порядок цвета/между приступами

«Есть люди, за которых держишься так, будто тормозов больше нет.»

Ночь в клубе шла тяжёлой водой: бас катил длинными, вязкими волнами, стекло дрожало на едва заметной частоте, как грудная клетка перед кашлем. За стеной гудели голоса, сродни морю в шторм — не слова, а общий напор звука. В кабинете было полутемно: настольная лампа стояла повернутой к стене, и свет от неё расползался мягким овальным пятном, вырезая из тьмы стол, край сейфа и стопку папок. На столешнице— ровные столбцы цифр, распечатки с отчётами, карточки закупок, мятый чек, подперевший клавиатуру, и тёмная кожаная папка с жирной заломиной на корешке. В углу тихо мигал квадрик камер — четыре серых прямоугольника с дробным снегом в тени, и на каждом иногда вспыхивали лезвиями неон и белки глаз. Хосок сидел, откинувшись не столько в кресле, сколько внутрь себя; щелкал калькулятором, стягивал на костяшках резинку, снова щелкал. В комнате пахло бумагой, спиртом из аптечки, нагретым пластиком и тем сладковатым следом, который приносят с собой чужие духи и оставляют навсегда в тканях. Постучали два раза — коротко, с паузой. Хосок поднял голову так, словно звук — это ещё одна строка в отчёте, требующая проверки. Дверь отворилась без скрипа, как у двери, которую часто открывают осторожные люди. Вошёл Тэхен: невысокий, ленивый на виду, в пальцах — два низких стакана, янтарь в них шевельнулся, когда он прикрыл дверь пяткой. Свет от лампы задел ему скулу, на секунду вытащив из полумрака усталую складку под глазом. Он прошёл медленно, без суеты, как будто умел двигаться мимо шума, не задевая его, поставил один стакан на край стола и второй оставил у пальцев. — Нет, — сказал Хосок, даже не посмотрев на стекло. Голос у него лёгкий, бархатный, но слово отрезало ровно, как нож по мягкому хлебу. Тэхен улыбнулся коротко — не для того, чтобы понравиться, а как человек, который и так знает ответ. Сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу, положил ладонь на подлокотник и первым делом потянулся к рамке у края стола. Повернул её к себе. В стекле зашевелились огни монитора, и поверх их двоих — два мальчишки на траве: белая рубашка, слишком тонкая кожа, чёрные волосы у одного; красные шорты, зелёная майка и улыбка во всё лицо у другого. Тэхен посмотрел чуть дольше, чем нужно, сделал глоток — лёд звякнул, как колечко о керамику, — и поставил стакан на папку с накладными. — А я думаю да, — произнёс он тихо, будто соглашаясь не с предложением, а с фактом, который уже случился. Бас за стеной качнулся на секунду, как лодка на длинной волне. Лампочка над столом едва заметно дрогнула. Хосок на это движение света отреагировал привычно: ладонью сдвинул стакан подальше от краёв, ровно выпрямил пачку чеков, как будто прямые линии удерживают мир от расползания. Взгляд его на секунду задержался на рамке — не там, где лица, — на треснутом углу стекла, подбитом прозрачным скотчем. Он дотронулся до скола пальцем, как до шрама, и убрал руку. — Рабочая ночь, Тэ, — сказал он после паузы, мягко, но так, что в этом мягком слышалась стойкость. — Я не пью в рабочие ночи. Тэхен пожал плечом, будто соглашается с правилом и одновременно кладёт рядом исключение. — А это не для того, чтобы пить, — ответил он, спокойно переводя взгляд с рамки на Хосока. — Это чтобы поставить на стол правильный предмет. Иногда предметы помогают разговаривать. Он снова коснулся рамки — большим пальцем по ребру, чуть-чуть. Янтарь в стакане тихо ударился о стекло. На мониторах в углу по очереди пробежали вспышки — бар, сцена, лестница, коридор. Тэхен бросил туда взгляд боковым зрением, как музыкант, улавливающий темп, и вернул его обратно. — Ты скажешь «нет», — продолжил он без напора. — Но в коридоре только что парень упал от кулака, и его уже подняли. А другой — сидит с открытым письмом и думает, как не умереть от честности на белом листе. А третий — всё ещё ходит в этот клуб, хотя каждый раз обещает себе не смотреть туда, где свет вынимает у него дыхание. Здесь слишком много «нет», Хосок. Для одного вечера. Для одного человека. Хосок выслушал, как слушают чужой трек на тестовой акустике: в пол-уха, но с точностью куска, который всё равно придётся править. Он снял резинку с запястья, щёлкнул ей ещё раз и положил рядом с калькулятором. На мгновение дал себе роскошь не отвечать. В тишине кабинета, из которой выжимался бас, лёгкие тёплые звуки — дыхание, шорох бумаги — звучали как музыка, к которой никто не писал партитуру. — Ты пришёл не для виски, — сказал он наконец. — И не для того, чтобы смотреть на моё прошлое в рамке. Говори. Тэхен улыбнулся уголком губ, коротко, почти по-волчьи — не флирт, а признание попадания в цель. Он наклонился чуть ближе, опершись локтем о стол, и оставил на полированной древесине крошечный тёплый след. — Говорю, — согласился он. — Юнги — как лампочка в этом кабинете: если повернуть не тем боком, она мигает, если правильно — даёт ровный свет. Ты умеешь поворачивать правильно. Сегодня он рычит на тишину и кусает воздух. И — да — мальчик с белыми волосами всё ещё думает, что своим пальцем сломал мир. Это не так. Но если ты не позовёшь его — он наденет вину как одежду. А в такой одежде холодно даже в июле. Он сделал второй глоток — маленький, чтобы не тратить голос на жгучее, — и снова посмотрел на рамку: теперь не на мальчишек, а на траву вокруг них — блеклую бумажную зелень, похожую на старую краску на стенах коридора. Бас снизу перелистнулся, за кадром кто-то засвистел, и свист быстро, без сцены, погас. — Я не собираюсь разводить терапию в подсобке, — медленно ответил Хосок. — Здесь у меня клуб, а не исповедальня. А ты приносишь в кабинет виски и чужие глаза. Тэхен кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Я приношу тебе выбор, — сказал он. — Либо ты держишь всех на расстоянии и все остается как прежде. Либо ты открываешь дверь ровно настолько, чтобы одному стало легче дышать, а другому — перестать бояться собственного касания. Хосок сжался в кресле так, будто мог сжать в руках весь мир и сломать его на две половины — только ради того, чтобы в одной остался Юнги. Он смотрел на Тэхена глазами, в которых не было шутки и не было усталости — только опасность, собранная в одну холодную точку. — Тэ, — сказал он тихо, и голос дрогнул так, что Тэхен услышал в нём не слово, а заказ кнопки тревоги, — главное правило — «моно и реагенты не должны встречаться». Слова прозвучали как приговор и как инструкция одновременно; Хосок проговорил их ровно, чтобы закрепить их в пространстве, как подпись под чертежом, где любая лишняя линия приводит к взрыву. Он накрыл ладонью стакан, как будто от этого касания виски станет теплее, а его нерв — спокойнее. Тэхен молча кивнул. Он понимал. — Я знаю, — сказал Тэхен медленно. Его голос был ровен, но теплота в нём не спрятала той лёгкой, почти насмешливой усталости, что жила в нём всегда: он знал цену словам и чувствовал цену молчаний. Но только в этом кабинете. Хосок сжал челюсть. Он хотел сказать «убью» прямо, без евфемизмов, но вместо этого его пальцы разжались, чтобы снова схватить стакан, и он прошептал: — Если он сломает Юнги — я не отвечаю за себя. И это не угроза, Тэ. Это — обещание. Тэхен посмотрел на него ровно. В его взгляде не было страха — был расчёт и понимание, как у человека, который видел многое и не паникует раньше времени. Он положил руку на стол, почти на угол рамки с детской фотографией, и сжал её так, что кожи на костяшках побелели. — Знаешь, что смешно? — сказал он. — Иногда, когда свет встречает то, что может его поглотить, это не разрушение. Это просто новая форма сияния. — Замолчи, — резко оборвал Хосок. В голосе не злость — страх, дрожь от того, что сказанное слишком близко к правде. Он потянулся к стакану, отпил, чтобы спрятаться за жестом, и произнёс. — Если этот мальчик… если Чимин его сломает — я убью его. Без сожаления. Я не дам ему ослепнуть. Тэхен не ответил сразу. Он просто разглядывал янтарную жидкость в стакане, как будто в ней отражалось что-то большее, чем потолочный свет. Потом медленно кивнул. — А если реакция уже началась? — спросил он негромко. — Ты же знаешь, химия — вещь коварная. Иногда достаточно одного вдоха. Хосок сжал зубы. — Тогда я сделаю всё, чтобы никто не успел вдохнуть второй, — произнёс он. Тишина в кабинете висела плотным слоем. Тэхен не делал резких движений — он всегда говорил тихо, но слова его заходили глубже. Когда он наконец заговорил, то не поднял головы, будто проговаривал мысль самому себе, но Хосок слышал и реагировал. — Ты сломаешь его сам, — сказал Тэхен спокойно. — Не ударом, не криком, а тем, что не дашь шанса. Твой страх — это эгоизм, Хосок. Ты боишься потерять его, и из страха строишь клетку. Но представь другое: что если Чимин — не разрушитель, а тот, кто может дать Юнги шанс уйти из этого мира боли? Хосок вздрогнул и на мгновение лицо его исказилось, как у человека, которого ударили по самые внутренности. — Со скольки лет у него приступы? — спросил Тэхен, голос ровный, без упрёка. — С какого возраста он перестал видеть по-настоящему? Хосок посмотрел в окно, в сторону танцующего света сцены, будто там можно было отыскать ответ. Вздохнул тяжело и ответил без желания обсуждать это, но честно: — С семи. Это шло постепенно — панические атаки, провалы, затем свет стал уходить кусками. Я боюсь спрашивать, откуда ты знаешь это, Тэ. Почему приходишь ко мне и пытаешься спасти моего лучшего друга? Разве это не равносильно отдать ему кого-то из своих? Ты не боишься, что Юнги его сломает? Тэхен пожал плечами, еле заметно, и в его движении не было ни гордости, ни паники — только факт. — Чимин уже ничего не видит, кроме Юнги. Он реагирует на него, — сказал он. — Реагентами не становятся случайно. Это не алхимия из сказок, Хосок. Это — чей-то истинный порядок. То есть Чимин — реагент для Юнги. Правило «моно и реагенты не должны встречаться» — для одержимых. Но Юнги скорее умрёт, чем запрет Чимина. Хосок рассмеялся — коротко и горько — и сделал большой глоток виски, чтобы заглушить дрожь в голосе. — Ты его не знаешь, — сказал он. — Юнги двадцать шесть, Чимину — восемнадцать. Это не только возраст. Это другой мир в голове. Тэхен кивнул и, чуть улыбнувшись, поправил: — Мне тоже восемнадцать. Как тебе моё мышление? Моно и реагенты не обязаны быть парой навеки. У моно могут быть другие реагенты — дедушка, бабушка, соседка. Такое бывает. У нас — просто хорошее совпадение. — Совпадение? — хмыкнул Хосок. — Хорошо было, пока вы не пришли в клуб. — Хорошо будет, — сказал Тэхен ровно, почти нежно, — если Чимин вернёт ему глаза и при этом не уничтожит Юнги. Хосок усмехнулся снова, но его взгляд был железным: — Проблема в том, что если Чимин уйдёт — а уход неизбежен, рано или поздно — Юнги ослепнет окончательно. Тэхен чуть наклонил голову, и в его тоне вновь не было драматизма, только расчёт: — Значит, у Чимина два варианта. Либо он влюбится до потери сознания — это маловероятно, но возможно; либо привязывается и остаётся рядом как друг. И в обоих вариантах есть шанс, — произнёс он тихо. — Шанс, на который ты не можешь повлиять, пытаясь строить клетки. Хосок крепко сжал стакан, пока янтарная жидкость не дрогнула, и прикусил губу. В кабинете снова опустилась тёплая, но тяжёлая пауза — как момент перед самым сильным аккордом. Двое парней, чьи ритмы редко совпадали, вдруг оказались на одной волне: не в согласии, а в понимании того, что выбора у них мало, а риска — много.

