Голодные игры: Блуждающие топи

Бригада стилистов ворвалась в комнату, как фейерверк: запахи лака, ленты, коробки, ткани, блестки. Меня усадили на высокий стул. Главная стилистка, худая женщина по имени Рагнальда, осмотрела меня с выражением: «из сырья, конечно, сложновато, но что-нибудь слепим». – Прекрасно. Я люблю исторические реконструкции с элементами угрозы. Рагнальда напоминала смерть, как ее изображают на картинках: высокая, сухая, с впавшими скулами. Ей наверняка было далеко за пятьдесят, но с кучей подтяжек лица этого было не видно. Она носила винтажное платье и бордовый берет. На лице был яркий макияж, как у бывшей актрисы или танцовщицы. Может, так оно и было.  Мой костюм был как дыхание старой русской волшебной сказки, только сделанной руками столичных кутюрье: платье из тяжелого бордового бархата, корсет, обтянутый тканью, напоминающей старинные кирасы, кисти украшали золотые наручи. Сзади ткань переходила в длинный шлейф, будто тень власти, которая тянется за мной сквозь поколения. Волосы собрали в высокий хвост, а несколько золотых нитей вплели в пряди.  И главное – золотой воротник. Он лежал на столе, как свернутый кокон: полукруглый, широкий. Сколько бы я ни смотрела на него, он казался живым. – Я назвала его Веер Солнца, – сказала Рагнальда. – Он откроется, когда ты поднимешь руку вот так… – она показала жест, – и вспышка прокатится по твоей коже. – Вспышка? – переспросила я. Стилистка улыбнулась глазами: – Золотые линии. Как древние руны, след силы. Будто ты несешь в себе целую эпоху. У меня перехватило дыхание. – Восхитительно, – зашептала Мара, стоящая рядом, и прикрыла рот рукой.    Люций вышел из другой половины комнаты, и даже я на секунду потеряла дар речи. Он был в темно-золотом жилете с металлическим блеском, черной рубахе с красными вставками и длинном плаще, подбитом бархатом. На вороте красовалась золотая застежка, похожая на клык.  Но главное – шрам. Тонкая золотая линия шла от виска по щеке к подбородку. Когда он сжал кулак, линия вспыхнула, будто короткая искра пробежала по его коже. – Эффект до мурашек, – Мара, казалось, сейчас лопнет от восторга. – На публике сработает красиво. Мы переглянулись. Он выглядел… защитником. Моим. Мара рассыпалась в комплиментах, и Рагнальда, некоторое время поиграв в смущение, с удовольствием их принимала. Мы же с Люцием топтались на одном месте. Вот он, последний час перед интервью. Самое время поблагодарить Веронику, прошедшую с нами весь этот путь. Я была невыразимо благодарна ей за весь тот успех, которого нам удалось добиться. Но ноги будто не слушались.  Вероника стояла у стены, делая вид, что смотрит в планшет, но весь ее вид выдавал напряжение.  И я решилась: – Вероника… – Не надо, – сказала она, не поднимая глаз. – Просто выйдите на сцену и… живите. Хоть сегодня, хоть час. Она подняла голову: – И, черт, я правда вами горжусь. Это были самые человеческие слова, которые она говорила за все время. Пришло время спускаться. Рагнальда аккуратно закрепила на мне воротник и, придерживая за талию, подвела к Люцию.  Когда мы встали рядом, картинка получилась сильной, почти пугающей. Да, мы определенно производили впечатление.  Мара всплеснула руками, глядя на меня с восхищением: – Алиса, надо же! Ты выглядишь как царица! Люций, мой мальчик, ты невероятный!  – Потрясающе, – тихо сказала Вероника и улыбнулась. Улыбнулась так, как никогда раньше.  На выходе из здания Тренировочного центра нас ждал черный лимузин, а вокруг, сдерживаемая миротворцами, пыталась прорваться безумная толпа столичных.  Они выкрикивали наши с Люцием имена, старались дотянуться до нас, но тщетно.  Я потянулась было, чтобы взять из рук милой старушки белую розу, но Вероника грозно сказала:  – Это запрещено.  И я лишь виновато улыбнулась.  Как только дверь захлопнулась, Вероника яростно бросила:  – И что это было? Не забывайся. Ты – царевна. Все они – твои подданные, они и взгляда твоего не стоят.  – Я поняла, прости, – я виновато опустила голову.  – Не переживай, – голос Вероники прозвучал мягче, – просто держи это в голове.  Мы ехали совсем не долго и остановились около исторического здания светло-желтого цвета.  – Интервью проходят в Михайловском театре, – пояснила Вероника. 

