе не нужно его одобрение. Мара фальшиво загремела стаканами в углу, чтобы скрыть улыбку. Я не удержалась и хмыкнула. Вероника закатила глаза, но уголок губ дрогнул: – Ладно, покажите мне вашу химию. Только живую. Не вот это ваше «я с тобой, ты со мной», которое мы наблюдали утром. Пока Вероника говорила, Люций сначала стоял у стены, скрестив руки. Потом, почти незаметно, сделал шаг вперед. Еще один. Он оказался рядом, так близко, что я почувствовала тепло его плеча. Вероника продолжила:  – Давайте, Иван спрашивает: «Как вам вместе тренироваться?» Алисия отвечает первой. Я сделала вдох, чуть выпрямилась и произнесла ровным уверенным голосом: – Мы – команда. Когда мы рядом, нас невозможно сломить, – когда я отвечала на вопрос, Люций слегка наклонился ко мне, словно закрывая от воображаемого удара. И только тогда я поняла: он уже репетирует защиту. – Банально, но ладно, – Вероника кивнула. – Люций? Он повернулся ко мне, взгляд стал мягче, чем позволял образ: — Если кто-то захочет подойти к ней слишком близко – сначала будет иметь дело со мной.   – Ох, ну все, – Мара прыснула со смеху. – Да вы уже как пожилые супруги, которые... – Тихо, – отмахнулась Вероника, и смех смолк. – Но это неплохо. Вызывать эмоции ваша главная задача на сегодня. Покажите публике историю.  Она замолчала. А потом тихо добавила, почти не глядя на нас: — И я хочу, чтобы эту историю помнили. Чтобы вас… помнили. Несколько секунд никто не двигался. Вероника повернулась к окну, будто стыдясь собственной мягкости: — Так. Хватит сентиментов.