порядок цвета/между приступами

«Иногда свет пугает сильнее, чем темнота. Потому что в темноте ты знаешь, чего ждать.»

Воздух был тёплым, чуть пыльным, с привкусом ночи, алкоголя и чего‑то домашнего. Может, запах чьего‑то шампуня, может, оставшийся аромат от свечи на подоконнике. Комната была маленькой, почти крошечной, с одной двухспальной кроватью, плотно втиснутой между стен. Угол заняли свёрнутый плед и книги. На подоконнике — бутылка из-под вина и чей‑то забытый худи. Чимин проснулся не сразу. Тело сначала просто отреагировало на смену света — веки дёрнулись, губы чуть шевельнулись. Потом пришло ощущение, что он не один. Кто‑то рядом дышал — глубоко, тяжело, расслабленно. Он перевернулся на спину, медленно, будто движения нужно было согласовывать с каждым суставом. Чонгук лежал спиной к нему. Чуть сбившееся одеяло открывало плечо, лицо было повернуто к стене. Он спал, как ребёнок — губы приоткрыты, ресницы длинные, дыхание ровное. Даже сейчас в нём была эта странная смесь силы и невинности. Чимин посмотрел на него несколько секунд, прежде чем потянулся за телефоном, валяющимся на полу рядом с кроватью. 14:03. Он выдохнул сквозь сжатые губы, растирая глаза. Конечно. Заснули они почти под утро. Последние слова за столом, потом долгая тишина, потом — душ. Горячая вода и слёзы, которые нельзя было сдержать. Он вспоминал, как стоял, уткнувшись лбом в кафель, и позволял себе вылиться. Все те эмоции, что накопились: ревность, страх, ощущение своей ненужности, бессилия. Они не уходили красиво — они вырывались наружу, рвали горло, путались в мокрых пальцах. Но после… после стало тише. Пусто, но не плохо. Теперь всё было иначе. Голова ясная, мысли ровные. Впервые за последние дни — ничего не прыгало под рёбрами, не горело в горле. Юнги болен. Это факт. Он видит мир в сером. Он живёт с болью. Панические атаки, приступы, одиночество. Всё это — часть него. Часть, которую невозможно отрезать или игнорировать. Но это не повод от него уйти. Это не клеймо. Это не проклятие. Чимин знал теперь точно: он влюблён. Не в болезнь, не в романтику страданий, не в жертву. А в человека. Во все его острые углы, молчания, в колючие взгляды, в то, как он говорит чужое имя, будто выдыхает яд и спасение одновременно. Юнги сказал, что не нуждается в нём, если он собирается быть рядом только потому, что является реагентом. И Чимин это понял. Принял. Он не держится за него как за предназначение. Он держится — потому что любит. Потому что вчера, когда тот дотронулся до его щеки, намеренно, чуть дрогнув пальцами, — в этом прикосновении было больше, чем в любом «останься». Чимин не был готов быть очередной болью в списке Юнги. Он хотел быть тем, кто останется, даже если ему скажут уйти. Он хотел быть не спасением — а решением. Он медленно сел на кровати, стараясь не разбудить Чонгука, и опустил ноги на прохладный пол. Комната встретила его шорохом улицы за окном, далёкими голосами, пением птиц, которые, казалось, несли в себе что‑то новое. Как начало чего‑то настоящего. В груди у него не стучало тревога. Там теперь жила решимость. Он нашёл свою косметичку в рюкзаке. Та, хоть и немного потрёпанная, всё ещё пахла чем‑то знакомым — маслом чайного дерева, кремом для глаз, тонкой нотой цитруса. Чимин вздохнул и, босиком, по чуть скрипящим доскам, вышел из комнаты. Свет падал с лестницы, воздух внизу был прохладнее, чем в спальне — с привкусом свежесваренного кофе, чужих голосов, и того особого послевкусия тишины после вечера, который изменил многое. Он подошёл к двери ванной и дёрнул за ручку. Закрыто. