порядок цвета/между приступами

«Один молчит, потому что не может говорить. Другие не спрашивают, потому что боятся услышать. Но связь не всегда в словах. Иногда она в том, что ты всё равно приходишь, даже если тебя сто раз не звали.»

Боль пришла раньше, чем звук. Она не имела формы — только цвет, густой, темнеющий от висков к рёбрам. Сознание возвращалось рывками, будто кто-то медленно вытаскивал его из вязкой чёрной воды. Сначала — гул. Потом свет. Белый, слепящий, режущий. Юнги моргнул, но веки словно не слушались, каждый мускул отзывался тянущим, глубоким криком. Воздух пах стерильностью и металлом, как будто кто-то растворил в нём железо. Монстр внутри не спал — наоборот, извивался, царапал изнутри, будто праздновал, что тело снова целое. Всё болело. Не отдельные места — всё. Кожа горела, как после ожога, ребра ныли от каждого вдоха, в висках гудело. Он попытался пошевелиться — и понял, что к руке тянется прозрачная трубка, капельница, что грудь обмотана бинтами, что кто-то снял с него кожанку и сапоги. Под ладонью — чужая простыня, шершавый хлопок, больничный матрас. Он не сразу понял, где находится. Память возвращалась кусками: звук тормозов, холод асфальта, вкус крови, мелькнувшее лицо — не человеческое, а из тех, что остаются на сетчатке, даже если не смотришь. Потом темнота. И теперь — этот свет, режущий глаза до боли, и ощущение, что в теле поселился другой человек. Сильнее, злее, живее. Юнги повернул голову — шея хрустнула, боль прошла волной. На тумбочке рядом стоял пластиковый стакан с водой, бутылка с физраствором и складной телефон — старый, потрёпанный. В углу — стул, на котором кто-то оставил его вещи: порванная футболка, смятая куртка, обувь. Он медленно выдохнул, чувствуя, как по рёбрам прошёлся огонь. «Очередной день выжил», — подумал он, и угол губ чуть дрогнул, будто усмешка не решилась стать настоящей. Он не знал, сколько прошло — час, день, ночь. Свет за окном был белым, холодным, одинаковым, как в любой больнице, где время стирается. Юнги лежал, не двигаясь, считая вдохи и звуки шагов за дверью, пока один из них не остановился у его палаты. Щелчок замка, лёгкое постукивание каблуков — и в проёме появилась женщина. Женщина с папкой под мышкой и усталой, но тёплой улыбкой. Волосы собраны в пучок, очки на кончике носа, в руке — бумажные листы, чуть дрожащие от сквозняка. Она закрыла за собой дверь, тихо, почти нежно, будто не хотела тревожить воздух, и подошла к кровати. Не спросила, можно ли войти. С ней не нужно было спрашивать. — Я думала, ты снова исчезнешь, — сказала она мягко, присаживаясь прямо на край кровати, не на стул, что стоял рядом. В голосе — ровность, но в ней было то, что редко услышишь от врача: человечность. Юнги посмотрел на неё, не двигаясь, только глаза чуть сузились. Она открыла папку, достала несколько листов, и, не поднимая взгляда, начала читать: — Наркотиков в организме нет. Алкоголя тоже. Таблетки от припадков — не употреблялись. — Лист бумаги шуршал тихо, почти как шепот. — Ты чист. Не считая твоей привычки размахивать кулаками и курить. Он не ответил. Только угол губ чуть дрогнул, будто тень усмешки прошла по лицу. — Я боялась, что ты начал что-то принимать, — сказала она тише. Юнги хрипло рассмеялся — тихо, коротко, как человек, у которого смех давно стал способом выдыхать боль. — Знаешь, док, — сказал он, не глядя на неё, — если бы я начал что-то принимать, ты бы первая это почувствовала. У тебя же интуиция. Женская. Она улыбнулась, едва заметно, глядя на его сбитые руки и синяки на шее. — Интуиция говорит, что ты всё ещё хочешь умереть, — ответила она спокойно. — Но упрямо выбираешь жить. Юнги повернул голову к ней. Взгляд был долгим, острым, но без вызова. — Я не выбираю, — сказал он тихо. — Меня просто не отпускают. — Почему ты снова нарвался на драку? — её голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но он знал: за этой ровной интонацией пряталась тревога. Не о себе — о нём. Юнги не ответил. Смотрел на неё из-под полуопущенных век, молча, упрямо, с тем немым взглядом, который был ему привычен больше, чем слова. Он всегда предпочитал молчание. Оно не требовало объяснений. Не требовало оправданий. — Почему ты не надел перчатки и шлем, когда снова решил лететь по Сеулу? — продолжила она чуть тише, склонив голову набок, как будто хотела уловить хоть тень реакции. — Ты превысил скорость. Опять. Почему сорвался? Он всё ещё молчал. Смотрел на неё, не отводя взгляда, как будто выжидал, когда она устанет, когда замолчит первой. Лицо его оставалось каменным. Только ресницы чуть дрогнули, когда она выдохнула, почти себе под нос: — Ты устал... Он фыркнул, и в этом звуке было больше раздражения, чем иронии. — Это наверно не твоя женская интуиция, — сказал он, глядя куда-то мимо. — Не знаю, где тебя откапал Хоби, но, по-моему, ты читаешь ауру. Или, не знаю... мысли? Ты ужасна, — добавил он, медленно, с той хриплой холодной прямотой, с которой говорят только очень уставшие от себя люди. Она едва заметно улыбнулась. Медленно протянула руку, заправила выбившуюся прядь его тёмных волос за ухо, чуть наклоняясь, не отрывая от него взгляда. В её жесте не было ни назидания, ни жалости — только привычная забота, от которой хотелось и отстраниться, и задержать её чуть дольше. Юнги резко дёрнул головой, отвернулся: — Держи субординацию. Ты мой доктор, а не мать. Она не ответила. Просто начала медленно поправлять складки на его одеяле, сосредоточенно, как будто в этом было что-то важное. Пауза повисла между ними — не холодная, а густая, наполненная словами, которых они не произносили. — По десятибалльной шкале, — негромко спросила она, — боль на сколько? Юнги прищурился, медленно повернул голову обратно, посмотрел в потолок. — Прямо сейчас или в целом? — В целом. Он подумал. Не торопился с ответом. Наконец произнёс: — На одиннадцать, наверное. Иногда — девять. Иногда — десять. Но чаще — одиннадцать. Она кивнула, будто услышала не только его слова, но и то, что он в них не сказал. — Расскажи мне что-нибудь новое, — сказала она после небольшой паузы. — Как музыка? Новые друзья? Юнги посмотрел на неё с прищуром. В глазах скользнула усталая усмешка. — Какие, к чёрту, новые друзья, док? Она снова улыбнулась — чуть теплее, чуть шире, с тем терпением, которое у неё почему-то никогда не заканчивалось. Юнги закатил глаза и откинулся назад на подушку. — Хоби рассказал тебе, да? — пробормотал он, будто разговаривал с потолком. — Как «прекрасно» жить с вами. — Так вот, — повторила она, чуть склонив голову, и голос стал ещё мягче, почти тёплый, как кашемировый плед. — Новые друзья? Он снова не ответил. Даже не посмотрел. Только моргнул, и в этом медленном, ленивом движении ресниц было больше ответа, чем в любой реплике. Она выдохнула. Чуть слышно, как будто это выдох был не из лёгких, а откуда-то глубже — из груди, из самого сердца. — Ты не можешь винить его, — продолжила она, не меняя интонации. — Среди этих друзей — твой реагент. Он беспокоится. Юнги оставался недвижим. Не из-за боли, не из-за усталости. Он просто отказывался реагировать. В комнате повисла тишина — плотная, но не напряжённая. Тишина, в которой можно было посидеть. Или остаться. Через пару секунд она разулась. Скинула туфли у койки, привычным жестом подтянула колени и, оставшись в тонких серых носках, уселась к нему на кровать, у ног, в позу лотоса. Сделала это так естественно, будто всегда сидела тут. Не впервые. Не чужая. Юнги скривился. — Субординация, док. — Голос был хриплый, раздражённый. — Ты, блять, серьёзно не знаешь границ? Разве тебя не учили держаться на расстоянии с пациентами? Она только махнула рукой, как будто отгоняла комара. — Итак. Реагент. — сказала она спокойно, словно он не бросался в неё словами, как ножами. — Это оказался мальчик. Ты этому рад? Молчание снова. Она, не глядя на него, начала неосознанно мять ему ступню. Медленно, почти ласково. Юнги дёрнул головой — не из боли, а от этой чертовой заботы, от касания, от мягкости. Он раздражался.  — Почему я должен быть рад? — выдохнул он, сквозь зубы. Она пожала плечами, мягко, спокойно: — Ну, если бы это была девушка, было бы сложнее. Он приподнял брови. Медленно подложил подушку под спину, приподнявшись на койке, чтобы лучше её видеть. Ей было лет тридцать восемь, может сорок. Выглядела моложе. Очки придавали ей интеллигентный, даже стильный вид, а лицо оставалось мягким, каким-то спокойным. Уравновешенным. Она любила какао, чай и что-то сладкое на вкус — Юнги уже знал её привычки. Она всегда облизывала чайную ложку перед тем, как положить её обратно в блюдце. Всегда теребила кулон на шее, когда о чём-то думала. И всегда, всегда переходила границы. Могла тронуть его за волосы, будто он ребёнок. Погладить по плечу — как будто он был слабее. Пошутить странно, и ожидать, что он поймёт её кривой юмор. Она была хорошей женщиной. Может быть, даже слишком. Но психологом — отвратительным. Или просто слишком живым для такой работы. Он ненавидел говорить с ней. И не мог, чёрт возьми, выгнать её. — Почему это сложнее? — буркнул он. — Мне нравятся девушки. Она улыбнулась. Медленно, будто знала, к чему ведёт. — Тебе нравится, когда они отсасывают тебе. — Она смотрела прямо в глаза. — А это не очень подходящая роль для реагента, не находишь? Юнги рассмеялся — не громко, но по-настоящему. Его улыбка была широкой, зубастой. Она засмотрелась на его десны — на их розовый цвет, на этот почти подростковый оскал, который редко видел свет. — Ты чертовски права насчёт минета, — сказал он, не сбрасывая улыбку. Она кивнула, будто подтверждала диагноз. — А с этим мальчиком ты сможешь быть друзьями, — сказала она спокойно. — И при этом тебе станет легче. — Вряд ли, — сказал он негромко, почти лениво, глядя в стену, будто разговаривал не с ней, а с пустотой. Она молча сменила позу, перекинула другую ногу поверх, перекрестив щиколотки. Колени потянулись ближе к груди, и она словно стала меньше, компактнее — как будто собиралась слушать дольше, внимательнее. — Почему ты так думаешь? — голос был по-прежнему ровным. Спокойным. Не прижимающим, но неотступным. Юнги пожал плечами. Медленно, как будто это движение уже само по себе раздражало. — Он что-то вроде чувствует ко мне, — произнёс он, небрежно, как будто говорил о погоде. — Он странный. Ему восемнадцать, и он — маленький ангелок. Такой, знаешь, из тех, кто ещё не понимает, в каком дерьме этот мир. Кто улыбается не потому, что рад, а потому что иначе не умеет. Она молча кивнула. Не перебивала. Просто впитывала, будто записывала его мысли внутрь себя, ни одной не теряя. — А ты? — спросила она чуть позже. — Как его зовут? — Ангелок, — ответил. — Я же сказал тебе только что. Она закатила глаза, театрально, но без раздражения — скорее, с привычной усталой нежностью. А он сразу же оскалился, словно поймал момент, чтобы уколоть: — Что я? — процедил. — Я знаю, что происходит в этом мире. Ты — плохой док, серьёзно. Как-то шестерёнки у тебя медленно вертятся. Скрипят. Она не отреагировала. Даже бровь не дёрнулась. — Я спросила, что ты чувствуешь, — повторила она. Юнги медленно приподнял брови, посмотрел на неё в упор. Реакция была настоящей — он правда не понял вопроса. — Что я могу чувствовать? — переспросил. — Я отключился, когда он дотронулся до меня. Первые два касания — и всё, чёрный экран. Потом неделя в койке под капельницей. Это считается? Тогда да, я чувствовал. Дискомфорт и боль. Ну как обычно, в общем. Она снова кивнула. Всё так же внимательно. Всё так же тихо. — Боль после касания — на сколько? — спросила. Он нахмурился, не