порядок цвета/между приступами

«Если моё присутствие для тебя — это боль, я приму её. Потому что мне больно и без тебя. Я не ищу лёгкого пути. Я просто хочу быть там, где ты, даже если это место изранено и страшно. Даже если ты не веришь, что кто-то может остаться — я останусь.»

Бутылка крутанулась. Стекло зазвенело по столу, скользя по пятнам вина и следам от стаканов. Качнулась влево, вправо — и замерла, указывая на Тэхена. Смех вырвался сразу. Громкий, как приговор. Все уже были разогреты. Плечи расслаблены, лица разгорячены. Слишком поздно, чтобы включить тормоза. Всё происходило не в шутку — но и не всерьёз. Это был как танец на лезвии — опасный, пьяный, возбуждающий. — Окей, — выдохнул Джин. — Правда или действие? — Действие, конечно, — выдал Тэхен, широко улыбаясь. — Только не заставляйте меня снимать трусы. — Детишки, будьте внимательны, играя с нами в это дерьмо, — лениво бросил Хосок, криво улыбаясь. — У нас правила… чуть грязнее. Джин сразу хищно прищурился. Улыбка у него появилась медленно, будто он уже представлял, что произойдёт. Глаза блестели, и в них не было ни капли детства. — Поцелуй Чонгука, милый. Только не в щёчку. Нормально. Будь взрослым парнем. Смех пронёсся за столом, но не громкий — нервный. Те, кто младше, на секунду растерялись. Тэхен замер. Чонгук застыл с приоткрытым ртом, глаза округлились. Он явно не ожидал, что всё вот так сразу. Юнги хмыкнул, притянул ноги в кресло, укутался пледом, как король в своей башне, и раскинул взгляд по столу. Улыбка у него была широкая, почти сардоническая — как у волка, который наблюдает за щенками, когда те пытаются рычать. Он ничего не сказал. Только смотрел. Ему было действительно интересно — насколько далеко готовы зайти эти «детки». Тэхен моргнул. Потом второй раз. Он бросил взгляд на Чонгука — тот всё ещё завис. И вдруг, без паузы, как будто щёлкнул тумблер внутри, оскалился. Глаза блеснули, он резко развернулся и схватил Чонгука за ворот худи. Движение было хищное, резкое. Тот ахнул — удивлённо, громко, прямо в открытый рот Тэхена, и Тэхен не дал ему времени очнуться. Сразу, держа крепко, впился в губы, не давая ни выбора, ни паузы. Язык — сразу, жадно. Давление — сильное, напористое. Без игры. Чонгук сначала застыл. Его глаза дрогнули, потом закрылись. Ответ пошёл сдержанно, но пошёл. Он не отстранился. Наоборот — будто поддался. Его рука ухватилась за край стола, чтобы не отлететь назад. Шум за столом взорвался. Кто-то хлопал, кто-то свистел. Намджун захохотал, но в его лице было удивление. А Юнги не смеялся. Он просто смотрел. Всё с той же широкой улыбкой, с этими чёртовыми деснами, которые делали его лицо по-настоящему мягким — но только с виду. Он знал, что делает. Он видел, как заколебалась граница. И он был доволен. Тэхен оторвался от поцелуя с довольной ухмылкой и бросил взгляд на Юнги. Прищурился, дерзко, будто кидал вызов — даже не в игре, а глубже. Он потянулся, взялся за бутылку и крутанул, вложив в движение всё своё желание попасть именно на него. Юнги знал. Он видел это в плечах, в пальцах, в уголках губ Тэхена. Он не отвёл взгляда. Но не сдвинулся. Бутылка замедлилась… и остановилась на Чимине. Тэхен осел, будто кто-то вытянул из него воздух. Его плечи опустились, лицо вытянулось, а голос был почти обиженным, когда он спросил: — Правда или действие? — Правда, — сказал Чимин. Но глаза у него были настороженные. Он знал — с этим столом уже нельзя играть безопасно. Тэхен закатил глаза, будто специально разогнал напряжение: — Расскажи нам о своём первом сексе. Чимин уставился на него. В лице