***

За кулисами стоял шум: все нервно перешептывались. Запах духов и пудры щекотал нос. Трибуты выстроились в очередь, и мы с Люцием стояли впереди. Я вдыхала и выдыхала медленно, как учила Вероника.  Свет со сцены пробивался между тяжелыми бархатными занавесями, вырезая на полу золотые полосы. Там, по ту сторону, уже ревела толпа. Кто-то из трибутов нервно смеялся, кто-то теребил манжеты. У одной девчонки из дальнего дистрикта дрожали колени так сильно, что она присела прямо на ящик с реквизитом и уставилась в пол, словно надеялась в нем раствориться. Кажется, Дарина из Девятого, но я не была уверена.  Золотой воротник лежал на плечах холодным весом, напоминая о себе при каждом движении. Он был красивым, пугающим, но ужасно неудобным. Я боялась как-то неправильно повернуться, чтобы он не упал. Люций стоял рядом, чуть впереди меня, будто по умолчанию закрывая собой. Его плечо иногда касалось моего рукава, и каждый раз это возвращало меня в тело, в реальность. Шрам на его щеке тускло светился, реагируя на свет со сцены, и я поймала себя на том, что слежу за этим отблеском, как за маяком. – Не смотри на зал, – тихо сказал он, почти не шевеля губами. – Пусть они смотрят на тебя. – Как ты? – спросила я так же тихо. – Как перед дракой, – ответил он. – Только тут нельзя ударить первым. Я почти улыбнулась. Позади раздался знакомый голос, высокий и наглый: – Ну надо же… Царевна и ее верный пес. Я обернулась. Станислава стояла, опершись на колонну, скрестив руки. Ее наряд был вызывающе простым, но дорогим, будто она нарочно подчеркивала: мне не нужно золото, чтобы быть опасной. Она обращалась к Богдану. Впрочем, выражение его лица было все таким же равнодушным.  – Надеюсь, она не споткнется о собственный шлейф, – продолжила она, скользя взглядом по моему воротнику. – Было бы крайне неловко.  Во мне что-то дернулось, но наружу я выпустила лишь спокойствие. Как бы ни хотелось ответить колкостью, я сдержалась.  – Она специально тебя провоцирует, – Люций взял меня за руку. Я дрогнула, но позволила. Что ж, у Станиславы получилось – я действительно начинала выходить из себя.  – Ее съедает зависть, – сквозь зубы произнесла я. – На ее месте мне бы тоже было неприятно. Она всю жизнь готовилась к Играм, а тут мы забираем все внимание.  – Не надо ее оправдывать. Просто идиотка.  Я всегда старалась войти в положение человека, объяснить его действия логически, ведь у всего должна быть причина.  Заметив, что ее колкости не вызывают у меня реакции, Станислава нахмурилась и отвернулась.  Но неприятный осадок остался. Конечно, именно этого она и добивалась. Чтобы я потеряла концентрацию.  Хрен ей! Не выйдет! Я еще больше захотела доказать всем, чего стою.  Я не одна. У меня есть союзники. И эта мысль успокаивала.  Чуть в стороне я заметила Мирослава и Лесю. Они стояли близко, почти соприкасаясь плечами, и переговаривались шепотом. Мирослав что-то быстро объяснял, рисуя пальцем в воздухе воображаемые линии, а Леся кивала, сосредоточенная. Я поймала ее взгляд. Она незаметно подняла большой палец: «Удачи!».  Где-то впереди загорелся красный индикатор. Ассистент сцены прошел вдоль очереди: – Приготовились. Первый дистрикт – на выход. Толпа взревела громче, будто почуяла добычу. Я закрыла глаза на секунду. Не Арена. Еще нет. Это только сцена. Это только шоу.  Когда я их открыла, Люций уже протягивал руку. На этот раз не для публики, не напоказ. Просто чтобы я знала: если шаг будет слишком резким, он рядом. Занавес дрогнул. – Алисия Оболенская, – объявил голос ведущего. И я шагнула вперед. Свет ударил в глаза. Зал взорвался. Мое сердце пропустила удар. В этот миг все мысли будто испарились. Я застыла, внимательно разглядывая зал.  