потому что не знал ответа, а потому что вопрос показался ему абсурдным. Хотя и нет — ничего нового. — На девятнадцать, наверное, — бросил, как будто швырнул фразу ей под ноги. — Я отключился не от панической атаки, а от боли. Хотя паника тоже была. Голос был ровным. Ни капли жалости к себе. Ни капли эмоций. Как будто говорил не о себе, а о каком-то чужом теле, с которым просто довелось жить. Она снова поменяла ногу. Перекрестила их иначе, устроилась чуть ближе, и он скривился, тут же дёрнул ногой на себя. Резко. С раздражением, будто его пнули в ребро. Она, не меняя выражения лица, потянула его ступню обратно к себе, как будто он был непослушным ребёнком, и Юнги вперился в неё взглядом, колючим, злым, долгим — как лезвием. Он хотел, чтобы она почувствовала это. Но она не отреагировала. Никак. — А что ты чувствуешь к парню? — снова её голос. Всё та же интонация. Будто они обсуждали кино, а не внутренние переломы. Юнги снова пожал плечами. Он устал от этих вопросов. Устал от себя. Устал, наверное, от неё — но в то же время оставался. И это тоже злило. — А я откуда знаю, что должен чувствовать? — огрызнулся он. — Интерес? Чувствую. Раздражение? Тоже да. Красив ли он? Определённо. Он уставился в потолок, чуть приподняв голову, будто говорил не в её сторону, а в пустоту. Чтобы не видеть, как она на него смотрит. — Симпатия? — спросила она, будто невзначай, поправляя подол своей кофты на коленях, не поднимая глаз. Он фыркнул. Протяжно, насмешливо. Почти с издёвкой: — А это не выброс чего-то там в мозг? Ты же док, скажи мне. Где оно там живёт — между чем и чем? Она, наконец, подняла глаза, посмотрела на него спокойно, как на упрямого пациента, которого знает слишком хорошо. Улыбнулась — не снисходительно, а тепло, чуть устало. — Он тебе нравится, — сказала она просто. — Ходишь тут, мозг мне выедаешь по капле. Хоть бы раз признал что-нибудь, а то всё зубами скалишься. Он повернул голову к ней, не скрывая усмешки. Взгляд дерзкий, лицо — полное лени и наглости. — Я лежу, как видишь, — протянул он, — ты ещё и слепая, какой прекрасный комплект для дока. Жаль только, что ещё не глухая. Она ответила не словами. Она ущипнула его — мягко, но ощутимо — за икру на ноге. Просто так. Без предупреждения. Как мать, как сестра, как человек, которому плевать на твой щит, потому что она всё равно заходит внутрь. Юнги дёрнул ногой, сдерживая смех, но уголок губ всё-таки подрагивал, как предатель. — Ещё и насильственные действия в сторону пациента, — хмыкнул он, не скрывая ухмылки. — Я должен подать жалобу. — Подай, — сказала она, не мигая. — Только не забудь в жалобе указать, что пациент чертовски упрям, раздражителен и нуждается в постоянном физическом контакте, чтобы не разнести палату к чертям.

***

Чимин не сталкивался с Юнги уже больше двух недель. Он не замечал, как считал это время — по числам в календаре, по случаям, когда ожидал его в кафе, на улице, или в клубе, но не находил. Сначала это казалось случайностью. Пропуском. Но к началу третьей недели чувство стало иным — липким, навязчивым, будто кто-то убрал важную часть пейзажа, и теперь взгляд каждый раз запинался, теряя равновесие. Слишком часто он ловил себя на том, что ищет Юнги в толпе — не сознательно, а телом, кожей, затылком. Это было как запах, которого нет, но ты всё ещё его помнишь. Призрак присутствия, сдвиг в воздухе, который больше не приходил. Он сам не знал, как это назвать. Скучал? Может быть. Тянуло? Да. Больше всего раздражало, что он начинал нуждаться. Не в общении. Даже не в касании. А просто — во взгляде, в проходной ухмылке, в звуке голоса, который можно было бы распознать из тысячи. У Юнги была особая манера произносить даже простые слова — срезая окончания, будто не хотел тратить на речь лишнюю энергию. В этом было что-то вызывающее, и в то же время уязвимое. Что-то, что Чимин не мог