Голодные игры: Блуждающие топи

По окончании Интервью, первой к нам бросилась Мара.  Она буквально влетела за кулисы, схватилась за грудь и выдохнула так, будто только что пробежала марафон. – Ох ты ж… – выдохнула она, – да вы что со мной делаете?! Я сейчас инфаркт получу раньше, чем Арена начнется! Она схватила Люция за плечи, чуть встряхнула, будто проверяя, настоящий ли. – Ты видел зал? Видел?! Вероника стояла чуть поодаль. Не хлопала, не суетилась. В ее лице было то редкое выражение, когда контроль уже не нужен, потому что все сработало. – Хорошо, – сказала она наконец. – Очень хорошо.  Коротко, но это «хорошо» весило больше любых похвал. Из-за занавеса показалась Рагнальда. До этого она сидела в первом ряду, закинув ногу на ногу, с видом скучающего божества моды. Теперь же ее сухие губы растянулись в самодовольной улыбке. – Ну что ж, – протянула она, разглядывая нас, как удачную композицию. – Я редко ошибаюсь, но сегодня особенно довольна собой!  Мара уже суетилась рядом, протягивая воду, салфетки, что-то бормоча себе под нос: – Так, Алиса – пить, Люций – дышать, никто ни с кем не ссорится, все живы… Я поймала себя на странной мысли: вот сейчас, в этом узком пространстве за сценой, среди проводов и тяжелых занавесей, мы выглядели почти как обычная команда, которая только что сделала что-то важное и выстояла. Но это ощущение длилось недолго. Где-то там, за стенами театра, ждала Арена.

***

Когда все закончилось, мы почти не разговаривали. Не потому, что не было слов – наоборот. Их было слишком много, а мы слишком устали.  Золото с меня сняли быстро. Воротник исчез в черном футляре, словно его никогда и не существовало. Без него плечи сразу стали легче, но внутри – тяжелее. Будто вместе с украшением убрали и часть той уверенности, которую оно давало. В апартаментах было тихо. Пугающе тихо. Мара что-то суетилась, но даже ее движения стали осторожными, словно она боялась потревожить воздух.  Вероника проверила расписание, кивнула сама себе и вдруг сказала: – Спите. Сколько сможете. И это прозвучало почти как приказ… и как забота одновременно. Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Сон не шел. Перед глазами снова вставали лица. На этот раз те, кого я видела за кулисами. Я повернулась на бок и сжала пальцы в кулак. Завтра больше не будет слов.  Завтра не будет образов.  Завтра останется только то, что мы из себя представляем на самом деле. И я впервые подумала не о том, как выжить. А о том, кем я стану, если выживу. Ночь легла на апартаменты плотным, липким слоем: без снов, без тьмы, без забвения.  Я лежала, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что считаю трещинки, как когда-то в детстве, когда не могла уснуть из-за грозы. Только теперь гроза была внутри. В соседней комнате кто-то тихо прошел. Шаги осторожные, почти виноватые. Потом шорох ткани, приглушенный вздох. Я узнала этот звук раньше, чем увидела силуэт в дверном проеме. Люций остановился, будто сомневался, можно ли заходить. Я повернула голову. – Ты тоже не спишь? – спросила тихо. Он качнул головой и вошел, не включая свет. Сел на край кресла, оперся локтями о колени. В темноте его лицо казалось резче, старше. – Закрываю глаза – и вижу зал, – сказал он. – Как они смотрят. Как ждут. Я сглотнула. – Как будто это уже Арена. – Хуже, – хмыкнул он. – Там хотя бы понятно, чего они хотят.  Наступила пауза.  – Ты была… сильной сегодня, – сказал он наконец.  – А я чувствовала себя пустой, – призналась я. – Словно меня вывернули, а потом аккуратно поставили обратно. Люций чуть сжал пальцы: – Значит, ты еще живая. Я усмехнулась: – Забавный критерий. Он поднял на меня взгляд: – Самый важный. – Ты правда думаешь… – я запнулась. – Что после этого можно остаться собой? Люций не ответил сразу. – Я думаю, – сказал он медленно, – что мы все изменимся. Вопрос только в том, насколько и зачем. Он поднялся. – Я не знаю, кем стану, если выживу. Но знаю одно: я не собираюсь превращаться в того, кто перестанет видеть людей. Он посмотрел на меня так прямо, что у меня перехватило дыхание. – И тебе не дам. Он ушел тихо, как пришел. А я еще долго сидела, вцепившись пальцами в край простыни. Под утро я все-таки задремала. Нас разбудили на рассвете.  Мара уже была на ногах. Она старалась улыбаться, но глаза выдавали тревогу. Наверняка, и она не сомкнула глаз.  – Доброе утро, – сказала она слишком бодро. – Ну… насколько оно может быть добрым. Вероника стояла у окна. – Сегодня, – сказала она, – вы забудете про камеры, вы будете принимать решения, от которых зависит не впечатление, а жизнь. Я кивнула: – Знаю. Она смотрела внимательно, долго. А потом неожиданно коснулась моего запястья, быстро, почти незаметно. – Что бы ни случилось, – сказала она тихо, – не позволяй им решить за тебя, кем ты станешь.  Эти слова остались со мной. Когда мы выходили из апартаментов, я поймала свое отражение в зеркале. Без золота, без света софитов. Просто девочка с рыжими волосами и усталым взглядом. Но в этом взгляде было что-то новое. И я вдруг поняла: выжить – это не цель. Цель – не потерять себя.