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно, устало опускаясь на пол. Спина коснулась стены, голова откинулась назад. Он закрыл глаза, сжимая косметичку в пальцах. За дверью включилась вода. Потекла с ровным шумом, как белый шум из колонок, убаюкивающий. Он слушал. Как пульс нарастает, как пар, должно быть, наполняет пространство за дверью. Усталость снова потянула за ресницы. Он почти задремал, голова клонится набок — как вдруг дверь ванной щёлкнула и отворилась, выпуская облако влажного, тёплого воздуха. Из него, с чуть спутанными мокрыми волосами, в длинной футболке и с полотенцем на плече, вышел Тэхен. Он остановился, заметив Чимина на полу, и на лице его мелькнула слабая улыбка. Он присел рядом, скрестив ноги, как обычно — поза лотоса, расслабленная, домашняя, будто не было прошлой ночи, и будто это было их утро после обычной тусовки. — Как ты? — спросил он спокойно, без нажима. Голос у него был слегка хриплый — после сна или после всего сказанного. Чимин слабо улыбнулся. Плечи чуть повисли, будто после этого вопроса разрешили быть просто уставшим. — Всё хорошо, — сказал он, но сам знал, что звучит не очень убедительно. — Лучше расскажи… что с Чонгуком? Тэхен на секунду закрыл глаза. Лицо его стало чуть напряжённее, будто в нём вспыхнул какой‑то сдержанный огонь. Он усмехнулся, криво, и выдал: — Твой Юнги редкостный ублюдок, вот что. Чимин вздрогнул. Не от слов. От тембра, появившегося за спиной. — Не правда, — раздался голос, низкий, хриплый, спокойный. — Я дал тебе шанс, который ты сам бы не смог взять. Юнги появился в коридоре, будто материализовался из воздуха. Волосы растрёпаны, шея голая, на плече белая футболка, в руке — зубная щётка и паста. Он даже не посмотрел на них толком. Только скользнул взглядом по Чимину, как по воде — без остановки. Затем распахнул дверь ванной, зашёл и закрылся. Тэхен фыркнул, закатил глаза и уткнулся подбородком в грудь. — Возможно, он прав, — пробормотал он. — Не знаю. Чимин почувствовал, как внутри что‑то кольнуло. Что‑то детское и мелочное. Юнги не дал ему первой возможности зайти. Просто прошёл мимо. Как будто не заметил. Как будто снова поставил стену. Он сжал косметичку чуть крепче, но сдержался. Сделал глубокий вдох и перевёл взгляд на Тэхена. — Так… тебе нравятся парни? — спросил он неожиданно спокойно, будто они обсуждали погоду. Тэхен моргнул, потом пожал плечами, качнувшись всем телом. — Видимо, да? — протянул он с лёгкой насмешкой. — А тебе? Чимин чуть усмехнулся, глядя в пол. — Мне нравится Юнги, — сказал он честно. Просто. Без пафоса. Как выдох. — Так что… не знаю, нравится ли мне «парни». Мне нравится он. Тэхен замолчал, а потом медленно, очень медленно улыбнулся. И сказал: — Тогда и мне нет. Мне нравится только Чонгук. Они оба засмеялись. Усталой, тихой, почти трезвой улыбкой. В этом смехе не было лёгкости — была правда. Та, которую наконец-то проговорили вслух. Между каплями воды за дверью. Между ревностью, упрямством и болью — уже не колючей, а своей. Принятой. Тэхен поднялся с пола и, не говоря ни слова, протянул руку. Чимин взял её. Пальцы были тёплыми, крепкими. Он позволил Тэхену вытянуть себя, и в тот момент, когда встал на ноги, Тэхен обнял его коротко — мягко, почти по-братски. Его подбородок коснулся макушки Чимина, и он прошептал: — Пойду сделаю кофе. Чимин кивнул, провёл рукой по лицу — пальцы были тёплыми, чуть влажными, будто он только что вышел из сна, в котором ещё оставались тени ночи. Ладонь скользнула по щеке, по лбу, задержалась у рта, как будто хотел стереть не только остатки сна… но и смущение. Тупое, детское, абсолютно неконтролируемое. Он стоял у двери ванной, босыми ногами на прохладном полу, уставившись на облупленную