появилась злая гримаса, брови сошлись, и он процедил сквозь зубы: — Ты же знаешь, придурок. — Но другие нет, — ответил Тэхен, широко улыбаясь, будто это была просто шалость. Хосок повернулся к Чимину, губы чуть искривились в лёгкой, но доброй насмешке: — Плохой опыт, ангелок? Чимин прикрыл глаза. Медленно, как будто собирался с силами. А потом тихо сказал: — Не плохой. У меня не было опыта. Юнги чуть дернулся. Прикрыл глаза на секунду, провёл рукой по лицу, и выдохнул едва слышно: — О господи, блять… Но Чимин услышал. Даже сквозь шум и хихиканье за столом. И это ударило в него чем-то горячим и тянущим, как будто кто-то вскрыл старую, живую рану. Он резко локтем в шутку боднул Тэхена, и закрутил бутылку. Все взорвались смехом — и особенно Джин, который, казалось, не мог пережить реакцию Юнги. Прошло два круга. Время потеряло границы. Намджун успел станцевать нечто, напоминающее брейкданс, и едва не рухнул, поскользнувшись на куртке, брошенной у стола. Джин с гордостью поведал о минете, полученном буквально вчера, с такими подробностями, что Чонгук покраснел до ушей, а Тэхен захлопал ему за точность формулировок. Хосок рассказал, как в детстве воровал одежду Юнги. Никто не понял зачем. Он не объяснил. Только сказал: «Это был мой самый страшный поступок за всё детство». Юнги молча кивал. За два круга бутылка ни разу не попала на Юнги. Тэхен начал хмуриться. Он подозрительно щурился, бросал на Юнги взгляды, полные смешанного раздражения и восхищения: — Дьявол на твоей стороне. Ты что, наколдовал? Юнги не отвечал. Он и не собирался. В этот момент Джин, по просьбе Намджуна, уже восседал у него на коленях, устроив личный стриптиз под шальную песню, играющую в колонке. Двигался уверенно, с театральной страстью — даже чуть слишком. Он раздвинул ноги Юнги, небрежно, в танце, чтобы втиснуться как можно ближе, и начал крутить бёдрами, прикасаясь. Руками скользил по его груди, по шее, по подбородку. Юнги не пошевелился. Он сидел, слегка откинувшись, с руками на бортах кресла. Его подбородок был поднят, глаза — полузакрыты, а губы искривлены в медленной, затяжной улыбке. Он смотрел снизу вверх — спокойно, одобрительно, с этим опасным огоньком в глазах, который мог быть чем угодно: интересом, возбуждением, насмешкой. Или всем сразу. Он не отталкивал. Он позволял. Чимин смотрел. Он не мог не смотреть. И в нём всё горело. Животом, горлом, кожей. Он чувствовал, как ревность вскипает не в голове — в теле. Он видел, как пальцы Джина скользили по Юнги. Как Юнги улыбался. Не закрывался. Не дёргался. Прикосновения не вызывали боли. Юнги принимал. Спокойно, с открытым телом и полуулыбкой. И тогда Чимин впервые понял: он никогда раньше не чувствовал того, что чувствовал в этот момент. Это было не просто желание. Это было больное, липкое, сладкое притяжение, которое царапало изнутри. И которое он не мог выключить. Тэхен держал его за колено. Рука была тёплая, сильная. Он не смотрел на него — он тоже следил за происходящим. Улыбался. Но не весело. Как будто знал, что будет дальше. Как будто ждал, когда Юнги наконец включится в эту игру по-настоящему. Когда бутылка снова пошла по кругу, никто уже не ждал чуда. Смех шёл вразнобой, кто-то болтал, кто-то едва держал глаза открытыми, а Юнги всё так же сидел — будто вне этой игры, вне пространства. Казалось, дьявол так и не решался коснуться его. Но когда стекло замедлилось… и замерло, направив горлышко на него — воздух сразу изменился. Тишина осела, как пыль. Даже музыка в колонке будто стала тише, глухой, далёкой. Все взгляды соскользнули к нему — с разной