***

Субботняя ночь была тёплой, с прилипчивым воздухом, который пахал по городу запахом бензина, пота и пыли. Воздух здесь будто вибрировал, пропитан звуком ревущих моторов и низких голосов, которые перекрикивали музыку. Всё вокруг мерцало — фары, лампы, искры от выхлопов, бутылки, задевающие бетон. Здесь не было света неона, как в клубах, только сырое электричество под кожей. Гонки начинались далеко за пределами Сеула, на пустом участке дороги между складскими постройками и железнодорожной линией, где фонари мигали неровно, как будто сами боялись смотреть на происходящее. Машины стояли полукругом, багажники открыты, в них — колонки, канистры, ящики с пивом. Музыка билась басом прямо в живот. Толпа двигалась хаотично: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то вытирал кровь с губ после короткой драки. Деньги перекатывались из рук в руки, шелест купюр, звон монет — всё это смешивалось с запахом дешёвого пива и горелого масла. Три парня стояли в стороне. Чимин чувствовал, как под подошвами хрустит песок, а где-то совсем рядом, метрах в двадцати, один из гонщиков газовал, прогревая двигатель. Гул был таким, будто рядом билось живое сердце зверя. Он не знал, куда смотреть. Всё здесь было слишком громким, слишком настоящим. Чонгук рядом выглядел не лучше — он оглядывался быстро, нервно, сжимая плечи, будто боялся, что на него вот-вот кто-то кинет бутылку. Они явно не принадлежали этому месту. Слишком чистая одежда, слишком ясные глаза. Тэхен — единственный, кто двигался так, будто вырос среди этого грохота. Его походка оставалась плавной, почти ленивой. Он шёл сквозь толпу, как через дым, не останавливаясь, не спеша. Толпа чувствовала таких: тех, кто не боится. Он остановился у импровизированного стола, за которым сидел парень в майке, с сигаретой, зажатой в зубах. Перед ним — блокнот, телефон и стопка купюр, перевязанных резинкой. Тэхен достал из внутреннего кармана смятую банкноту, развернул, бросил на стол. — Ставлю на Агуста Ди, — сказал он ровно. Голос не был громким, но парень за столом сразу поднял взгляд. — Имя? — Ким Тэхен. Тот кивнул, записал что-то в блокнот и, даже не задавая вопросов, обернулся к следующему человеку в очереди. Всё происходило естественно, будто Тэхен здесь свой. Чонгук стоял рядом, открыв рот, и наконец выдохнул: — Ты издеваешься, Тэ? Кто такой вообще этот… Агуст Ди? Толпа гудела всё сильнее, будто приближался шторм. Музыка рвала воздух, а между запахом бензина и жареного мяса проскакивал алкогольный пар — липкий, плотный, обволакивающий. Где-то хлопнула бутылка, кто-то заорал «ставки закрыты!», и с того конца площадки прорезался визг шин. Тэхен, улыбаясь своим вечным непонятным смешком, ответил тихо, не глядя на них: — Ты удивишься. Он протолкнулся сквозь толпу, легко, будто вода сама расступалась перед ним, и подошёл к девушке у бочки, где стояли ящики с пивом. Металл был покрыт конденсатом, пахло холодом и железом. — Три, — сказал он просто и бросил купюру. Девушка кивнула, достала из-под ящика три бутылки, хлопнула крышками и молча протянула. Тэхен раздал по одной Чимину и Чонгуку, а третью оставил себе. Они отошли в сторону, к ржавой лестнице, ведущей на крышу склада, где можно было видеть стартовую линию. Чимин сделал глоток — горький вкус сразу ударил в язык, потом в горло.  — Окей, — сказал он, глядя в сторону трассы, где свет фар разрывал темноту. — Что мы вообще здесь делаем? Тэхен обернулся, в полутьме глаза его блестели — слишком спокойно для этого места. — Немного разнообразия, — сказал он. — В серой жизни должно быть хоть что-то яркое. Здесь весело. Чонгук усмехнулся, нервно, вытирая ладонь о джинсы. — Разное у нас понятие веселья, Тэ. — Возможно, — кивнул тот и отпил из бутылки. Музыка сменилась на более глухой бит, за линией старта загорелись красные огни. Кто-то завёл двигатель — низкий рык прошёлся по земле, будто зверь вылез из темноты. — Кто вообще этот Агуст Ди? — спросил Чонгук, перекрикивая шум. — Откуда ты знаешь это место? Тэхен допил бутылку до дна, выкинул её в сторону и коротко усмехнулся. Он поднял руку, щёлкнул пальцами и подошёл снова к девушке. — Шесть, — сказал просто. Она снова вынула из-под ящика холодное пиво, и он, почти не удерживая бутылки, вернулся обратно. — Залпом, — сказал он спокойно, ставя всё на асфальт. — Тут пиво не резиновое, это не бар. Они переглянулись. Чонгук сдался первым — сделал большой глоток, потом ещё. Чимин медлил. Но под взглядом Тэхена — настойчивым, спокойным — поднял бутылку и выпил. Горечь скользнула по горлу, и в животе стало тепло. Немного мутило, но он взял следующую. В свете фонаря его лицо казалось почти прозрачным: светлые волосы, пряди прилипли к вискам, глаза отражали огонь из-за линии старта. Он был слишком