Урагант улыбнулся так, будто уже знал тайну, которую она еще не озвучила. – Вот это да… – сказал он. – У нас сегодня гостья, от которой у меня уже мурашки. У вас, наверное, тоже. Толпа взревела. – Алисия, иди же сюда!  Я сделала шаг. Второй.  Зрители выкрикивали мое имя.  Иван Урагант крепко сжал мою руку, и его легкость и уверенность будто передалась мне. Я по-новому взглянула на зал, и помахала им, как царевна, приветствующая подданных. Воротник тотчас вспыхнул мягким золотым свечением. Публика сошла с ума. Некоторые повскакивали и зааплодировали с новой силой!  – Вау, вау, вау! – Иван только подогревал всеобщее восхищение. – Вы выглядите… – он сделал паузу, глядя на раскрывшийся воротник, – солнцеподобно. С такой, как вы лучше договариваться, а не спорить.  – Это мудрое замечание, – я сложила руки, и блеск пропал.  Урагант попытался вывести меня из равновесия несколькими шуточными вопросами, но я держала паузы, отвечала коротко, уверенно, словно не интервью давала, а принимала делегацию в своем дворце. Все, как учила Вероника.  – Скажите мне, Алисия, – его голос стал чуть тише, интимнее, словно мы заговорщики. – Там, на арене, вам предстоит сражаться с теми, кого вы видите здесь. Вы смотрели им в глаза? Чувствуете ли вы себя… готовой? Пауза. Не та, что для эффекта. Та, что нужна, чтобы собрать слова, которые не будут ложью, но и не станут криком сердца: – Я смотрела, – сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – И видела не только противников. Видела детей, которые хотят домой. Как и я. Готовность – это не про отсутствие страха, Иван. Это про то, чтобы идти, даже когда страшно. В зале на секунду стихло. Потом гул одобрения. Глухой, не истеричный, как раньше.  – Мудро. Очень мудро для ваших лет, – кивнул Урагант, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. – А как насчет вашего… спутника? Люция. Вместе вы создали на Параде незабываемый образ. Это была стратегия? Или нечто большее? Вот он. Вопрос. Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.  – Стратегия? – я сделала небольшую паузу, давая этому вопросу повиснуть. – Образ – это только оболочка. Под ней должна быть суть, иначе он треснет в первую же минуту. Мы… понимаем друг друга. Он знает, что я не сломаюсь. Я знаю, что он не подведет. В нашем положении это дороже любой стратегии. – Так это союз? – настаивал Урагант, придвигаясь ближе.  – Это шанс, – поправила я его. – Шанс помнить, за что мы вообще боремся. Не просто за жизнь. А за жизнь, в которой есть место… ну, скажем, чести. Я сама удивилась этому слову. Оно непроизвольно вырвалось.  «Честь» Какое пафосное, вычурное слово для мира, где тебе предстоит завтра, возможно, убивать. Но оно повисло в воздухе, и от него вдруг стало легче дышать. – Вы говорите как настоящий лидер, – заметил Урагант. – Не боитесь ли вы, что эта ваша… честь, сделает вас уязвимой? Ведь на Арене выживают не самые честные. Вот тут я не смогла сдержать короткий, сухой звук, что-то между смешком и выдохом. – Вы думаете, хитрость и жестокость – это признак силы? – спросила я, и в голосе невольно прозвучали нотки той самой Вероникиной колкости. – По-моему, это признак страха. Страха проиграть в честной игре. Я… мы… – я поправилась, кивнув в сторону кулис, где стоял Люций, – мы свой страх уже признали. И теперь он работает на нас, а не против!  Это была чистая импровизация. Ни Вероника, ни репетиции не готовили меня к таким словам. Но они шли из самого нутра, из той самой ямы после кошмара, из тишины на крыше, из тепла чужой толстовки. И, кажется, попали в цель. Урагант замер, оценивая. Публика затихла, завороженная моими словами.  – Последний вопрос, Алисия, и он, пожалуй, самый важный, – он скорчил серьезную гримасу. – Что вы скажете тем, с кем вы столкнетесь завтра на Арене? Вашим… соперницам и соперникам.  