реакцией. Удивление. Смех в ожидании. И напряжение. Как будто вдруг стало слишком реально. Юнги посмотрел на бутылку, потом перевёл взгляд на Джина. После — на Тэхена, Чонгука, Хосока. И в последнюю очередь — на Чимина. Тот замер. Сердце в горле. Руки под пледом стали липкими от пота. Юнги усмехнулся. Легко. Без нажима. Один уголок губ дрогнул, будто что-то внутри него давно этого ждал. — Действие, — сказал он. Его голос прозвучал спокойно, но в этом спокойствии был металл. Глухой, вибрирующий, точно нота в груди. Джин выпрямился, подался вперёд, положил локти на стол и долго смотрел на Юнги, будто выбирал самый острый нож в наборе. Потом провёл пальцами по губам, облизал их, и заговорил растянутым, мурлычущим голосом: — Я не знаю, что выбрать для тебя, чтобы это было откровенно, — сказал Джин, задумчиво покрутив бутылку пальцами, как будто пробовал на вкус воздух между фразами. Юнги не двигался. Он даже не смотрел прямо на него — взгляд скользил по огонькам, по бутылке, по обёрткам от закусок. Но он слушал. Слышал каждое слово, будто они падали прямо на грудь. — Поцелуй — ты поцелуешь. Переспать — ты переспишь. — Джин усмехнулся, легко, без яда. — Я знаю тебя около года. Ты делал многие вещи. Чимина будто ударило током. Он замер. Жар взметнулся под рёбра, расползся по спине и сжал горло. Он смотрел на Юнги, но тот даже не шелохнулся. — Ты хуёвый танцор, это я помню, — продолжал Джин, и кто-то за столом хохотнул. — Умеешь читать рэп — тоже помню. Ты как-то исполнил прямо в клубе, у Хосока.  — Было, было, — захихикал Хосок, подперев щёку рукой. — Я тогда думал, кто этот злой карлик, который разрушает мой вечер. — Спасибо, — лениво бросил Юнги, не глядя. — Как давно вы знакомы? — не выдержал Чонгук, подняв брови. В голосе был почти щенячий интерес, но никто не поверил, что это просто любопытство. Намджун махнул рукой, откинувшись на спинку: — Около года. Как я начал выступать, он уже был в тусовке. Мы не друзья, если что. Мы... ну, вот так. Он не закончил. Потому что в этой фразе уже было всё. — Я бы мог, конечно, дать тебе задание, связанное с Чимином, — сказал Джин. Медленно. И в его голосе не было улыбки. — Но я не настолько ублюдок, чтобы после аварии причинять тебе ещё больше боли. Насколько я понял — он трудно даётся тебе. Молчание после этой фразы было длинным, но не тяжёлым. Оно просто повисло — как занавес перед тем, как на сцену выйдет нечто настоящее. Юнги кивнул. Спокойно. Без слов. Он не спорил. Не поправлял. Не делал вид, что ему всё равно. Просто кивнул. Он сидел расслабленно, с ногой, заброшенной на вторую, с рукой, свисающей с подлокотника, как будто ему уютно — и всё равно. Но глаза у него были прямые. Чистые. Он ждал. Ждал, пока кто-то всё же рискнёт придумать ему действие, которое не окажется слабым. — Единственное действие, которое подойдёт тебе, — это слова, — сказал Джин, медленно вертя бутылку пальцами. Его голос был тёплым, почти приглушённым, но слова звучали остро. — Поэтому расскажи нам. Расскажи о своей болезни. Чимин замер. Он вздрогнул почти физически, прикрыв рот рукой, будто звук был слишком громким, будто слова ударили по коже. Его взгляд метнулся к Юнги, потом к Джину, потом снова к Юнги. Он не мог понять, сходит ли сейчас кто-то с ума, или всё на самом деле. Хосок резко повернулся, как будто кто-то швырнул в него холод. Его глаза стали узкими, лицо потемнело, и голос вышел не громким, но таким, что все вокруг сразу поняли: шутки закончились. — Это перебор, — выдал он. Прямо. Без мягкости. Юнги вдруг улыбнулся. Легко, почти насмешливо, и прикрыл