чистым для этого места — как свет в бензиновой луже. На нём всё сидело не так, как на других: простая кожанка выглядела как что-то дорогое, кожа под светом казалась почти сияющей. Тэхен вдруг ярко, почти хищно улыбнулся, как будто знал наперёд то, что сейчас произойдёт. Его глаза блеснули — отражая белые огни фар. Чонгук и Чимин одновременно обернулись на резкий визг мотора. Воздух задрожал, будто рассыпался на микрочастицы. Из темноты выехали двое — блеск металла, низкий звук двигателя, запах бензина и перегретой резины ударили в нос. Мотоцикл остановился прямо перед толпой, фары вспороли дым от сигарет и пыли. Первым спрыгнул парень сзади. Шлем блеснул на свету, короткое движение — и ремешок щёлкнул. Он стянул его, встряхнул головой, и Чонгук резко втянул воздух. — Это Хосок… — выдохнул он, будто не поверил глазам. А Чимин, не мигая, смотрел на того, кто остался за рулём. Пальцы сами сжали горлышко бутылки, губы коснулись стекла, и он сказал почти в шёпот, в горлышко: — Значит, за рулём… Тэхен приблизился к нему тихо, почти скользя, его дыхание было слишком близко — горячее, уверенное, змеиное. — А вот и Агуст Ди, — произнёс он прямо в ухо. Слова прошли по коже током. Чимин моргнул, словно очнулся, и залпом допил остатки пива. Толпа закричала, кто-то свистнул, кто-то уже ставил новые деньги на стол, но он ничего не слышал. Мир сузился до одного пятна света — до человека на мотоцикле. Он снял шлем медленно, не позируя — как снимают больную повязку, чтобы не задеть кожу: кнопку, щелчок, ремешок под подбородком скользнул, и шлем вышел из рук вместе с клубком пара. Влажные пряди, тёмные от пота, прилипли к вискам, ещё секунду держали форму ремня, а потом распались, как струны, которые отпустили. Свет фонаря срезал лицо по диагонали: ровный лоб, тонкая переносица, тень под скулами, будто прорезанная ножом; на губе — знакомая обветренная шероховатость, след от прикуса, который он делает, когда сдерживает улыбку или злость. Глаза поднялись — не на людей, на линию старта с оранжевыми конусами; в зрачках отразился огонь бочек, и от этого взгляд казался глубже, чем положено живому человеку, как у кого-то, кто давно видит в темноте. Он отдал шлем чьей-то руке, бейдж-лента хлопнула по куртке, и сразу оголились пальцы: длинные, сухие, с набухшими венами, костяшки зачищены до глянца — недавняя драка смыта бензином, но красные полумесяцы ещё читаются между фалангами. Толпа дёрнулась ближе, посыпались вопросы, кто-то протянул бутылку, кто-то плечом попытался поймать его внимание, но вокруг него был свой вакуум — тонкая, неприятная тишина, в которую чужие голоса не проваливались. Он коротко кивнул Хосоку, перекинул ремень перчаток через руль, щёлкнул молнией на куртке на один зубчик — и этот мелкий звук отчётливо прошил гул площадки. Когда он шагнул с байка, асфальт под подошвами зашуршал песком; из-под куртки мелькнула черная футболка, цепочка с металлической каплей у горла, блеск — как отметка центра масс. Он двигался без суеты, экономно, будто тело у него — инструмент, настроенный на минимальный расход, и любой лишний жест будет фальшивой нотой. И это было нечестно — в этом шуме и дыму, среди криков и ставок, он казался собраннее всех. Как свет в бензиновой луже: грязь вокруг только сильнее делала его чище. Он появился будто из темноты, из самой сердцевины гула — черная куртка блестела в отблесках фонарей, походка была неторопливая, тяжёлая, словно он шёл не по асфальту, а по воде. Толпа расступалась перед ним сама, и у Чимина от этого по коже прошёл ток, будто кто-то тихо провёл ногтем вдоль позвоночника. Юнги шёл прямо к ним — без спешки, но так, что у Чимина пересохло во рту. Тэхен говорил что-то Чонгуку, но тот не слышал. Моторы гудели, люди смеялись, а у Чимина мир будто обрушился в одну точку — в этого мужчину, в его шаги, в холодный свет, что резал лицо пополам. Он подошёл к бочке, где продавали пиво, достал купюру, положил её на край — движения точные, размеренные, будто он делал всё по какой-то внутренней партитуре. Пока девушка ловко открывала бутылку, Юнги повернул голову. Глаза поднялись медленно, прищур — и улыбка, больше похожая на оскал. — Ангелок, ты что, потерялся? Голос был тихим, но в нём было то самое: ленивое раздражение, усталость и странная, непрошеная нежность, замотанная в сарказм. Чимин вздрогнул, как от удара током. Он моргнул, растерянно поднял руку и махнул — нелепо, по-детски, будто не знал, что делать с телом. — Привет, Юнги. Тот взял пиво и подошёл ближе. Смотрел на них всех, будто оценивал — спокойно, холодно. — Вы здесь как потерявшиеся дети, — сказал он с лёгким смешком. — Этот трэк с возрастным ограничением, вам здесь не место. Из темноты рядом появился Хосок — лёгкий запах сигарет, блеск