порядок цвета/между приступами

«Я не хотел влюбляться — просто хотел остаться рядом, пока не перестанет дрожать его тело.»

Машина катилась по асфальту почти бесшумно. Только слабое гудение двигателя напоминало, что они движутся. Тонированные стёкла срезали свет, превращая всё снаружи в блеклый, пастельный фон — размытые силуэты домов, фрагменты людей на тротуарах, уличные вывески, мигающие в полудрёме. Мир за окном будто замедлился, уступая место этой машине, её тишине, её содержимому. Хосок вёл аккуратно. Не слишком быстро, но с уверенностью — как человек, который всегда держит контроль. Его левая рука лежала на руле свободно, правая — на колене, он не отрывал взгляда от дороги, даже когда светофоры щёлкали жёлтым. Тэхен сидел рядом, на переднем сиденье, смотрел в окно, будто пытался считать деревья вдоль обочины. Он не говорил ни слова с того момента, как они тронулись. Ни крика, ни шутки. Спокойный, собранный. По-своему закрытый. Чимин сидел сзади, за Хосоком. Глубоко утоп в кожаном кресле. Пространство машины было большое, обволакивающее. Интерьер — чёрный, строгий, дорогой. Все материалы — глухие, матовые, без блеска, без показухи. Он не разбирался в марках, но сразу понял: эта машина стоила как чья-то квартира. И в ней было всё — встроенный навигатор, экраны в сиденьях, подсветка, которая не била в глаза, а просто жила вместе с салоном. Музыка зазвучала не сразу. Когда машина набрала скорость и вошла в поток, Хосок нажал пару кнопок, не глядя. Трек начался плавно, без предупреждения. Сразу — голос. Мужской. Глухой, низкий, чуть усталый. Без вступления, без битов. Почти как исповедь.

"Я бегу, но тень следует за мной. Настолько же тёмная, как ярок свет..."

Чимин узнал трек сразу. Он был в плейлистах, играл в клубах, попадался в чьих-то наушниках в метро, в чужих историях. Он знал этот голос. Не того, кто поёт — а того, кто создал это. 404. Продюсер, которого не видели, но слышали все. Эта песня — о славе, и тени за ней. Он слышал её много раз. Но почему-то только сейчас — в этой машине, в этой тишине, в этом движении к больнице — текст будто стал ближе. Громче. Личнее.

"Люди говорят, в ярком свете есть великолепие, Но моя растущая тень поглощает меня и становится монстром..."

Чимин опустил взгляд на свои руки. Пальцы были сцеплены. Ногти немного впивались в кожу. Он даже не заметил, когда так сжал ладони. Сердце билось глухо — не от страха, не от волнения. Просто — сильнее обычного. Как будто тело знало, что приближается что-то, к чему он не готов. Он не знал, увидит ли Юнги в нормальном состоянии. Говорят, он всё ещё плохо ходит. После аварии прошло меньше недели. Перелом, сотрясение, вывих. И это — только то, о чём сказал Хосок. Что скрыто — не известно. Возможно, ничего. Возможно, всё. Хосок молчал, но его пальцы стучали по рулю с лёгкой нервозностью. Это выдавало больше, чем любые слова. Он будто собирался к чему-то — и не знал, как сказать. Или когда. Или нужно ли вообще говорить. Тэхен не поворачивался, но, кажется, всё чувствовал. Его спина была ровной, глаза полузакрыты, но челюсть сжата. Он знал, что Хосок волнуется. И он знал, что Юнги — не тот, кто легко согласится на что-то, не зная заранее. Особенно если это — поездка. В дом, где все. Где внимание. Где нужно говорить. Или молчать слишком заметно. Чимин снова посмотрел в окно. Деревья проплывали лениво, как в старом фильме. И он вдруг понял: он не знает, как посмотрит Юнги. Он не знает, будет ли рад. Он не знает, захочет ли вообще говорить с ними. Но он хотел быть там, рядом. Даже если всё пойдёт не по плану. Даже если будет молчание.  