глаза, откинувшись в кресле. Он выдохнул медленно, почти лениво. — Перебор, Хоби, — проговорил он. — Было соглашаться ехать с ними. Наступила пауза. Та, которая не гасит разговор — а только тянет его глубже. Тишина наполнилась чужими взглядами и собственными догадками. Но Джин не ушёл назад. Он не отступил. Он просто слегка склонил голову и заговорил снова, спокойно. — Нет, Юнги, — сказал он. — Я не хочу, чтобы всё оставалось, как сказал Намджун. Ты можешь доверять нам. Я видел, как ты помогаешь. Ты дал мне денег, когда у меня не было. Помог с институтом. Я это не забыл. Юнги приоткрыл глаза, взглянул прямо. Ни напряжения, ни раздражения. Он не отгораживался. Но и не приближался. Только смотрел. — Ты грубый, да, — продолжал Джин. — Но я это в тебе принимаю. Почему ты не хочешь принять нас? Мы же не враги тебе. Юнги не ответил сразу. Его лицо было закрытым, но не колючим. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Джина. Долго. Глубоко. И этого взгляда было достаточно, чтобы Чимина пробило до костей. Он не торопился. Он взвешивал каждую секунду тишины, как будто решал — говорить или снова оттолкнуть. — Если я расскажу вам о болезни, — проговорил он спокойно, — это не сорвёт барьер, Сокджин. Это не то, что я скрываю. Если правильно загуглить, возможно, что-то даже найдёте. Нечётко, но намёки есть. Чимин резко вдохнул. Он гуглил. Искал. Юнги сидел спокойно, в том же кресле, закутанный в плед. Он не выглядел раненым. Он не выглядел разоблаченным. Он выглядел... усталым. Он просто выдохся от этой темы. Не от людей. От самого факта, что об этом снова говорят. Он не боялся. Он не стыдился. Он просто знал: ничего не изменится, даже если сказать вслух. Он сидел ровно, не сутулясь, руки лежали свободно, будто тело уже давно привыкло к этим словам. Голос не дрожал. Он просто рассказывал, как рассказывают о погоде или маршруте автобуса. — У меня монохроматизм. Я не могу назвать цвет того, чего вижу. Всё вокруг окрашено в оттенки серого. Цвета мне не подвластны, — сказал Юнги спокойно. Джин слушал и кивал, в его лице не было ни удивления, ни жалости. Только внимательность. Юнги смотрел прямо на него, как будто говорил ему одному. Чимин сидел с широко раскрытыми глазами и не дышал, будто любое движение могло нарушить что‑то хрупкое. А Тэхен кивал так, словно давно всё знал и только ждал, когда это будет сказано вслух. — Монохроматики вроде меня, — продолжил Юнги, — которые видят мир в оттенках серого, называются моно. Мы отличаемся от тех, кто не различает цвета совсем. Сетчатка не повреждена, зрение не падает. Просто цвет не воспринимается. Он замолчал ненадолго. Никаких пауз для театра — просто мысли легли ровно, и он дал им место. Джин ждал продолжения, не торопя, не подталкивая. — Это врождённое? — спросил он тихо. Юнги покачал головой. — Монохроматиками становятся после сильного стрессового случая, страха, боли или упадка психики. Я ощутил нечто. И стал терять цвета. Один за другим. Пока не перестал видеть их совсем. Мне было семь. Поэтому я почти не помню, как они выглядят вживую. Он говорил спокойно, как будто давно разобрался с этим. Как будто не было в этих словах ни трагедии, ни пустоты. Только факт. — Болезнь сопровождается болью в костях, головными болями, — продолжил он. — И паническими атаками, которые я не контролирую. Чимин закрыл глаза на секунду, потому что сердце болезненно сжалось. Намджун медленно выдохнул, и что‑то в его лице стало ясным, как будто сложился пазл, который он держал в руках давно. — Насколько быстро ты потерял цвета? — спросил он. Хосок ответил