белую краску на ручке. Чимин вслушивался. Тишина. Никаких всплесков воды, никаких шагов. Будто там никого не было. Но он знал — Юнги внутри. Он стоял так почти минуту. Потом, коротко выдохнув — будто решался нырнуть — постучал, дважды, костяшками пальцев: — Если ты не голый… дай мне войти и зубы почистить. Я быстро. За дверью было молчание. Секунда. Две. Он почти уже приготовился к игнору — и вдруг щелчок замка. Дверь приоткрылась на тонкую щель. Юнги выглянул, прищурившись, с зубной щёткой во рту. Пена пасты пенилась в уголках губ, капля медленно стекала по подбородку. Лицо было хмурым, но в глазах плескалась ленивая насмешка. Он смотрел на него прямо, из-под опущенных ресниц, медленно прожёвывая фразу. — В следующий раз говори: если ты голый — открой быстрее, я помогу. Голос был глухой, паста мешала словам, но в этом был весь Юнги — с его колючей рожей, спокойным голосом и способностью выбить у тебя почву из-под ног в одной фразе. Чимин мгновенно покраснел. Не просто щёки — всё: уши, шея, даже ключицы, будто вспыхнули под кожей. Он отрывисто толкнул Юнги в грудь — не сильно, но резко, почти с паникой. — Придурок, — буркнул он, не глядя. Дверь щёлкнула за его спиной. Юнги вернулся к раковине, как будто ничего не было, как будто это был просто обычный утренний ритуал. Его движения были медленные, ленивые, но в них читалась собранность — будто каждое движение уже отработано до автоматизма. Чимин постарался сосредоточиться на зеркале. На своём отражении. На мелочах. Достал косметичку, щётку, выдавил пасту. Слишком много. Вытер излишки пальцем, намазал на край раковины — потом только заметил, что Юнги смотрит. Просто краем глаза, но всё равно видит. Молчание висело между ними густым, как пар, и вдруг, совершенно неожиданно, Юнги выдал фразу — резко, как удар по затылку: — Ты правда ни с кем не трахался? Чимин вздрогнул. Почти поперхнулся. Щётка замерла в воздухе. Взгляд метнулся вбок — в ту же секунду, когда кровь начала подниматься вверх. Резко. Безжалостно. Щёки — снова в адском цвете. Он с трудом покачал головой, не в силах даже выдавить «нет». Он почувствовал, как жар захлестнул до ушей. Его колени подогнулись, и он опёрся рукой о край раковины, чтобы не соскользнуть. Тот, будто не заметив, выплюнул пасту, промыл рот, лениво вытер лицо полотенцем, зевнул, и почти лениво выдал: — Будет весело. Чимин молчал. Он не знал, что сказать. Он даже не был уверен, что стоит что-то говорить. Просто склонился к раковине, умыв лицо, быстро, будто смывая неловкость. Вытерся тем же полотенцем, что и Юнги, не думая. Всё происходило автоматически, потому что мозг отказывался участвовать. Когда Чимин выпрямился и вытер лицо, взгляд невольно скользнул в сторону — и только тогда он заметил, что Юнги уже сидит на стиральной машинке. Он сидел, широко расставив колени, локти положены на них, пальцы переплетены в замок. Весь его вид — расслабленный, ленивый — обманывал. Глаза были внимательными, пристальными, изучающими до донышка. Он не смотрел, он считывал: как Чимин держит щётку, как умывается, как опирается на край раковины — будто даже в этих движениях можно было найти ответы. Тишина, в которой плескалась электричность.  