серёг, знакомая улыбка. Он без слов забрал у Юнги бутылку, сделал глоток и, повернувшись к ним, сказал: — Какая встреча. Тэхен приподнял подбородок, глядя прямо на него. — Мы просто решили немного повеселиться, — произнёс он спокойно, будто проверяя, насколько далеко можно зайти. Хосок закатил глаза, тяжело выдохнул и отвернулся, глядя на трассу, где уже выстраивались байки. Юнги нахмурился, бросил на него взгляд — короткий, режущий, потом снова перевёл глаза на Чимина. На Тэхена. И снова на Чимина. Он провёл языком по верхним зубам, как будто стирал с губ остатки вкуса прошлого. В этом было что-то хищное, почти чувственное. Чимин вдруг понял, что перестал дышать. Сердце колотилось, ладони вспотели, а в голове — пусто. Он не знал, что с ним происходит. Только одно: его взгляд не мог оторваться от Юнги. Всё в нём — осанка, глаза, дыхание — было опасностью, которая притягивает. Он чувствовал запах его кожи сквозь бензин и пыль, слышал, как металл браслета звякнул о бутылку. Вокруг кричали, кто-то ставил ставки, грохотал двигатель, но всё это было за стеклом. Был только он — и этот человек, от которого исходил запах боли, красоты и чего-то непозволительно живого. Юнги сделал шаг ближе, и Чимину показалось, что если он не отступит — рухнет. Пыль и шум перемешались с воздухом, и всё вокруг стало вязким, как медленный сон. Юнги стоял всего в метре — ближе, чем позволяла привычная дистанция, но для Чимина эта мера будто растянулась до пропасти. Между ними — не шаг, не воздух, а целая тишина, пропитанная страхом, странным ожиданием и тем внутренним напряжением, от которого хочется дрожать. За последние дни он перечитал десятки страниц. Панические атаки, сенсорные расстройства, нарушения восприятия, боязнь касаний — всё это крутилось у него в голове сейчас, когда он смотрел на Юнги. Он обещал себе — больше не сделает ему больно. Просто будет аккуратен. Будет в метре. Всегда. Это ведь несложно, правда? Стоит лишь контролировать дыхание, не дотрагиваться, не давать себе поддаться тому гулу в венах, который шёл от кистей вверх, будто под кожей просыпалось электричество. Хосок резко обернулся, и Чимин отпрянул от собственных мыслей. — Ладно, детишки, нам пора. Надеюсь, вы поставили правильную ставку, — голос Хосока пробил гул толпы. — Здесь можно неплохо заработать, если знаешь правильную сторону. Тэхен кивнул, чуть толкнул его локтем, и этот невинный жест почему-то вызвал у Хосока раздражение — он кинул на него короткий взгляд, сдерживая что-то на грани. — Вы будете смотреть? — спросил он, уже отворачиваясь. — Да, — откликнулся Чонгук, всё ещё глядя туда, где стоял Юнги. — Где лучшее место? Хосок поднял голову, кивая на старый склад, где уже сгрудились люди — на веранде, на крыше, на лестницах. — Вы туда не протолкнётесь. Встаньте на линии старта и финиша, трассу выведут на экран. Чонгук кивнул, переводя взгляд туда, где под светом прожекторов собирались гонщики. Байки выстроились, двигатели гудели, пары выхлопа ползли по земле. Мотоцикл Юнги стоял особняком — гладкий, чёрный, чуть блестящий от конденсата. Никто не трогал его, даже близко не подходил. Казалось, само пространство вокруг не решалось вторгнуться. — Едешь? — спросил Юнги, глядя на Хосока. Тот коротко вдохнул, и воздух будто пошёл по его плечам волной. — В этот раз посмотрю со зрителями, — ответил Хосок, но прежде чем Юнги кивнул, Тэхен вдруг вмешался: — Возьми кого-то из нас. Юнги повернулся к ним, приподнял одну бровь, глядя прямо на Тэхена. — Хочешь прокатиться со мной, малыш? Тэхен скривился. — Возьми Чимина, — сказал просто и толкнул его бедром вперёд. Чимин чуть не оступился, спрятал руки за спину, как будто от этого зависело всё — лишь бы не коснуться. Хосок наблюдал за этим, прищурившись, будто видел в этом движении слишком многое. — Я не думаю, что это хорошая идея, — выдохнул Чимин. Юнги усмехнулся, сдвинув уголок губ. — Боишься скорости, ангелок? — Нет, — сказал он, чувствуя, как вены звенят под кожей, — боюсь тронуть тебя. Хосок замер. Тэхен посмотрел вниз, будто ждал взрыва. Но Юнги не разозлился. Он хмыкнул, сжал губы, и, шагнув ближе, схватил Чимина за локоть. Тот дёрнулся — резко, почти с ужасом, вырываясь, и Юнги тихо рыкнул, раздражённо, снова поймав руку. На этот раз сильнее. — Просто не трогай голую кожу, — сказал он низко. — Я в одежде, ангелок. Не прикасайся к лицу и ладоням — и всё будет в порядке. Чимин покачал головой, глядя в глаза. Юнги отпустил, чуть приподняв подбородок. — Ты боишься меня? Скорости? Или своих прикосновений? Чимин вдохнул, выдохнул, и сказал едва слышно: — Боюсь сделать тебе больно. На губах Юнги появилась почти незаметная, нервная усмешка. Он наклонился вперёд, так, что между их лицами осталось лишь несколько сантиметров. Воздух