Они подъехали к больнице без лишних слов. Чимин почувствовал, как скорость постепенно гаснет, как машина плавно замирает на парковке, и только после этого заметил, что сжал руки сильнее, чем думал. Хосок выключил двигатель, и в салоне повисла вязкая, почти осязаемая тишина. Воздух дрогнул — будто сам почувствовал, куда они приехали. Перед ними возвышалось здание — широкое, бетонное, со стеклянным фасадом и выцветшими буквами над входом. Больница выглядела обычной — не новой, но и не старой. Усталой. Как и все, кто в ней находился. У входа сновали люди: кто-то с цветами, кто-то с пластиковыми папками, кто-то просто стоял, курил, смотрел в телефон. Пара женщин в белых халатах вышли из боковой двери и о чём-то негромко переговаривались. Кто-то катил коляску с пациентом, и Чимин невольно задержал взгляд — пустые глаза больного смотрели мимо, будто не видели уже ничего. Внутри вестибюля, за стеклянными дверями, кто-то жестикулировал у стойки регистрации. Всё двигалось, всё продолжалось — независимо от того, что чувствовал он сам. Больница жила в своём ритме, в чужом свете, в постоянном переходе между жизнью и чем-то менее определённым. — Сидеть здесь и ждать, — сказал Хосок, наконец оборачиваясь к ним. Его голос был твёрдым, но не злым. Просто уверенным. — Возможно, мне потребуется какое-то время. Но не рыпаться. Никуда. Из машины. Тэхен кивнул. Медленно, спокойно, не открывая глаз. Он откинулся на спинку сиденья, устроился поудобнее, будто собирался спать. Его лицо было нейтральным, почти пустым, но Чимин знал — он слушает. Всегда слушает. Просто не показывает. Сам Чимин ничего не ответил. Он просто повернул голову к окну и уставился на фасад здания. Ему не нужно было говорить, чтобы в нём читалось напряжение. Он снова почувствовал то странное сдавливание в груди — будто что-то сжималось, хотя никаких причин для паники не было. Просто здание. Просто больница. Просто человек, которого он почему-то хочет увидеть больше, чем осмеливается признать. Хосок не стал ждать реакции. Он открыл дверь, шагнул наружу, мягко захлопнул за собой и пошёл к входу. Его спина быстро скрылась в потоке других людей, и через несколько секунд он уже растворился в вестибюле. Чимин проводил его взглядом — и почувствовал, как машина без него стала пустее. Просторнее. И холоднее. Прошло, наверное, минут тридцать. Чимин перестал смотреть на часы — в какой-то момент время расплылось. Он наблюдал за прохожими, как за фоном: кто-то приходил, кто-то уходил, носилки, санитары, редкий смех, сигареты возле урны. Всё жило отдельно от них. Машина всё так же стояла, внутри было тепло, но пальцы подрагивали. И вдруг он увидел: дверь больницы приоткрылась, и Юнги вышел. Он шатался слегка. Как будто шаги ещё не до конца вернулись в его тело. Всё, как всегда, — весь в чёрном. Кожанка, немного мятая. Драные джинсы с зацепленными нитями, которые почти касались коленей. Волосы растрёпаны, будто он только встал с койки. И, может быть, так и было. Кожа — болезненно белая. Чимин знал, что он бледный. Но сейчас — это было почти ненормально. Будто вся кровь ушла внутрь, чтобы держать кости на месте. Он будто тонул в собственной одежде. И всё равно — выглядел именно как Юнги. Упрямо, нарочито живым. Хосок выскочил за ним буквально через секунду. Он двигался быстро, неуклюже, держа в руках сумку. Видно было — он торопится, чтобы тот не свалился по пути. Через мгновение он уже оказался рядом, одной рукой придержал Юнги за талию. Тот дёрнулся, замедлил шаг, посмотрел на него зло, резко, будто куснул глазами. Губы шевельнулись — сказал что-то раздражённое. Чимин не слышал слов, но видел, как. Видел, как напряглась шея, как пальцы на куртке Хосока дёрнулись. И Хосок, как всегда, не отреагировал. Просто продолжил идти, ведя его к