И вдруг произнёс, почти равнодушно: — У тебя светлые волосы. Чимин вздрогнул, не сразу поняв, к чему это. Вопрос? Утверждение? Он посмотрел на Юнги в зеркало — взгляд тот же. Прямой. Ровный. Слегка утомлённый, но цепкий. Он будто на секунду отвлёкся от боли в теле, чтобы посмотреть, что на поверхности чужой кожи. И тут до Чимина дошло. Не про волосы. Не про цвет. Про то, что он их видит. Он едва не выронил щётку, но вовремя поймал. Поднял глаза, медленно, с пастой во рту пробормотал: — Ты... правда всё видишь в одном тоне? Как в комиксах? Юнги кивнул, коротко. — Однотонное. Да. Чимин проглотил, промыл рот, опёрся на холодную раковину. Плечи дрожали от усталости, не от холода. Воздух между ними сгустился — не напряжённый, не липкий, просто густой, как молчание перед тем, как кто-то сделает шаг. Он глянул на Юнги поверх плеча, в голосе звучала осторожность, как будто каждое слово нужно было вынуть из груди пальцами: — Болит что-то? Юнги чуть усмехнулся, наклонив голову. Губы дрогнули, но не в насмешке — скорее, в узнаваемом жесте усталости. — Мой док всегда спрашивает одно и то же. “Сколько боль от одного до десяти?” Чимин кивнул. И повторил шёпотом, будто читая с листа: — Сколько боль… от одного до десяти? Юнги ответил сразу. Без паузы. — Девять. Чимин поднял глаза. Девять — это почти максимум. Это почти конец. Это точка, где боль становится тенью, которая сидит рядом, дышит в ухо, ложится в постель. Он хотел что-то сказать, но во рту пересохло. Юнги усмехнулся, как будто прочёл его реакцию: — Это не много. Я живу с одиннадцатью каждый день. — Он посмотрел мимо него, в зеркало, где отражалась комната, стены, их фигуры. — Когда ты коснулся меня и я отрубился… — он прикрыл глаза на секунду, — …это было как девятнадцать. А девять — это уже… пустяк. Он говорил спокойно, как человек, привыкший измерять жизнь не временем, а степенью боли. Он говорил об этом, как кто-то говорит о погоде: дождь идёт, ветер сильный, живу с девяткой в груди, с десяткой в костях, с одиннадцатью в сердце. Он не знал, что ответить. Не жалость, не страх — другое. Как будто понимание врезалось в грудь тихо и глубоко. Но в этой боли, этой оглушающей, обволакивающей тьме, не было ни капли жалости. Юнги не просил сочувствия. Не ждал поддержки. Только присутствия. Только того, чтобы его не отворачивались, не касались из жалости, не жалели, как инвалида. Юнги перевёл на него взгляд — мягче, спокойнее. В глазах было нечто странное. Почти домашнее. Тёплое, но упрятанное за привычкой быть резким. — Так что, не бойся, ангелок. Даже если снова вырублюсь — я привык возвращаться. Чимин отвернулся, бросил полотенце в корзину. Ткань упала с мягким шорохом. Он чувствовал, как жар медленно ползёт к шее, разливается по ключицам. Хотел пошутить. Хотел огрызнуться — защититься — но рот не послушался. Мысли крутились, будто на горке. Он стоял спиной к Юнги, пока не выдал почти шёпотом: — Тебя не смущает, что я младше? На семь лет? Что… я ничего не умею? Юнги посмотрел на него. Несколько секунд — с каким-то странным выражением: будто удивлением, будто теплом. А потом вдруг рассмеялся. Настояще, с заломленным носом, складками у глаз и этой проклятой десневой улыбкой, от которой у Чимина внутри всё растекалось. Мягкая, милая. До невозможности несовместимая с резкостью его характера. — Знаешь, у некоторых фетиш на девственников. — Придурок, — выдохнул Чимин и в два шага оказался перед ним, с силой толкнув в грудь. Он ожидал, что Юнги отстранился бы, но тот не шелохнулся. Наоборот — перехватил его руку и поймал запястье. Кожа к коже. Контакт. Юнги вздрогнул. Почти незаметно. Как будто внутрь запустили разряд. Пальцы сжались чуть сильнее, и на секунду он закрыл глаза. Дыхание стало глубже. Но он не отпустил. — Больно? — прошептал Чимин, не дёргая руку. — Привычно, — ответил Юнги хрипло, и на губах снова появилась кривая усмешка. — Я буду специально тебя выводить, ангелок. Мне нравится, как ты злишься. Щёки у тебя — как персики на сковороде, слышишь? — Ты невыносимый, — пробормотал Чимин, губы поджались, но глаза были полны жизни. Он