первым, глядя не на Намджуна, а на стол. — За четыре месяца. Все молчали. Никто не смеялся. Никто не шутил. Даже алкоголь будто испарился. Только напряжение висело над столом, густое, вязкое. — Вот и всё, — добавил Юнги и снова откинулся в кресле, будто разговор завершён. Тэхен поднял брови, глядя на него пристально. — Не всё, — сказал он, — если ты не расскажешь всё, мы будем тут сидеть хоть сутки, пока эта чертова бутылка снова не ткнётся в тебя и ты не выложишь всё полностью. Давай уже. Расскажи всё, и мы спокойно разойдёмся по кроватям. Завтра встанем, и станем лучшими друзьями навеки. Он говорил с наигранной лёгкостью, но в голосе проскальзывало настоящее — нетерпение, беспокойство. Юнги посмотрел на него как на идиота. Прямо. Без эмоций. — Ты глуп. Тебе не хватает такта. И ты врёшь сам себе, когда говоришь, что не влюблён в Чонгука, — спокойно сказал он, как будто называет день недели. Тэхен выпрямился, как будто кто-то ударил его под рёбра. Он резко перевёл взгляд на застывшего Чонгука. Тот сидел с открытым ртом, будто его выдернули из сна. — Что?.. — прошептал он. Чимин закрыл лицо руками, издав стон, полный страха и недоверия. — Нет, нет, нет… — Да, ангелок, — сказал Юнги, глядя прямо на него. — Раз уж пошли такие темы. Почему бы всем не открыться? Для "лучшей дружбы, — он изобразил кавычки пальцами. — Разумеется. Он снова посмотрел на Джина. На того, кому начал говорить — и кому решил договорить. — Для каждого моно есть реагент. Человек, который возвращает цвета прикосновениями. В той же последовательности, в которой они исчезали. Он говорил спокойно, без надлома. Как будто цитирует то, что знал наизусть. — Встретить реагента — редкость. Возвращение цветов причиняет боль. Первое касание вырубило меня. Второе — тоже. Панические атаки, спазмы, давление, гул в ушах. Но с каждым прикосновением боль меньше. И паника гаснет. Цвет возвращается. Постепенно. Он замолчал на секунду. А потом добавил: — Но боль остаётся. Чимин поднял взгляд. Лицо у него побелело. — Я твой реагент? — спросил он едва слышно. Юнги даже не посмотрел в его сторону. — Каждое касание меньше причиняет боли, — повторил он, глядя всё так же на Джина. — Это процесс. Стабилизирующийся. Неизбежный. — Но моно боятся, — перебил Хосок. Его голос был сух. — Боятся потерять своего реагента. И иногда… привязывают их насильно. На преступления идут. От страха. Юнги кивнул. — Правило таково, — сказал он. — Моно и реагенты не должны встречаться. Чимин медленно потянулся рукой. Он не дышал. Пальцы дрожали чуть заметно, будто он знал, что нарушает границу, но не мог не попробовать. Он почти коснулся плеча Юнги, едва-едва — и тот резко дёрнулся, будто удар током пронёсся по телу. Чимин сразу отдёрнул руку, взгляд стал растерянным, испуганным, и он будто сжался сам в себя. — Какие последствия?.. — прошептал он, глядя в стол. Хосок фыркнул. Не с издёвкой — с горечью. В его голосе было что-то резкое, как осколок. — Для тебя, ангелок, никаких, — сказал он. — А вот для Юнги... Он посмотрел прямо, медленно, будто проглатывая то, что собирался сказать. Его лицо было спокойным, но в голосе стояла усталость, как будто он это уже объяснял. Может, когда-то. Может, себе. — Если ты вернёшь ему всю палитру… — продолжил Хосок. — И уйдёшь. Прекратишь прикасаться. Пропадёшь. Сорвёшь связь… Он ослепнет. Полностью. Боль и паника вернутся. Но не в оттенках серого. А в абсолютной черноте. Он замолчал. Не потому что сказал всё — а потому что сказать больше было невозможно. — Слепота, — повторил он тише. — Это цена, которую заплатит он. За тебя.