машине, медленно, уверенно, будто с подраненной собакой, которая кусается даже в обмороке. У Чимина внутри всё закрутилось. Сердце грохнуло, как удар в стену. Он облизал губы — машинально, не осознавая. Юнги был ближе, чем он ожидал. Прямо здесь. Живой. Настоящий. Тот, кого не видел две недели. И теперь, когда он снова был перед глазами, всё казалось резче, громче, ближе. Как будто мир повернулся обратно в нужное положение. И как будто это было страшнее, чем пустота. Они почти подошли. Чимин видел, как тень Юнги скользит по асфальту перед капотом, и в этот момент с громким щелчком распахнулась передняя пассажирская дверь. Он дёрнулся — коротко, инстинктивно, как от выстрела. Но Тэхен не шелохнулся. Ни слова, ни жеста. Он просто медленно повернул голову к открывшейся двери, чуть приподнял брови и с ленивым спокойствием произнёс: — И тебе доброе утро. Юнги смотрел на него, опираясь на дверную раму, как будто это последнее, что удерживает его на ногах. Волосы спутаны, лицо — белее, чем простыни. Он держался за плечо, губы были сжаты в тонкую линию, но взгляд оставался тяжёлым, прямым. Этот взгляд Чимин помнил слишком хорошо — он был и в клубе, и на диване, и в проходах между людьми. Он прожигал. Оставлял след. — Вышел. Отсюда. — Голос был хриплым и злым, как будто слова давались с трудом, но каждое — как удар. Тэхен только качнул головой, как будто обсуждал прогноз погоды. — Садись назад, милый. У Юнги дёрнулась щека. Брови поползли вверх в медленном, почти театральном выражении полного «что ты только что сказал». — Вышел. От. Сюда, — повторил он, уже громче, чуть теряя голос, но с тем же ядом. Хосок в этот момент закрыл водительскую дверь и завёл двигатель. Он даже не посмотрел на них. Только сказал устало, глядя вперёд: — Лучше сядь назад, Тэ. Тэхен выдохнул тяжело, почти с обречённым спокойствием, и начал перебираться назад. Он не стал выходить из машины — просто поднялся с сиденья, развернулся неловко и полез через узкий промежуток между креслами. Когда протискивался, зацепил Чимина за колено, ухватившись, чтобы не потерять равновесие, и буквально плюхнулся назад, заваливаясь на спину с демонстративным выдохом. Он устроился вольготно, будто был дома, а не в салоне машины, и, не открывая глаз, уложил голову Чимину на колени. Его волосы, тёплые, мягкие, с запахом шампуня и улицы, щекотали Чимину бедро. И прежде чем он успел подумать, пальцы сами скользнули в эти каштановые пряди, начали медленно перебирать их, словно в этом движении было больше привычки, чем осознанности. Он поднял взгляд. Юнги садился медленно. Сначала опёрся рукой о дверцу, потом осторожно перенёс вес, будто чувствовал каждую трещину в теле. Его движения были аккуратными, почти медицинскими. Он присел, чуть поморщился, стянул с себя куртку и сразу — взглядом — наткнулся на Чимина. Взгляд был быстрым, но точным. В нем не было удивления, только констатация. Ты здесь. Уже. — Привет, Юнги, — тихо сказал Чимин. Просто, без нажима. Юнги замер на долю секунды. Микропаузой. Как будто мозг завис в моменте, пытаясь решить: стоит ли отвечать, стоит ли вообще что-либо говорить. Потом он чуть кивнул, без слов, и, не глядя, бросил ему куртку. Куртка летела тяжело, кожаная, с весом. Чимин поймал её неловко, прижав к груди, но не сразу — край куртки хлестнул Тэхена по лицу, и тот резко зашипел: — Ай, мать твою… — прошипел он сквозь зубы, не открывая глаз. — Прости, — выдохнул Чимин, растерянно. Куртка теперь лежала на его руках, и он уставился на неё, не зная, куда её деть. Это был какой-то тупой момент: вся машина в людях, Тэхен растёкся по сиденью, под ним — его ноги, на коленях — чужая куртка, в голове — Юнги, а в груди — только ритм, сбившийся, как