сжал пальцы в кулак, но не отстранился. Юнги опустил взгляд на его губы. Медленно, будто давая тому время понять. Время почувствовать. — И ты со мной тогда впервые поцеловался? — спросил он, тихо, как будто проверял границу. Чимин сдул щёки, кивнул, и, не зная, куда девать взгляд, уставился в ворот Юнги. Сердце грохотало где-то в районе ушей. — Тогда, видимо, у меня фетиш на невинных мальчиков… какой ужас, — прошептал Юнги. Он склонился ближе, и дыхание его обдало щёку. И прежде чем Чимин снова мог назвать его идиотом, прежде чем успел хотя бы сформулировать мысль — губы Юнги коснулись его губ. Медленно. Осторожно, будто каждый миллиметр приближения стоил ему усилия. Чимин замер, а Юнги, прикасаясь, будто сжигал самого себя. Поцелуй был не резкий и не напористый — медленный, словно проба на прочность. Слишком настоящий, чтобы быть просто игрой. Чимин не знал, что в нём больше — тепла или боли. Юнги искал не вкус, не ответ, а дыхание, дрожь под пальцами. И каждый вдох отдавался в нём спазмом — кожа будто горела изнутри, мышцы протестовали, но он не отстранялся. Чимин стоял, сжимая руками край футболки, забыв, как дышать. Его сердце билось громко, и он почти слышал, как где-то между ударами Юнги глухо, сдавленно выдыхает, будто боль уходит вместе с воздухом. Он не отпрянул. Наоборот — ладонь его легла на затылок Чимина. Осторожно, почти благоговейно. Пальцы дрогнули — не от неуверенности, а от боли, что пронзила руку, прошла по суставам, по запястью, по шрамам, о которых Чимин уже немного знал. Но он не отпустил. Даже наоборот — притянул ближе, пока между ними не исчез воздух, только тепло и тяжесть. Боль делала прикосновение живым. Каждое движение давалось через усилие — как будто тело сопротивлялось, а он заставлял его подчиниться. В глазах Юнги вспыхивало что-то острое, почти жестокое, но под ним — светлое, отчаянное. — Ты дрожишь, — прошептал Юнги, отрываясь на секунду, губы всё ещё касались его. Голос был хриплый, низкий, срывающийся на шёпот. — Чего ты боишься, ангелок? Чимин выдохнул в его губы: — Я не боюсь. И это было правдой. Сердце билось от волнения, да. Но страха не было. Он знал, куда идёт. К кому. Он не был глупым — он просто впервые позволял себе чувствовать. Юнги усмехнулся, лоб к лбу. — Будь осторожен с тем, чего хочешь, — прошептал он. — Потому что я не умею быть хорошим. Чимин едва заметно кивнул, затаив дыхание. Он чувствовал, как лоб Юнги касается его, как тепло с его кожи пробирается под тонкую ткань футболки, прожигая через грудь. Это не был страх — это было предчувствие чего-то большого. Тяжёлого. Важного. Как тишина перед штормом, когда небо ещё чистое, но ты точно знаешь — тебя накроет. Он едва сдерживал себя, и это «не умею» звучало как признание боли, как оправдание за то, что прикосновения даются через преодоление. Плечо его дёрнулось от того, как тело снова напомнило о себе. И всё равно он не отпустил. Рука с затылка сползла к шее, к плечу, и осталась там, дрожа. Тепло его ладони било сквозь кожу, будто передавало не прикосновение, а внутренний жар, тот, что растёт из боли, из желания дотронуться несмотря. Глаза у него были полузакрыты, и в них стояло что-то почти невыносимое — грань между принятием и разрушением. Между тем, чтобы чувствовать, и тем, чтобы снова не позволить себе это. Юнги медленно отстранился. Его лицо было ровным. Не холодным — просто закрытым, как будто он снова пытался спрятать всё под маской. Но голос его дрогнул: — Если ты действительно не уйдёшь, — сказал он. — Тогда… не торопись с ответами. Не заставляй себя. Он скользнул пальцами по щеке Чимина, коротко, как будто проверяя — здесь