понять до конца — и потому хотел приблизиться. Хоть немного. Хоть разглядеть. Он не говорил об этом напрямую. Ни Тэхёну, ни Чонгуку. Не формулировал словами, потому что сам не был уверен, куда это всё шло. А потом всё решилось просто — они собрались и поехали в клуб Хосока. Не было уверенности, что Юнги будет там. Но была надежда. И, возможно, тяга, с которой Чимин уже не умел бороться. Внутри клуба их встретил шум, который будто бил в грудную клетку. Воздух дрожал от басов, свет срывался с потолка, как молнии, перескакивая с тел на лица, с губ на бёдра. Всё было слишком ярким, слишком влажным, слишком близким. Но Чимин уже не воспринимал это как раздражение — он привык. Этот хаос, в каком-то смысле, тоже был домом. И в этом доме он искал Юнги. Молча. Внимательно. Не только глазами — чем-то глубже. Мир раньше сталкивал их случайно, теперь Чимин намеренно шёл по этим следам. Он хотел увидеть его. Просто увидеть. Это было бы достаточно. Или, по крайней мере, он надеялся, что этого достаточно. Они подошли к барной стойке почти молча. Музыка грохотала за спиной, свет резал взгляд, но ни один из них не отвлёкся — каждый был погружён в своё. Чимин заказал первым, не дожидаясь остальных, протянул купюры и даже не посмотрел, что ему налили. Он просто взял бокал и сделал глоток. Горло обожгло, как и должно. Они сразу направились вглубь клуба, за занавеску, за закрытую зону, к кабинету Хосока. У двери Чимин поднял руку, чтобы постучать — жест скорее механический, чем обдуманный, — но Тэхен уже взялся за ручку и толкнул створку, не спрашивая разрешения. Дверь отворилась с лёгким скрипом, и они вошли внутрь. Хосок поднял голову. В тот момент Чимин застыл. Он не ожидал этого. Красные глаза. Глубокие, будто выжженные, мешки под ними. Лицо бледное, как выжженная фотография. Синяки будто запеклись под кожей. Хосок выглядел так, будто не спал несколько суток — и не по глупости, не от веселья. А потому что не мог. Потому что что-то держало его в этом изнеможении. У Чимина в груди глухо стукнуло. Внезапно, сильно, будто удар. Сердце сразу сбилось с ритма. Он сам не понял, чего испугался. Но испуг был реальный — липкий, холодный, цепляющийся за внутренности. Всё тело напряглось, как перед чем-то, что должно случиться. Тэхен тоже замер на пару шагов. Глаза скользнули по лицу Хосока — и он всё понял. Без слов. Без намёков. Его голос был спокойный, но твёрдый: — Что с Юнги? Хосок закатил глаза, откинулся в кресле, сцепив пальцы за головой. На секунду показалось, что он собирается рассмеяться — но не рассмеялся. Просто выдохнул раздражённо, будто имел дело с детьми. — Что вам надо, детишки? — процедил он. — Уйдите отсюда. Но Тэхен уже сел. Прямо на единственный стул напротив него. Не спрашивал разрешения. Повторил снова, без изменения в тоне: — Что с Юнги? Чонгук прошёл внутрь, не говоря ни слова, и занял место на кожаном диване. Тот самый диван. Чимин его вспомнил — как Юнги лежал на нём, без сознания, после того, как всё случилось в тот вечер. После первого прикосновения. После боли. После того, как всё пошло не так. Он отвёл взгляд и, не говоря ни слова, закрыл дверь за собой. Медленно. Аккуратно. Будто, если хлопнуть, что-то может сорваться. — В больнице, — сказал Хосок, и в голосе его не было драмы. Сухо. Как диагноз. Как ненужная информация. Чимин резко обернулся. В груди что-то дёрнулось. — В какой больнице? — спросил он слишком быстро, слишком громко. — Что с ним? Хосок усмехнулся. Без радости. Просто привычно — как будто знал, что именно он скажет, и знал, как это будет звучать. — Ничего такого. — Он вытянул ноги под стол. — Пара рёбер, сотрясение. Вывих плеча. Стандартный набор. Не волнуйтесь, оживёт. Чонгук нахмурился. — Он подрался? — Нет, — Хосок покачал головой. — Он упал с мотоцикла. Когда пытался резко затормозить. Тэхен кивнул, будто часть пазла встала