сломанный метроном. Юнги молча пристегнулся. Звук защёлки ремня прозвучал в салоне как команда. Хосок, не глядя ни на кого, нажал на газ — и машина плавно тронулась с места, вбирая в себя дорогу, тишину и всё, что не было сказано. Чимин повертел в руках куртку, оглянулся — и понял, что положить её просто некуда. Салон был широким, но не свободным: Тэхен разлёгся, будто пытался занять собой весь задний ряд, и оставалось два варианта — либо держать куртку на руках до самого домика, либо... Он колебался секунду и накинул её на себя. Он не стал просовывать руки в рукава — просто набросил, будто плед. Куртка сразу села тяжело, как чужая защита. Она была ощутимо больше, чем его одежда — плечи сползали, ворот задевал шею. Воздух, заключённый в коже, пах сигаретами, больницей и чем-то древесным, чуть металлическим. Словно этот запах остался после аварии, въелся в ткань вместе с моментом падения. Было ощущение, будто он надел на себя не вещь, а фрагмент самого Юнги. Он прикрыл глаза. Голова откинулась назад, опираясь на подголовник, и в теле проскользнула слабая дрожь — не от холода, а от выдоха. Полтора часа дороги. Достаточно, чтобы замолчать, достаточно, чтобы отстраниться. Рука всё ещё лежала в волосах Тэхена, перебирая пряди почти машинально. Вторая — на его талии, там, где заканчивалась футболка и начиналась теплая ткань брюк. Контакт был слабым, но живым. За него можно было зацепиться, как за берег. Дыхание выровнялось. Мир начал растворяться в движении машины, в глухом рокоте шин, в тишине, которая не требовала слов. Всё внутри потихоньку сдвинулось, и Чимин позволил себе задремать, погружаясь в полусон — с чужой курткой на плечах, с запахом металла в ноздрях, и с ощущением, что где-то рядом сидит человек, которого он никак не может понять. Машина двигалась ровно, будто скользила по ветру. Дорога стелилась под ними, плавная, длинная, как медленная мысль. Воздух в салоне был плотным, согретым телами и дыханием, запахами ткани, чужих духов, кожанки. Чимин почти спал — не глубоко, но достаточно, чтобы раствориться. Полусон, в котором границы стираются, а звуки становятся мягкими, как через воду. Он слышал голос Хосока. Низкий, спокойный, почти убаюкивающий. Слова уплывали — он не мог разобрать всё, но что-то всё же прорезало сон. — Это всего лишь на пару дней... Голос Юнги был резче. Тихий, но с нажимом — как удар скальпелем. — Больше не соглашайся на такие вылазки. Молчание. Долгое. Машина гудела, как сон. Где-то вдалеке — редкие проносящиеся машины, ритм шин по швам асфальта. Всё это превращалось в фон, как будто мир за окном не существовал. — Возможно, — сказал Хосок, чуть тише, — нам двоим нужно немного вынурнуть из нашего кокона. Побыть среди людей. Юнги ответил почти сразу, сдержанно, но не скрывая раздражения: — Мне нравится наш кокон. Мы долго его строили. Не для того, чтобы разломать из-за незнакомцев. Опять пауза. Чимин едва не провалился глубже, но последняя фраза Хосока прозвучала почти шёпотом, как будто он боялся, что кто-то услышит: — Он твой реагент... Ответ Юнги пронёсся, как выстрел — тихо, но точно. И в нём не было ни сомнения, ни желания продолжать: — А какая в хуй разница? Он всё ещё незнакомец. Чимин не разобрал всё. Только отдельные фрагменты. То, как ломался голос. То, как слова звучали внутри него, как будто были сказаны ему, хотя он знал — не ему. Всё это было где-то рядом, в другом углу реальности. Он не знал, о чём спор. Но знал точно — он был частью этого, даже если никто не признавал. Даже если никто не хотел. Резкий хлопок по плечу выдернул Чимина из сна. Он вздрогнул, моргнул тяжело, как будто поднимаясь из глубины воды, и посмотрел в сторону источника. В дверном проёме