Я закрыла глаза. На секунду. Перед внутренним взором пронеслись лица: Станислава с ее ядовитой усмешкой, Казбек с каменным взглядом, от которого все внутри леденеет, искренность и доброта Леси и Мирослава, испуганная Дарина на ящике.  А, когда открыла – посмотрела не на Ураганта, а прямо в камеры: – Я скажу им… что вижу их, – произнесла я тихо, но так, чтобы каждый звук был четок. – Вижу не номера дистриктов, не «профи» или «жертв». Я вижу людей, которые хотят жить. И это… это делает завтрашний день невыносимым. Но это же – единственное, что может его оправдать. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Урагант потерял дар речи на пару секунд. Потом он медленно, почти с почтением, кивнул. – Алисия Оболенская. Запомните это имя! – он обратился к залу. – Давайте же проводим нашу царевну такими же оглушительными аплодисментами! Гром хлынул, но это был уже не безумный рев. Я встала, воротник на моих плечах вспыхнул в последний раз долгим, теплым свечением, будто закат. Я шла со сцены, чувствуя, как дрожат колени, но спина оставалась прямой. За кулисами, в полумраке, меня ждал Люций. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперед, оказавшись между мной и ослепляющим светом софитов, и коротко, почти невесомо обнял.  «Ты справилась», – говорило это прикосновение.  Но несмотря на «успех», я чувствовала себя опустошенной. Будто я вывернула душу наизнанку перед тысячами глаз и сейчас осталась ни с чем. Мне хотелось плакать. Далеко не в первый раз за все это время.  Гул зала донесся, когда на сцену вышел Люций, и на не сгибающихся ногах я прошла к концу очереди. Там стоял небольшой телевизор, где можно было наблюдать происходящее на сцене.  Люций держался уверенно, с достоинством. На экране он стоял прямо, плечи расправлены. Но я видела то, чего не видели другие: как он хмурит брови, нервно стучит пальцами по креслу. Люций ответил на первый вопрос коротко, даже грубовато. Зал притих, словно его ударили этим простым, неприкрытым «да, я работал, нет, мне не жаль». Я вздрогнула, когда чья-то рука коснулась моей спины.  – Это я, – улыбнулся Мирослав. Еще секунду назад я будто находилась в беспамятстве, но его присутствие мгновенно вернуло меня в сознание. – Пойдем, – он поманил меня в пространство за задником. Оно тоже напоминало кулису, но помимо оборудования, тут никого и ничего не было.  Мирослав, хоть мы и были знакомы совсем недолго, понимал меня, как никто другой.  Мы прислонились к стене. Со сцены доносился приглушенный голос Люция. – …руки, которые могут что-то сделать… – Тяжело? — спросил Мирослав, не глядя на меня. Я кивнула, потом, поняв, что в полутьме он не видит, выдавила: – Пусто. Будто все выскребли. Я говорила правильные вещи, а теперь… теперь просто стыдно. Словно я использовала что-то настоящее: наш страх, нашу попытку быть людьми и скормила этим тупицам.  Голос сломался. Я стиснула зубы. – Они ведь никогда не поймут. Это никогда не закончится! – именно здесь, сейчас и с ним наедине я позволила себе расплакаться. Всхлипы мои были беззвучными, а горячие слезы капали на бархат без остановки. Мне был необходим этот момент слабости, когда эмоции на пределе и их нужно выпустить.  Мирослав только молча обнял меня.  От него пахло чем-то теплым и успокаивающим, но я не понимала, чем именно.  – Знаешь, что самое страшное? – сказал Мирослав, прислонившись своим лбом к моему. Его лицо в отсветах экрана казалось вырезанным из того же темного дерева, что и стены вокруг. – Что они как раз поймут. Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе.  – Они поймут ровно настолько, чтобы им стало интересно. Чтобы захотелось посмотреть, что будет дальше. Как ты будешь держаться, как Люций будет держаться. Как мы все... – он махнул рукой, словно отгоняя мошкару, – будем пытаться остаться людьми. Им это будет казаться экзотикой. Он говорил тихо, без злости. Он не пытался меня изменить или спасти. Он просто видел. Видел ту же самую пропасть, и вместо того, чтобы притворяться, что ее нет, или совать мне веревку из пустых надежд – он просто сел рядом на краю и сказал: «Да, глубокая. И дна не видно. И лететь страшно». Именно эта невербальная, абсолютная честность в признании кошмара и рождала доверие.  Он был тем, кто не врал, когда мир вокруг состоял из одной большой, блестящей лжи. Я всхлипнула, выжимая из себя все, что копилось неделями: леденящий ужас Жатвы, липкую маску уверенности на интервью, ненависть к этому золоту на себе, к своему страху, к своей беспомощности. Слезы текли горячими ручьями, смешиваясь с пудрой, оставляя темные пятна от туши. Его рука чуть приподнялась и на секунду, тяжело и неловко, легла мне на затылок. Так я и сидела, прислонившись к нему, а он поглаживал мои волосы.  Я дрожала, и тишина вокруг была густой, как смола. – Я не могу, – выдохнула я, голос разорвался на хрип и шепот. – Я не выдержу. Завтра… Я все испорчу. Я сломаюсь там, на их глазах. – Ну и что, – сказал он тихо, глядя куда-то поверх моей головы. – Сломаешься. Потом так же соберешься. У нас в лесу деревья ломает буря: одни падают и гниют, другие выживают, и на месте слома потом вырастают еще крепче и сильнее прежнего. Я отстранилась, вытирая лицо ладонями. Стыдно не было. – Прости, – прохрипела я. – Не за что, – ответил он просто. И в этих бытовых словах была такая человеческая, земная нормальность, что я чуть не рассмеялась сквозь сопли. Или чуть снова не заплакала. Не поняла. Я шла за ним назад за кулисы, глядя на его спину. Только что он не стал меня утешать. Не сказал «все будет хорошо». Он... признал ужас. Признал его полностью. И я была ему за это благодарна. Снова.  Люций шагнул за кулисы, где я уже его поджидала. Он стоял секунду, давая глазам привыкнуть. Дышал ртом, глубоко, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы справились.  Я старалась анализировать соперников, но мысли постоянно меняли направление. Стоя в полутьме за кулисами, я ловила обрывки чужих выступлений.  Станислава, как и ожидалось, продемонстрировала холодный перфекционизм. Ее речь была отточенной, как клинок, каждое слово – удар в цель. Арина и Александр из Шестого держались друг за друга, как близнецы. Не в романтическом смысле – просто потому, что больше не за кого. На сложных вопросах Арина глядела за кулисы, будто напарник мог ей подсказать. Они говорили похожие вещи, были одеты практически одинаково и оба, до смерти напуганные, смотрели на толпу, как на стаю волков. Арина постоянно теребила тугую каштановую косичку.  Беляна из Десятого, когда смеялась, прикрывала рот ладонью, и на тыльной стороне этой ладони были тонкие, белые шрамы – то ли от шиповника, то ли от проволоки. Она, наверное, в детстве залезала в чужой сад за яблоками. Простое, глупое детское преступление. А теперь она здесь.  Но больше всех выбили из колеи Ян и Елена из Третьего.  Два бледных, исхудавших подростка в слишком больших, светящихся костюмах. Ян, когда волновался, начинал быстро-быстро потирать указательным пальцем подушечку большого, будто пытался стереть невидимую грязь. Он говорил о сопротивлении материалов, а сам смотрел куда-то поверх голов, и в его взгляде была не гордость гения, а усталость.  Лена же не смотрела в зал вообще. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и шептала что-то, будто повторяя про себя формулу. Ее губы чуть двигались.  Они умны, точно. Не стоит списывать их со счетов раньше времени. Все это не позволяло мне забыть, что все они – люди. Наверное, не замечая этого факта, мне бы жилось проще. Вряд-ли «профи» задумываются о подобном перед тем, как кого-то заколоть.  Надеюсь, мне не предоставится шанса узнать это.  Я должна выжить! Но какой ценой?