стал густым, запах крови, антисептика и чего-то древесного обжёг Чимину лёгкие. — Тогда в следующий раз, когда я вырублюсь от твоего «прикосновения», — он шепнул почти впритык, — пусть это будет прикосновение, которое стоит отключки. Глаза Чимина сами опустились на его губы: шершавая нижняя, тонкая трещинка у левой кромки, сухая полоса, которую так и тянет смочить. — Какое — «стоющее»? — спросил он едва слышно. Юнги распрямился, взгляд стал жёстче. — Минимум — твои губы на моём члене, ангелок. Пошли. Скоро старт. Он ушёл так, будто отрезал лезвием ткань разговора, и воздух за ним провалился. Чимин стоял обожжённый, красный до ушей, с сердцем, стучащим в горле. Тэхен кивнул на трассу: — Иди. — Только, блять, не отсоси ему раньше времени, — буркнул Хосок и сделал глоток. Чонгук прыснул, но Чимин не рассмеялся. Ему было жарко и стыдно. Он не был снобом, просто никогда не думал об этом всерьёз. Ему девятнадцать, а он ещё ни разу ни с кем не спал — ни с девушкой, ни с парнем. Это всегда казалось чем-то далёким, чужим. Но сейчас — всё горело. Сердце, лицо, руки. Он всё равно пошёл — очень осторожно, сквозь толпу, считывая локти, плечи, рёбра чужих тел, как карту минного поля. У линии старта прожекторы рвали ночь в клочья. Юнги уже стоял у своего байка: шлем в руке, волосы тёмной полосой на щеке, ворот куртки распахнут; ключ покачивался на цепочке, постукивая о железо глухо и ровно. Он поднял взгляд — будто знал, где именно Чимин остановится, — и не улыбнулся, но в уголках глаз легли тонкие стрелки внимания. Движение его головы — короткое, почти незаметное — означало только одно: подойди. Чимин подчинился, медленно, будто входил в чужую тень. Юнги взял шлем, повернул его в руках и сказал ровно, без интонаций: — Держись крепко. Руки — вне голой кожи. Только на кожанке. Если я отключусь из-за твоей похоти — мы оба сдохнем на этой трассе. Чимин скривился, не зная, смеяться или обидеться, но не успел — Юнги уже надел ему шлем, застёгивая ремень под подбородком. Пальцы двигались медленно, уверенно, и Чимин отпрянул, но Юнги обеими руками притянул его обратно, шлемом к себе. — Я в перчатках. Расслабься, — голос был низкий, глухой. — Единственное, что открыто — колени. Он чуть опустил взгляд, и Чимин тоже посмотрел вниз — под тёмной тканью куртки сверкали рваные колени джинсов, где кожа дышала воздухом. Он кивнул, чувствуя, как сердце гулко бьётся где-то в солнечном сплетении. Это было опасно, но не скорость пугала его, а сам Юнги — этот человек, который держит чужую жизнь так же легко, как ручку газа. Юнги защёлкнул застёжку, приподнял визор и заглянул прямо в глаза: — Ангелок, держись крепко. Прижмись ко мне корпусом. Бёдрами обхвати мои, двигайся со мной — как продолжение. Каждый поворот моего тела — твой поворот. Понял? Чимин кивнул, чувствуя, как в животе растекается что-то вязкое и горячее, как дрожит под рёбрами невидимая пружина. Юнги надел свой шлем, улыбнулся краем губ: — Ты девственник? — Какая тебе к чёрту разница? — сорвалось у Чимина, и он чуть отступил, будто от защиты. Юнги усмехнулся, глухо, не открывая губ: — Хочешь меня, но не знаешь, что с этим делать. Щёки Чимина вспыхнули. Он сжал зубы, пытаясь не отворачиваться. Голос дрогнул, но он выдавил из себя твёрдо, будто хотел утвердить это в воздухе, заставить звучать правдой. — Я не хочу тебя. И я не… — он запнулся. — Не тот, о ком ты думаешь. — отчеканил Чимин, ощутив, как жар поднимается к ушам. — Твой член стоит, — ровно сказал Юнги, не повышая голоса. — А зрачки сожрали всю радужку. Лгать можно кому угодно, но не своему телу. Он не отводил взгляда. И этот взгляд тянул, медленно, мучительно, как будто стягивал пространство между ними. Чимин сглотнул, но не выдержал и опустил глаза. Его взгляд скользнул вниз — на чёрные джинсы, на ремень, на слабую выпуклость ткани, которую будто бы невозможно было не заметить. И в груди что-то ёкнуло — странно, предательски. Ему захотелось отвести глаза, но взгляд застрял, будто там, под кожей и тканью, прятался ответ на то, чего он сам не понимал. Юнги усмехнулся почти неслышно. Юнги резко перекинул ногу через байк, с лёгкостью и уверенностью того, кто привык чувствовать силу под собой. Двигатель был ещё мёртв, но сама машина казалась живой, словно дышала. Юнги пригладил ладонью сиденье, бросил короткий взгляд через плечо. — Садись. Чимин замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, и он ощутил, как гул крови бьёт в виски. Внутри всё спорило — страх, смущение, злость и то невыносимое притяжение, от которого он пытался бежать. Он шагнул ближе, почти машинально. Металл байка был холодным, от него тянуло запахом бензина и железа. Он перекинул ногу, стараясь не смотреть на Юнги, сел медленно, чуть за его