на место. — На гонках? — Нет. — Хосок покачал головой ещё раз, медленно, и смотрел теперь в потолок. — Просто ехал с клуба домой. Он не сразу понял, что именно почувствовал. Слова Хосока прозвучали как-то приглушённо, будто через вату, и мозг не сразу принял их. «Пара рёбер. Сотрясение. Вывих плеча.» Это должно было прозвучать обыденно. Стандартно. Но внутри всё рухнуло с грохотом. У Чимина будто что-то споткнулось внутри грудной клетки. Секунда — и сердце взбилось, как пойманная птица. Мгновенно пересохло во рту. Он сглотнул, но язык прилип к нёбу. Руки лежали на бедрах, и вдруг они стали липкими. Он даже не заметил, в какой момент начал потеть. Виски сдавило с двух сторон, словно кто-то наложил пальцы и надавил. Голова не болела, но в ней гудело — ровно, тихо, гулко. Он посмотрел на Хосока, но взгляд не фокусировался. Как будто его глаза сами решили не вглядываться — чтобы не впустить всю тяжесть этих слов внутрь. Но она всё равно просочилась. Чимин резко вдохнул. Слишком резко. Лёгкие не справились, и воздух застрял где-то в горле. Он не заплакал, не запаниковал снаружи — всё происходило внутри. Но чувство было почти паническим. Не из-за факта травмы — а потому что он не знал. Две недели. Он даже не знал. Где он был. Что с ним. Как он себя чувствует. Был ли кто-то рядом. Или он просто лежал, с отбитыми рёбрами, на мокром асфальте в одиночестве, с этим своим чёртовым хрипом, пока никто не замечал. В груди стало тесно. Не от боли. От бессилия. Он чувствовал себя как идиот. Потому что за это время мог бы — должен был — хоть что-то сделать. Хоть спросить. Хоть попытаться. А он… он ждал. Он просто ждал, пока Юнги снова где-то появится, снова скажет что-то резкое, снова посмотрит, будто хочет разрезать взглядом. Он сидел на месте и надеялся. Как ребёнок. Глаза снова метнулись к дивану, на котором лежал Юнги в тот вечер. Он вспомнил, как кожа того была ледяной, как он дернулся, задыхаясь, и как сам Чимин отступил, испуганный. Как стоял в стороне, не зная, что делать, боясь приблизиться. Теперь он чувствовал то же самое. Только больнее. Глубже. Не потому что не знал, что делать. А потому что опоздал. Чимин подошёл к дивану и сел рядом с Чонгуком. Мягкая обивка промялась под весом, слегка хрустнув пружиной, и это вдруг напомнило, как точно так же в прошлый раз скрипела под Юнги эта же мебель, когда он уже был в сознании, но почти без сил. Чимин невольно сжался. Спина коснулась прохладной обивки, но ему было всё равно — он будто съёжился внутрь, в себя, пытаясь упаковать тревогу так, чтобы её не было видно. Рядом Чонгук сидел молча, но напряжённо. Плечи его были сведены, пальцы сцеплены, а взгляд — опущен. Он ничего не говорил, но Чимин чувствовал: тот тоже не знал, как справиться с этим новым ощущением — когда тревога становится общей, а ответы всё ещё чужие. Тэхен достал телефон и что-то набрал. Экран мигал приглушённым светом, подсвечивая его лицо. Он не сказал ни слова, пока пальцы неспешно касались стекла. В помещении повисла тишина — тягучая, как мёд, но липкая, как кровь. Никто не двигался. Даже музыка за стенами кабинета казалась далёкой, как будто их комната вдруг оказалась отрезана от всего клуба. Тишина будто надавливала. Хотелось её разорвать — но ничто не двигалось. Через несколько секунд тихо звякнуло уведомление. Короткий звук — и снова тишина. Тэхен глянул на экран, кивнул сам себе и убрал телефон обратно в карман. — Когда он выходит? — негромко спросил он, почти без интонации. Хосок медленно перевёл взгляд на него. Прищурился. Что-то мелькнуло в его лице — раздражение, усталость, возможно, желание выгнать их всех прямо сейчас. Он говорил тоном, острым, как сломанное стекло: — Какая тебе в хер разница? Это прозвучало как щелчок. Тонкий, злой, вызывающий. Но Тэхен не отступил. Он рванулся вперёд — не телом, голосом. Не повысив тон, но