ли он. И вышел из ванной, оставив за собой лёгкий запах геля для душа и острого, как игла, ощущения чего-то начавшегося. Чимин остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь. Он провёл пальцами по губам. Они всё ещё горели. Не от стыда. От контакта. От того, что за ним стояло. Он улыбнулся. Тихо. Почти незаметно. Потому что знал — теперь всё по-настоящему. Кухня была холодной. Окна запотели от утреннего холода, смешанного с тёплым паром от старой плиты. В углу, на подоконнике, стояла забытая пепельница, рядом — пустая бутылка от вина и стакан, в котором плавал одинокий кусочек льда, ещё живой, ещё не растаявший. Вся атмосфера напоминала утро после бури: стены дышали перегаром, деревянный пол поскрипывал под ногами, воздух был пропитан запахом чего-то тёплого, но не свежего — старый дом, старые щели, старые вечеринки. Чимин вошёл на цыпочках, босиком, в футболке, с полотенцем, свисающим с плеча. Волосы ещё влажные и липли к лбу. Кожа покраснела от душа. Он щурился от света, зевая в кулак, не готовый к шуму, но уже через секунду перед ним развернулась сцена, от которой он застыл. — Ты можешь не трогать эту штуку?! — взорвался Тэхен, стоя между плитой и старым, облезлым кухонным столом. Он был с растрёпанными волосами, в домашних шортах с какой-то утиной мордой на бедре, и выглядел как воплощение утреннего хаоса. Юнги стоял у плиты, как воплощение полного спокойствия. На нём была серая футболка, натянутая на одно плечо криво, и свободные штаны, в которых он явно спал. Он двигался неторопливо, сосредоточенно, как хирург перед операцией. Кофе в его руках выглядел важнее, чем все претензии мира. Пакет с молотыми зёрнами был мятый, почти пустой. Он аккуратно отмерял ложку, даже не посмотрев на Тэхена. — Отойди. — Я уже сделал кофе! Он нормальный! — продолжал возмущаться Тэхен, разводя руками. — Он нормальный, понял?! — Болото. — ответил Юнги спокойно и включил газ. Огонь вспыхнул, осветив его лицо снизу, как в детских страшилках у костра. Тэхен, как в мультике, подскочил ближе, будто собрался выдернуть турку прямо из рук Юнги. Но тот — будто ожидал этого — вытер руку о штанину и за секунду перехватил его за лоб, вытянув руку вперёд. Движение было без усилия, как у человека, которому приходилось делать это много раз. Будто держал щенка, который вечно суёт нос туда, куда не нужно. — Отпусти меня! — Тэхен заскулил, хватаясь за его запястье, но всё ещё не слишком всерьёз. — Я, между прочим, хозяин этого дома! Если ты забыл! Юнги даже не дёрнулся. Он держал его на расстоянии вытянутой руки, глядя поверх головы — как будто Тэхена вообще не существовало. — Не беси меня. — голос его был тихий, ровный. Почти ленивый. Но с той самой интонацией, которая мгновенно остужает воздух в комнате. В этот момент Чимин спустился в кухню. Он остановился у косяка, всё ещё вытирая волосы полотенцем. Босые ноги прилипали к прохладному деревянному полу. Капли воды медленно стекали по шее за ворот футболки, и он поёжился. Он моргнул, сфокусировался — и тут увидел, как Юнги, не моргнув, держит Тэхена за голову, как нашкодившего ребёнка, а тот, отчаянно фыркая, болтается в его руке. Он не выдержал. Засмеялся. Сначала тихо. Потом шире, как если бы это утро было не похмельным, а долгожданным и домашним. — Ты чего ржёшь?! — Тэхен, не отпуская запястья Юнги, повернулся к нему. — Он издевается! Я сварил отличный кофе! Я старался! Юнги не отвечал. Его внимание снова вернулось к турке. Он наклонился над ней, словно в неё была сосредоточена вся философия утреннего мира. Пальцами он медленно перемешал гущу, а потом чуть приподнял ручку, проверяя вес. Движения — выверенные, точные. Как будто только он знал, как правильно варить кофе в этом доме, в этой кухне, в этом безумии. Тэхен раздражённо дёрнул ногой, боднув Юнги в бедро — не сильно, но достаточно, чтобы тот чуть качнулся, не потеряв равновесия. — Козёл, — буркнул он и с тяжёлым вдохом плюхнулся на табурет напротив Чимина, насупившись, будто обиженный кот. Руки скрестил на груди, нижнюю губу поджал. Утреннее поражение — варварская обида для того, кто искренне считал себя мастером растворимого кофе. В этот момент на кухню вошёл Хосок. Растрепанный, в широкой домашней кофте, с лохматой макушкой и ленивой, но тёплой улыбкой на лице. Он потянулся, зевнул, подошёл и мягко опустился рядом с Чимином, поглаживая себя по животу: — Доброе утро, я тоже буду кофе. Он скользнул взглядом по столу, где стояло несколько чашек — одна из них была всё ещё тёплая. Не раздумывая, он схватил её, поднёс к губам и сделал щедрый глоток. Секунда. Вторая. Затем его лицо дёрнуло. Скривилось. Он напрягся весь, будто только что проглотил жидкий уголь. — Фу, блять… — зашипел он, чуть не выплюнув обратно. — Что за болото?! Чимин не выдержал. Смех вырвался из него резко, с громким выдохом, и он поспешно прикрыл рот руками, чтобы не расплескать радость по всей кухне. Глаза заполнились слезами от хохота. — Да вы просто мажоры, оба! — Тэхен хлопнул ладонью по столу. — Отличный кофе! Просто терпкий! С характером! Юнги не удостоил его даже взглядом. Он поставил на стол две чашки, аккуратно — как в японской чайной церемонии — и снова повернулся к плите, не торопясь, начал новую порцию. Его движения были медленные, выверенные, почти упрямо-церемониальные. Будто готовил не кофе, а лекарство от утренней тупости. Хосок, скривившись, отставил свою чашку подальше, будто боялся, что напиток укусит его за язык. Затем с надеждой потянулся за одной из новых чашек, сделал маленький глоток, выдохнул с облегчением. Тэхен, демонстративно надутый, взял вторую чашку, молча пригубил. Не сказал ни слова. В этот момент дверь со скрипом распахнулась. В кухню, один за другим, вошли Джин, Чонгук и Намджун. Все ещё в домашнем, сонные, но с уже оформленным выражением лиц. Чонгук, зевая, сел рядом с Тэхеном, и тот тут же толкнул его бедром — тихо, будто приветы так подаются здесь, без слов. Намджун остался стоять в проходе, облокотившись на дверной косяк. Он что-то думал, как всегда, брови чуть нахмурены, но пока молчал. Джин прошёл прямо к плите, к Юнги. Подошёл, как будто между ними всё спокойно — будто не было разговоров, намёков, остроты. Он заглянул через плечо, склонился ближе. Его ладонь легла Юнги на спину — почти неощутимо, просто касание. Но Юнги дёрнул плечом. Быстро. Резко. Почти как животное, почувствовавшее когти. — Что ты делаешь? — спросил он, ровным голосом. Холодным. Джин удивлённо моргнул. — Смотрю. Кофе твой. Уж больно ты из него сакэ варишь. — Руку убрал. — Да не рычи, — Джин хмыкнул, и, вопреки ожиданию, обнял. Не по-настоящему — скорее, накинул руку на плечо, лениво, с полуулыбкой. — Это мини-объятие. Расслабься. Юнги медленно поднял турку, глядя на неё, как на гранату. А потом, так же спокойно, с ледяным тоном выдал: — Если не отойдёшь от меня — вылью кофе тебе прямо в рот. Тишина повисла в кухне на пару секунд. Тэхен поперхнулся смешком. Хосок рассмеялся открыто. Джин усмехнулся и медленно отступил назад, подняв руки, будто сдавался. Юнги не ответил. Он просто взял кружку, налил в неё свежий кофе — и протянул её Чимину. Тот опустил глаза и взял, не говоря ни слова. Кружка была горячей. Тепло от неё быстро распространилось по ладоням, будто это была не просто керамика, а что-то большее.