стоял Джин — сияющий, бодрый, с той самой улыбкой, от которой всё вокруг начинало казаться легче. На фоне утреннего света за его спиной он выглядел почти нереальным, как актёр, вошедший в кадр с репликой. — Выходим! Приехали, — сказал он с воодушевлением, будто сообщал о прибытии в долгожданный отпуск, а не на неизвестную территорию с неизвестными реакциями. Чимин сонно потер глаза, сглотнул, ощущая во рту привкус сна и тишины. Он опустил взгляд и похлопал Тэхена по бедру. Тот лишь промычал в ответ, приподнялся, потёр лицо и, не открывая глаз, потянулся, выгибая спину, как кот. Всё внутри машины потеплело — их движения были замедленными, как будто время внутри и снаружи текло по разным законам. Чимин оглянулся вперёд — передние сиденья были пустыми. Хосок и Юнги уже вышли, и он не сразу понял, когда именно. Он потянул на себе куртку — та самая, кожаная, тяжёлая, всё ещё пахнущая Юнги — и медленно выбрался наружу. Воздух встретил его прохладой и запахом хвои. Всё тело заныло от резкой перемены температуры и положения, но он не торопился. Сделал шаг. Потом ещё один. И только тогда посмотрел вокруг. Дом стоял немного в стороне от дороги, укрытый деревьями, будто врос в пейзаж. Двухэтажный, с широкой террасой, снаружи обшит тёмным деревом, местами выгоревшим от солнца. Окна отражали зелень леса, словно дом не наблюдал, а прятался. Дворик был простой, но ухоженный: тропинка из серых камней вела к крыльцу, справа — поленница, аккуратно сложенная под навесом, слева — невысокий забор и длинная скамья, на которой уже сидел Намджун, уткнувшись в телефон. Лес окружал всё, как стена. Высокие деревья поднимались плотно, шумели мягко, непрерывно. Воздух был густым, живым — пах сыростью, землёй, сосновой смолой. Здесь не было шума города, только ветер, шорох листьев и птицы где-то далеко, будто специально держались на границе слышимости. Это место дышало иначе. И в этом дыхании было что-то пугающе настоящее. Чимин стоял, не двигаясь. Куртка тяжело висела на плечах. И в какой-то момент ему показалось, что он ступил не просто в другое пространство — а в границу, где всё может измениться, если сделать неверный шаг. Когда Чимин вошёл в дом, воздух внутри сразу обнял его теплом. Говор и приглушённый смех шли из кухни. Там, у барной стойки, Хосок, громко рассмеявшись, хлопнул Чонгука по плечу и разлил в стаканы янтарную жидкость. Пахло алкоголем, деревом и чем-то сладким — наверное, печенье, которое Джин успел где-то найти или привезти с собой. Чимин задержался на мгновение в проходе, взгляд скользнул по комнате, но ноги уже несли его дальше, к окну, к задней двери. Он не думал — просто двигался, как будто знал, куда идти. Он увидел Юнги почти сразу — во внутреннем дворике, на скамье-качалке. Тот опустился на неё с осторожностью, тяжело, будто тело по-прежнему спорило с каждым движением. Затем откинулся назад, глядя вверх, в серое небо, которое нависало над деревьями. На дворе было прохладно — осень проявлялась особенно отчётливо в тишине леса: земля влажная, воздух плотный, листья начали редеть. Юнги был в одной только футболке. Чимина передёрнуло, и он ощутил, как холод пробирается даже сквозь кожанку, что сидела на нём не по размеру. Он взглянул на куртку — на его куртку — и на секунду задумался, не отдать ли. Но вместо этого вернулся в дом, подошёл к дивану, где был брошен плед, захватил его и вышел снова. Всё это — без лишних мыслей. Просто жест. Просто движение. Юнги не обернулся. Не смотрел. Он просто сидел, смотрел в лес, в никуда. Чимин подошёл сзади, кинул плед ему на плечи — мягко, почти бережно, и сказал: — Накинь на себя. Простынешь. Юнги молчал. Ни слова. Но плед накинул. Одним движением — принял заботу, будто мимоходом, не глядя, не думая. Затем отвернулся ещё дальше, будто растворяясь в серо-зелёном фоне леса. Секунды тянулись вязко, как осенний воздух. Чимин присел рядом. Медленно, стараясь не нарушить этот хрупкий покой. Не зная, что сказать, он просто сидел, слушал, как качается скамья под ними, как шуршат листья, как внутри снова поднимается беспокойство. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он. Юнги не ответил. Ни взгляда, ни жеста — как будто каждое слово теперь стоило больше, чем он мог заплатить. — Болит что-то? — попробовал Чимин снова, тише. Юнги коротко фыркнул, почти беззвучно, но опять — тишина. Ответа не было, но и злости — тоже. Было ощущение стены, старой, привычной, от которой отражаются слова, не проникая внутрь. Чимин опустил взгляд на свои руки. Сжал пальцы. Перестал смотреть в сторону Юнги, но не ушёл. Не замолчал окончательно. Просто собрался. Слова поднимались медленно, как из глубины. — Я подумал над твоими словами. Юнги повернулся. Медленно. Лицо было спокойным, взгляд — острым. Он смотрел в упор. И в эту секунду сердце Чимина заколотилось яростно, где-то в горле, высоко. Но он не отвёл взгляд. Он знал — с Юнги нельзя юлить, нельзя прятаться. Только прямо. — Когда Хосок сказал, что ты в больнице... — начал он. — Я почувствовал боль. На лице Юнги промелькнула тень улыбки. Не злая. Не издевательская. Просто... чужая. Чимин понял почему. Это была не та боль, о которой думал Юнги. Не та, в которой он жил. Это была новая, другая боль — чистая, может, даже глупая, но настоящая. — Я так испугался за тебя, — продолжил Чимин, не понижая голоса. — Ты прав. Мне восемнадцать. И я действительно пока потерян. Не понимаю всего. Многое не знаю. Но одно знаю точно. Он повернулся к нему полностью. Сел ровнее. Смотрел ему в глаза, не отводя взгляда. — Я чертовски утонул в тебе. Юнги снова усмехнулся. Мягко, но с тем самым прищуром, в котором было больше защиты, чем иронии. Он покачал головой, глядя перед собой, и почти шепнул, но достаточно громко, чтобы Чимин услышал: — И сейчас, как в самой слюнявой мелодраме… ты должен меня поцеловать. Даже если это причинит мне боль. Он улыбнулся — едко, с нажимом. Словно издеваясь над моментом. Над собой. Над Чимином. И, может быть, надеясь, что тот не пойдёт дальше. Но Чимин разозлился. Не всерьёз. Не по-настоящему. Но вспыхнуло — резко, обидно. Как укус. Он не хотел, чтобы это снова превратилось в отстранённую игру, в самоиронию, в стену. Поэтому он не стал думать. Ни секунды. Он наклонился. Почти не думая. Всё происходило быстро — импульс, движение, дыхание рядом. И в ту же секунду Юнги резко упёрся ладонью ему в грудь. Не сильно, но чётко. Не кожа, только ткань — и этого хватило, чтобы остановить. — Нет, ангелок, — сказал он. — Я не в том состоянии, чтобы вытерпеть тебя сейчас. Чимин не отодвинулся сразу. Он остался сидеть, чувствуя под ладонью то лёгкое отталкивание, не грубое, но слишком чёткое, чтобы не понять. Это был не отказ от него. Это было отвращение ко всему, что напоминало о боли. Даже если боль приходила с заботой. Он медленно выдохнул, уставившись в лес перед собой, туда же, куда смотрел Юнги — будто в одном направлении было легче. Небо серело, и в его краях стягивался тот самый холод, что леденил воздух и мысли. Несколько мокрых листьев слетели с веток и медленно опустились к земле — бесшумно, как что-то лишнее. — Мне жаль, — тихо сказал он, почти себе. — Потому что я не хотел, чтобы это было больно. Юнги не ответил. Не отстранился, но и не вернулся ближе. Плед всё так же лежал на плечах, а его руки были спрятаны под ним, как под бронёй, которой хватало только на то, чтобы не исчезнуть. Лицо у него оставалось