спиной. Расстояние между ними — считанные сантиметры. И ему показалось, что он слышит, как бьётся сердце не только у себя, но и у Юнги. Юнги чуть повернул голову, уголком глаза скользнул по нему. — Ближе. — Голос был тихий, почти ленивый, но в нём не было ни просьбы, ни сомнения. Приказ. Чимин не двинулся. Ему казалось, если он сделает хоть одно движение, — сорвётся, и тогда всё пойдёт к чёрту. Юнги выдохнул коротко, нетерпеливо. Завёл руку назад, схватил его за бедро и потянул, резко, как будто не давал права на выбор. Чимин едва не застонал — не от боли, а от того, как близко оказался. Его грудь легла на спину Юнги, бёдра сомкнулись. Вокруг остался только звук собственного дыхания и слабый запах его кожи — смесь железа, дыма и чего-то древесного, тяжёлого, слишком живого. Юнги хлопнул ладонью по своему животу. — Обними. Пальцы Чимина легли на кожанку. Гладкая, прохладная поверхность под ладонями мгновенно нагрелась, будто кожа отвечала. Он прижал руки сильнее, чувствуя, как внутри всё сжимается в узел. Он выпрямился, завёл двигатель, и грохот заполнил всё пространство. Вибрация пошла по телу, по их телам, и Чимин машинально вцепился крепче. Юнги чуть откинулся назад, и между их телами больше не осталось ничего, кроме горячего воздуха. Байк рванул с места не резко, а как будто спланировано: сначала напряжение в моторе, хруст в шинах — потом движение, тяжёлое, вальяжное, как хищник, вылезающий из укрытия. Их выносило из толпы, и свет от прожекторов полз по асфальту, вырезая из темноты пятна света и чужие глаза. Кто-то крикнул, кто-то хлопнул ладонью по багажнику — и этот звук, короткий, плоский, как удар по сердцу, заставил Чимина вцепиться крепче. Чимин не знал, куда смотреть. Перед глазами — чёрная куртка, ремешки, швы, в которых застревал свет от фар. По бокам — мелькающая толпа, люди, фары, открытые багажники с музыкой. Но всё это теряло значение, потому что каждая клетка его тела была настроена на одно — на Юнги. Он ощущал его дыхание через спину, напряжение мышц в бёдрах, движение тела при каждом наклоне. И он был вынужден следовать. Он и правда стал продолжением. Когда они выехали за линию, где стояли остальные гонщики, площадка раступилась, как пасть. Перед ними — голая трасса: асфальт, прожекторы, ограждения из шин, мигающие лампы на углах. И дальняя тьма — туда, где никто не видел, как заканчивается дорога. Байк остановился на мгновение, как зверь, занюхавший воздух. Рядом кто-то рыкнул — второй гонщик, может быть третий, все в шлемах, все одинаково опасные. Но Юнги не повернул головы. Он сидел, ровный, как нож, и внутри этой неподвижности чувствовалась ярость — не резкая, а тихая, как уверенность в победе, которая уже случилась. Он наклонился вперёд — Чимин был вынужден следовать. Руки его легли чуть плотнее на живот, и он почувствовал: под пальцами сердце. Удар — и вибрация. Второй. Третий. Он следил за этим, как за ритмом, который теперь был его собственным. Он боялся даже дышать неправильно. Каждый глоток воздуха был наполнен металлом и страхом. Юнги чуть повернул голову — визор закрыл лицо, но Чимин знал: он чувствует его взгляд. Он чувствовал, как через кожанку тот будто бы улыбается. Уверенно, нагло, спокойно. Из-за толпы вышла девушка с белыми волосами, как у теней под уличным светом. Куртка обнимала её, будто ночь сама одела тело, а руки — длинные, тонкие — держали в пальцах платок. Красный. Яркий, как выдох крови на фоне бетона. Она подошла к центру старта, шаги — резкие, но точные, и воздух будто дрогнул, будто трасса узнала её. Юнги даже не шевельнулся. Он просто ждал. Всё его тело — в напряжённой тишине, как струна на грани вибрации. Чимин чувствовал это: под своей грудью, в своих ладонях, в той точке живота, где горячее становилось невыносимым. Юнги был якорем — в этом вихре дыма, света, свиста — он один оставался неподвижным. И этим спасал. Платок упал. Рёв взорвался. Мотоцикл сорвался с места как выстрел, как гнев, как пуля, отпущенная из затвора. И Чимина откинуло назад — он чуть не отпустил руки, но инстинкт вцепился в Юнги. Не просто пальцами — руками, грудью, животом, бёдрами — он прилип, прильнул, как будто только так можно было не сгореть. Байк ревел, земля дрожала, свет мелькал спереди, а воздух летел в тело, срывая с шеи тепло, вбивая адреналин прямо в уши. Скорость не чувствовалась как движение. Скорость чувствовалась как время, которое сжалось в точку. Всё вокруг — размытое, сине-чёрное, пульсирующее: огни, люди, ограждения. Только Юнги — реальный. Каждый поворот — как рез, как прыжок в неизвестность. Мотоцикл заваливался на бок, и Чимин не думал — он просто двигался вместе с ним. Как Юнги вел — так и он следовал. Он был твёрдым — настоящим. Как якорь, который держит в шторм. И этот якорь