резко, неожиданно: — Перестань себя так вести! — рявкнул он. — Я задал тебе вопрос. Чимин и Чонгук одновременно обернулись, взгляды распахнулись — глаза расширились. Это был не Тэхен, которого они знали. Он всегда был... немного в стороне. Странный. Замедленный. Как будто не жил здесь, с ними, а где-то в другом пространстве. Он редко злился. Почти никогда не говорил с нажимом. А тут — удар, прямой, чёткий, без страха. В Тэхене что-то менялось. Это было видно уже несколько месяцев. И сейчас — он не отводил взгляда, не пытался быть мягким. Он просто стоял на своём, будто внутри него что-то наконец прорвало тонкую плёнку, сдерживавшую напор. Чимина это удивляло. Даже пугало немного. Но, почему-то, внушало доверие. Хосок не сразу ответил. Словно рассматривал его, оценивая. Потом тихо, почти сквозь зубы, бросил: — Через пару дней. Тэхен кивнул. В лице его не дрогнул ни один мускул. — Предлагаю поехать куда-то на пару дней. Все вместе. Отдохнуть. Хосок поднял брови. Медленно, с выражением «ты издеваешься?». Уголок его губ скривился. — Нет, — сразу же сказал он. Сухо, жёстко, будто ставил точку. Но Тэхен не отреагировал. Просто продолжил, как будто не услышал. — У меня есть дача. Дом. Природа. Там спокойно. Воздух хороший. — Нет, — повторил Хосок. Глухо, уже чуть раздражённо. Но Тэхен не отступал. — Предложим ещё Джин-хёну и Намджун-хёну поехать с нами. Он повернулся, посмотрел назад, на Чимина и Чонгука. Словно проверял, идут ли они с ним. Чонгук сразу кивнул. Улыбнулся, как будто эта идея впервые за всё время казалась ему хоть каким-то спасением. Чимин тоже кивнул. Медленно. И в этом движении было что-то похожее на благодарность. Он всё ещё чувствовал внутреннюю панику — но рядом с Тэхеном она вдруг казалась тише. Не потому, что исчезла. Просто потому, что кто-то рядом был готов говорить вместо него. — Значит, берём ещё двоих, — сказал Тэхен спокойно, будто ничего из сказанного до этого не было. Он говорил уверенно, без лишних интонаций, как человек, у которого план уже сложился в голове и теперь просто выкладывается вслух. — Заберём Юнги прямо из больницы. Он вытянул руку и ткнул пальцем в сторону Хосока, почти лениво, но с точностью. — А ты собери ему какие-то вещи дома. У Хосока дёрнулся уголок рта. Он приподнял брови, не то удивлённо, не то с оттенком издёвки. — С чего ты взял, что мы живём вместе? Тэхен фыркнул. Едко. Не громко, но с тем самым звуком, который не оставляет места недосказанности. — Я удивлён, что ты до сих пор не приковал его наручниками к батарее. Или к кровати. Чтобы, знаешь, лучше обезопасить его. Чтобы не убежал. Чтобы не ушёл туда, куда ты не можешь дотянуться. Он улыбнулся — сладко, иронично, с почти театральной мягкостью, как будто разыгрывал роль, но за ней был холод, который чувствовался в каждом слове. Не злость. Осуждение. Тонкое, острое, осознанное. Хосок оскалился в ответ. Не улыбка — именно оскал. Взгляд стал тяжелее, темнее. — Не нарывайся, мальчик, — процедил он сквозь зубы. Но Тэхен даже не моргнул. Просто посмотрел на него, потом перевёл взгляд на остальных. Чонгук опустил глаза, но уголки его губ чуть дрогнули. Чимин сидел тихо, сдерживая дыхание, будто боялся нарушить странный баланс, возникший в комнате. Тэхен кивнул — как точку поставил. Он встал. Ровно, неспешно. Не делая из этого жеста заявления. Просто двинулся дальше. — Значит, через два дня. Встречаемся у больницы, — сказал он и посмотрел на Хосока. Взгляд был прямой. Ожидающий. Почти командующий, хотя в голосе не было приказа. Просто твёрдость. Решимость. Он ждал. И Хосок не смог ничего не ответить. Он выдохнул, тяжело, с раздражением, которое не пытался скрыть. Протёр лицо рукой, сильно, надавливая пальцами на глаза, как будто пытался стереть всё, что накопилось. — Медицинский центр Асан, — пробормотал он, уставшим голосом. — Пятый этаж. Палата 313.