спокойным — не ледяным, нет, — скорее, пустым, как то самое пианино в углу клуба. Молчит, потому что не может иначе. Чимин продолжал: — Я не всегда понимаю, что тебе нужно. Иногда мне кажется, что ты хочешь, чтобы тебя никто не трогал. Иногда — что тебя кто-то тронул бы, наконец. Не знаю, когда ты хочешь одного, а когда другого. Юнги молчал так долго, что Чимину стало казаться — разговор выдохся. Застыл в этой прозрачной осенней тишине, как стволы деревьев, сухие и упрямые. Но потом, внезапно, голос прорезал воздух, хриплый, тихий, будто сорвавшийся с губ не по воле, а по инерции: — Расскажи мне о себе. Не вопрос. Просьба. Без выражения, без эмоции, но не пустая. Просто поданная так, как подают нож — рукояткой вперёд. Слова повисли в воздухе, как будто сами решали — упасть или остаться. И Чимин не стал тянуть. Он улыбнулся. Тихо, без кокетства, с каким-то почти домашним светом, неуместным на фоне серого леса и того, как сгорблено сидел рядом Юнги. Сел с ногами на скамью, повернулся всем телом, колени поджал, руки обняли их в кольцо, и теперь он смотрел прямо на Юнги, будто хотел дать всё сразу — и слова, и себя. Юнги медленно повернул голову. Лицо его оставалось пустым, холодным, будто облитым снегом. Он посмотрел на позу Чимина, на его согнутое, раскрытое тело, на эту простую открытую улыбку, и в его взгляде промелькнуло что-то короткое. Что-то неуловимое, как затухающий отблеск. Затем он отвернулся, будто от света, к которому не привык. Плотнее закутался в плед, как человек, которому холодно, но не от ветра, а от присутствия — слишком близкого, слишком неосторожного. И замолчал. Не прервал. Просто отодвинулся, оставив паузу. — Я из Пусана, — начал Чимин, будто не замечая. Его голос звучал мягко, без напора. — У моих родителей там ресторан. Маленький, домашний. Там пахнет рыбой, рисом и маслом. Сестра старшая живёт неподалёку, с мужем и детьми.  Юнги молчал. Его взгляд упирался в деревья, но Чимин чувствовал — он слушал.  — В Сеул я приехал поступать. Просто хотелось выбраться. Попробовать по-другому. Начать с чистого. И почти сразу встретил Тэ и Чонгука. Мы как-то быстро стали друг другу нужными. Не знаю, как это получилось. Просто... срослись. Сняли квартиру. Сначала было странно. Потом — привычно. А теперь — дом. Пауза снова легла между словами, как осенний туман на землю. Она не мешала, не душила. Просто была. Чимин говорил чуть тише, но без напряжения. Он не ждал ответов. Он просто делился. Словами, воздухом, тишиной. Он знал — если Юнги захочет, он скажет. Если не захочет — нет. А сам он просто будет. — Я пока не работаю. Иногда думаю — надо бы. Иногда хочется больше, а иногда не хочется вообще ничего. Наверное, я просто плыву по течению и жду, когда станет понятно, куда. Юнги шевельнулся. Совсем чуть-чуть — подбородком, плечом, взглядом, скользнувшим на секунду по краю его поля зрения. Не оценивая, не критикуя. Словно фиксируя: понятно. Он оставался в том же положении, но плед слегка сдвинулся, открыл край руки, сжатой в кулак. Маленькая деталь. Но живая. — Я люблю рис с кимчи, — сказал Чимин и усмехнулся, сам себе. — И эту острую, тупую лапшу. Особенно ночью. Когда никто не смотрит. Потом живот болит, но всё равно... привычка. Как наказание, которое сам себе назначаешь и не хочешь отменять. Юнги едва заметно дёрнул губой. Не улыбка. Не сарказм. Просто сокращение мышцы — такое неуловимое, что, если бы не следил за ним, не заметил бы вовсе. Но Чимин заметил.  — С Джин-хёном и Намджун-хёном тоже в институте познакомились, — продолжил он. — Намджун показал нам подземные клубы. Музыку. Выступления. Мир, который живёт не на поверхности. И он же, с Джином, привели нас в твой клуб. Тишина задержалась. Воздух вокруг стал плотнее, будто насыщенный чем-то невидимым. И тогда Юнги сказал: — Клуб Хоби. Не мой. Голос был ровный, чуть с хрипотцой, как всегда, но в нём не было ни раздражения, ни холода. Просто уточнение. Чёткое, как точка в конце строки. Не спор — напоминание о границе. Чимин кивнул. Не стал оправдываться. Принял. Только повторил, мягко, с лёгким наклоном головы: — Клуб Хоби. Прости, — повторил Чимин, почти шёпотом, и тишина, возникшая после, показалась особенно густой. Но в ней уже не было напряжения. Просто пауза. Пространство, куда могли лечь новые слова. Он задержал взгляд на Юнги. Тот по-прежнему не смотрел на него. Казался отстранённым, холодным — и всё равно каждое его движение было слишком выверенным, слишком точным, чтобы называться случайным. И потому, воспользовавшись этой маленькой щелью, шагнул дальше. Осторожно, но без отступлений. — Но ты ведь говорил, — начал он, — что ты купил клуб Хосоку. И... не один, если я правильно понял? Юнги не среагировал сразу. Только кивнул спустя пару секунд — коротко, лениво, будто подтверждая что-то настолько очевидное, что и говорить об этом не стоило. Но не прервал. Значит — можно. — То есть… Moonlight и то андеграундное место, где Намджун часто выступает? Второй кивок. Такой же неторопливый. Чимин замер. Сердце заколотилось чуть чаще. Он не знал, можно ли спрашивать дальше. Но не выдержал. Эта лёгкая дрожь в голосе выдала интерес, который он не мог удержать внутри. — А откуда… — он запнулся, — откуда деньги? И тут же добавил: — Ты из Сеула? Юнги впервые качнул головой отрицательно. Глянул в сторону, словно вслушиваясь в старые воспоминания, а потом заговорил — всё тем же ровным, обточенным голосом. Без жалости. Без эмоций. Только факты. Только суть. — Мы приехали в Сеул с Хоби, когда мне было семнадцать, — произнёс он. — Ему шестнадцать. Его родители сняли нам комнату. На окраине. В такой, знаешь, дыре, где крысы — не соседи, а хозяева. Он не усмехнулся. Не приукрасил. Просто сказал как было. Чимин кивнул, не перебивая. Внутри будто кто-то повернул ключ — он вспомнил, как однажды, в разговоре, Юнги назвал шрамы на своём теле «бляшками ремня». По спине пробежал холодок. Будто в комнате стало ещё прохладнее, чем было до этого. Он сглотнул и снова заговорил: — Вы учились? Или просто приехали? Юнги не смотрел на него. Но голос его не изменился. По-прежнему — ровный. Ни крошки горечи. Ни гордости. — Закончили. Оба. Высшее. В прошлом году. В девятнадцать переехали в квартиру, в которой живём сейчас. Уже семь лет. Я купил её на втором курсе. Клубы появились позже. Пару лет назад.  Чимин затаил дыхание. Семь лет. Собственная квартира. Два клуба. Он не знал, что поразило больше — возраст или масштаб. Или холодная лёгкость, с которой Юнги это всё рассказывал. Как будто это не заслуги, а просто пункты в длинном списке. Он не выдержал. — Где ты работаешь, Юнги? И в этот момент тот, наконец, повернулся. Посмотрел прямо. В упор. Без улыбки — сначала. А потом уголки губ всё-таки дрогнули. Медленно. Ядовито. Он улыбнулся, как будто видел насквозь. Не злобно, нет. Но с таким видом, будто уже знал, как это будет звучать — и как отзовётся в теле. — Ты не готов к этому ответу, ангелок, — сказал он. И у Чимина по коже пробежала дрожь. Медленная. Не от холода. Не от страха. Просто тело среагировало — как на что-то значимое. Чуть запретное. Чуть опасное. И при этом — до чёртиков притягательное. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по колену. Не стал отступать. — Тогда скажи... не прямо. Юнги посмотрел на него чуть дольше. Склонил голову — будто приглядывался. И в его глазах не было мягкости.  — Я торгую и продаю свою боль, — сказал он.