Флэшбек

Юнги вздрогнул от прикосновения. Мягкого, едва ощутимого, но настоящего — крошечная ладонь легла на его плечо, как капля, упавшая в ледяную воду. Он открыл глаза, с трудом сфокусировав взгляд. Всё плыло. Веки тяжелели от влажности и усталости, губы пересохли. Он не сразу понял, где находится — не ванная, не белые стены, не крики. Он поднял голову и увидел Хосока — тот стоял рядом, глаза широкие, испуганные, губы поджаты, как у человека, который хочет плакать, но держится. — Что ты здесь делаешь? — спросил Хосок тихо, очень осторожно. — Почему ты спал на улице? Ты весь дрожишь… Юнги моргнул, глаза защипало от ветра или от слёз, уже сам не знал. Он увидел перед собой испуганное лицо — круглое, чуть покрасневшее от холода, с тенью тревоги, которой обычно не бывает у шестилеток. У Хосока не было слов для того, что он чувствовал, но он понимал. Где-то на уровне инстинкта — как зверёныш, чьё сердце чует беду. Юнги сидел прямо на мокрой земле, в одной тонкой пижаме, вся ткань прилипла к коже. Грязь впиталась в колени, локти, пальцы. Он дрожал — всё тело было в мелкой судороге, как после горячки. Хосок присел рядом, не отрывая от него взгляда. В его глазах стояло молчаливое понимание. Он не знал, что именно произошло, но знал одно: так нельзя. Люди не должны спать под дождём. Дети не должны быть настолько пустыми. И друзья не должны молчать, когда что-то болит. Юнги медленно поднялся. Ноги плохо слушались, ступни прилипали к грязи, как будто сама земля пыталась его удержать. Он посмотрел в сторону реки — на спокойную, мутную воду, отражающую бледный рассвет. Потом перевёл взгляд на Хосока, его дыхание сбилось, и он спросил: — Твой рюкзак… какого цвета? — спросил он, почти шёпотом. Хосок нахмурился. Он не понял. Вопрос прозвучал странно, почти не к месту, будто был частью другого разговора. Он обернулся, глядя на свой рюкзак, лежащий в траве чуть позади. — Жёлтый. Как всегда. Юнги кивнул. Молча. Для него он был серым. Это уже второй цвет. Красный ушёл первым. Теперь — жёлтый. Он не понимал, почему. Не знал, как это остановить. Но он знал — что-то ломается внутри. По одному цвету за раз. Он пошатнулся, и Хосок сразу подхватил его под локоть. Крошечный, но решительный — как будто считал себя сильным. Он не знал, что делать, но знал точно: оставить Юнги здесь — нельзя. — Пошли, — сказал он тихо. — Я отведу тебя домой. Юнги резко дёрнулся. Рука оттолкнула мягко, но жёстко. Лицо напряглось, будто он снова почувствовал удар — не кулаком, а страхом. — Не нужно тебе туда идти, — выдохнул он. — Просто иди в школу. Я сам дойду. Он знал, что будет, если отец увидит Хосока у их дома. Знал, какой ад обрушится. Он не мог позволить. Он не мог отдать ему эту боль. Хосок кивнул. Он не стал спорить. Только медленно присел к своему рюкзаку, расстегнул его, немного копаясь внутри. Через секунду достал маленький прозрачный пакетик и протянул его Юнги. — На. Возьми, поешь по дороге. — В голосе было что-то осторожное, как будто он стеснялся предлагать. — Мама испекла... тебе ведь такое не разрешают дома. Юнги посмотрел на булочку — она была аккуратно завернута, мягкая, с запахом корицы, даже сквозь целлофан. Он взял её обеими руками, будто боялся уронить. Руки дрожали. Пальцы были серыми от грязи, ногти в земле. Но булочка... пахла теплом. Настоящим. Словно в ней жило солнце. — Спасибо, — буркнул он, не поднимая взгляда. Не потому, что не хотел. А потому что если бы посмотрел — слёзы снова могли пойти. Он развернулся и пошёл. Босой, в тонкой пижаме, по холодной земле. На плечах — вода. Под ногами — грязь. Внутри — тишина. Но в руках — булочка. Тёплая. С корицей. Маленький комок заботы, который грел лучше солнца. Цвет которого он больше не знал.