несся вперёд. На одном из поворотов байк пошёл почти вбок — асфальт свистнул под шинами, из-под колёс вырвался дым, и Чимин зажмурился. На долю секунды. А потом снова открыл глаза — потому что Юнги не остановился. Он не упал. Он держал. Он вёл. Так, как будто у него под кожей была карта трассы. Как будто все линии, все дыры, все светофоры были частью его тела. Ветер бил в грудь, как барабан. Пространство вокруг стало туннелем — тёмным, с редкими вспышками света. Юнги шёл первым — Чимин не знал, сколько сзади, не знал, где финиш. Он знал только одно: если отпустить, он потеряет всё. Поэтому держался. Не как пассажир. Как часть. Как кожа, обтягивающая чужие рёбра. Он не чувствовал своих ног, не понимал, где заканчивается тело Юнги и начинается его собственное. Всё было — вместе. Пронеслись мимо обугленного склада, мимо оранжевых конусов, под мостом, где капало с ржавых труб. Байк подпрыгнул на срезе асфальта, и Чимин коротко вскрикнул. Каждый изгиб трассы был музыкой. Каждый рывок газа — как выдох, как удар сердца. Юнги был безупречен. Его руки не дрожали, не метались — они жили. Плечи двигались экономно, каждый наклон — выверен, каждое торможение — словно танец. Он не ехал. Он — творил. И Чимин, вцепившись в него, вдруг понял: в этот момент он принадлежит. И это чувство — страшное, дикое, нежное — вытаскивало из него то, что он прятал годами. Желание. Нежность. Покорность. Без слов, без прикосновений к коже — только сзади, только держась. Свет финиша был как взрыв. Внезапный, белый, обжигающий. Мотоцикл влетел в него на одном дыхании. Визг тормозов, шлейф дыма, гул голосов. Юнги резко затормозил, асфальт под шинами запищал, байк почти встал на дыбы, но он выровнял. И замер. Они стояли. Двигатель хрипел, как после крика. Свет мигал. В толпе — гул. Но Чимин не слышал ничего. Он просто сжал его крепче, уткнувшись лбом в спину. Юнги даже не шелохнулся. Пальцы Чимина разжались неохотно. Мышцы дрожали, как после напряжённого удержания чего-то хрупкого. Он оторвал ладони от живота Юнги, как будто отрывал себя — и воздух сразу показался пустым, холодным, другим. Он хотел вернуть этот контакт, но не посмел. Поздно. Юнги уже повернул голову. Он спрыгнул с байка легко, как будто вес тела — это не его история. Поставил мотоцикл на подножку движением, которое отточено до автоматизма, и на секунду замер. Руки пошли к шлему. Щелчок. Поворот. Стянул. Волосы рассыпались — мокрые, тёмные, прилипшие к вискам, а на затылке ветер уже начинал играть с прядями, подхватывал их, тянул, кружил, как будто специально. Лицо — почти недоступное. Скулы в тени, губы — треснувшие на сухости, в глазах ещё жил огонь дороги. Не дикий, а уверенный, тлеющий, как угли, которые не догорят сами — только если на них дунуть. Юнги подошёл. Не быстро, не спеша. Просто встал рядом и потянулся к застёжке под подбородком Чимина. Пальцы коснулись ремня. Щелчок. Ткань ослабла, воздух ворвался внутрь шлема, и Чимин выдохнул — коротко, судорожно. Его лоб вспотел, волосы прилипли к коже, глаза были расширены, как у человека, пережившего что-то, чего он не может сразу переварить. Юнги медленно снял с него шлем. И в этот момент, когда Чимин остался без защиты, голова его чуть качнулась — не от слабости, от перегруза. Всё тело гудело. Плечи ныли, ладони были в отпечатках боли. Он слишком сильно держался.  Он поднял взгляд. Юнги стоял близко, и в свете фар его глаза были почти тёмными, с отблеском, будто внутри — вода. Под волосами, прилипшими к щеке, чуть трепетал висок. И ветер снова шевелил его — не тело, не одежду — саму его суть, будто Юнги был сделан не из плоти, а из чего-то тяжёлого, но подвижного, как металл в плавке. И тогда Чимин понял. Понял так остро, что дыхание остановилось. Мысль пришла не словами, а ощущением — пронеслась по позвоночнику, ударила в затылок, вспыхнула под рёбрами, как вспышка света в темноте, и не оставила сомнений: он хотел поцеловать его. Не «познать», не «понять», не «исследовать». Нет. Он хотел чувствовать. Хотел губ. Хотел жар. Хотел хриплого выдоха Юнги, когда между ними не будет ничего, кроме желания. Хотел не из нежности, не из романтики. Из чистого ужаса того, насколько сильно он его хочет. Он смотрел на Юнги — на его губы, на его пальцы, что всё ещё держали его шлем, на бровь, где застрял пот, на шею, на которую хотелось опереться лбом. И его разум бил тревогу, в то время как тело уже знало. Чимин сжал губы. Он пытался загнать это внутрь. Но было поздно. Всё уже вышло наружу. Всё — в глазах. В выдохе. В дрожи пальцев, что так и не нашли, за что держаться, если не за Юнги. А Юнги смотрел. Спокойно. Без осуждения. Но с пониманием. С опасным, тихим, медленным знанием, которое всегда делает мужчин красивыми и пугающими одновременно.