Конец флэшбека

Тишина вернулась так, будто кто-то положил ладонь на рты всем сразу. Воздух был тяжёлым, густым, как дым после костра. Только цикады за забором продолжали свой медленный, равномерный звук — будто не имели отношения к человеческим трагедиям. Намджун сидел, облокотившись на стол, голова чуть склонена вперёд, взгляд не острый, но трезвый. Он выдохнул тихо, почти вибрацией, не глядя ни на кого. — Это… большая цена за прикосновения, — сказал он. Юнги поднял взгляд. Лицо у него было спокойное, не защищённое, не ледяное — просто принявшее. — У каждого есть цена. У кого-то больше, у кого-то меньше, — сказал он так, будто речь шла о погоде. И именно от этого у Чимина сорвалась внутренняя плотина. Тихо, без всхлипов. Слёзы просто пошли сами. Он не пытался скрыть их. Не вытирал сразу. Он смотрел на Юнги — только на него. Будто весь мир исчез, и остался только он и эта непереносимая правда. — Я не хочу, чтобы ты платил эту цену, — сказал он, и голос сорвался на конце. Хосок дернулся сразу. Голос у него вышел резким, почти режущим. — Тогда не прикасайся к нему. Чимин вздрогнул. Юнги повернулся к нему, медленно, без угрозы. Потянулся рукой. Чимин рефлекторно отпрянул — страх был в движении, в мышцах, не в лице. Но Юнги всё равно коснулся. Легко. Кожа к коже. Его тело вздрогнуло — не больно, а как от удара током. И он улыбнулся. Не широко. Не хищно. Тихо. Он оглядел пространство — стол, деревья над головой, лица вокруг. — Не вижу, какой цвет вернулся, — проговорил он почти задумчиво. — Я даже не уверен, правильно ли я их называю теперь. Тэхен выдохнул, будто весь этот момент держал воздух внутри. — Если Чимин останется с тобой, — сказал он негромко, — неважно кем. Другом, любовником… кем угодно. Боль уйдёт. Цвета вернутся. И всё станет… нормально. Юнги кивнул. Просто. Без надежды. Без страха. Как факт. Чимин поднял голову, вытирая слёзы ладонями, размазывая их по щекам. — Тогда я просто не брошу тебя. Вот и всё. Юнги фыркнул. Но это не было смехом. — Ты мне не нужен, ангелок. Ты останешься только в двух случаях: если ты действительно чувствуешь то, что говорил утром или если действительно хочешь быть другом. Никак иначе. Просто съебись, если ты не хочешь меня. Я не собираюсь держать тебя как антидот. Я привык к боли. И я умею жить с ней. Слёзы всё ещё шли. Но теперь не от страха. От понимания. — А ты мне не нужен как друг, Юнги, — сказал Чимин. — Я ясно выразился утром. Юнги кивнул. Наклонил голову чуть вбок. Глаза стали тёмными, тихими. — Когда-то я шёл домой. Ребёнок. С булочкой в руках. И с сердцем, разорванным в щепки. — Его голос не дрогнул. — Если это повторится — я сломаю тебе хребет. Хосок тихо улыбнулся. Грустно. Как человек, который знает — это не угроза. Это клятва. Юнги продолжил: — Не потому что я ослепну. А потому что ты сломаешь мне Хосока. А это хуже. Потому что у того сломленного ребёнка была булочка в руках. И она весила для него больше, чем сейчас для меня твои слова.