***

День растекался лениво, как будто тёплая вода по стеклу. Солнце уже не палило, но ещё грело. Пахло деревом, травой и остатками вчерашнего костра. Птицы в лесу перекрикивались лениво, как будто тоже знали — это выходной, никто не торопится. Хосок уехал с Джином и Намджуном в магазин. Их смех ещё звучал в голове — он всегда оставался после них, будто послевкусие. Чонгук с Тэхеном закрылись в комнате и весь день только слышалось: перешёптывания, лёгкий смех, скрип матраса от движения, снова шепот. Чимин не хотел мешать. Он знал, о чём они говорят. И не чувствовал ни обиды, ни раздражения — просто понимал: им нужно это время. Юнги развалился на диване в гостиной, под пледом, который перед уходом накинул Хоби. Сначала тот буркнул что-то вроде "не замёрзни, старый ты скелет", но взгляд был заботливым, и Юнги не возражал. Он залипал в телефоне, что-то печатал — может, кому-то отвечал, а может, просто утыкался в музыку. Пальцы перебирали ритм по колену, губы иногда шевелились под слова трека, которого никто не слышал. Чимин сидел снаружи. На качеле-лавочке, что стояла под навесом у самого леса. Пледа у него не было — да он и не чувствовал холода. Тёплый воздух, лёгкий ветер — всё будто обнимало его. Он смотрел на деревья. Они шевелились медленно, лениво, будто плавали. Он думал, как странно — вроде бы ничего не происходит. А внутри всё как будто шевелится. Меняется. Поворачивается. Надо бы найти работу, — пронеслось в голове. Он хотел стать… не старше. Но равнее. Хотел, чтобы рядом с Юнги не казался подростком, сбежавшим из школы. Хотел, чтобы мог помочь, подставить плечо, сказать важное — не просто смотреть снизу вверх. Он повернулся на лавочке, бросил взгляд через стекло. Юнги поднялся с дивана. Вытащил наушники, потянулся. Футболка чуть приподнялась, обнажив бедра, живот. Он пошёл на кухню и, не спеша, поставил чайник. Повернулся к окну — мимоходом — и Чимин быстро отвернулся обратно в лес. Будто застигли за чем-то личным. Он не знал, что может предложить Юнги. Чем быть ему. Не хотел быть просто эмоцией. Просто нежностью. Хотел быть опорой, хоть кусочком реальности, на которую Юнги сможет встать, если оступится. Он взрослый. Он опытный. Он живёт болью и терпением. А Чимин? Чимин студент с большим сердцем, с наивной влюблённостью и мешком страхов. Мысли вились медленно, но тянули за собой тяжесть. Как сказать родителям, что он не приведёт невесту? Что не будет "внуков"? Что он полюбил — мужчину. И не просто мужчину, а взрослого, грубого, странного Юнги, с его серым миром и болью на девятку из десяти. Он чувствовал, как тревога ползёт под рёбра. Но не страх. Нет. Это была ответственность. За выбор. За чувства. За путь, по которому он идёт. Он подумал — ведь он не выбирал, кого любить. Это не решение, не план. Это… вот оно. Просто есть. Он не думал о Юнги как о мужчине. Он думал о нём как о человеке. Тонком, резком, с хриплым голосом и закрытыми глазами в моменты боли. С кривыми усмешками и добротой, которая прячется под ворчанием. С руками, которые дрожат от касания, но всё равно тянутся. Он не мог не любить. И лес перед глазами расплывался от тяжёлых мыслей и чего-то светлого, что рождалось посреди них. Чайник на плите гудел едва слышно. Он ещё не кипел, только грелся. Как и я. Стоял, прислонившись к столешнице бедром, и смотрел в окно. За ним — лес, качели, хмурое утро, и Чимин. Он сидел на лавочке, завернувшись в свой светлый свитшот, будто в кокон. Ноги поджал, голову опустил. Не шевелится. Кажется, дышит глубоко. Будто в этом воздухе он ищет что-то важное. Возможно, спокойствие. Или ответ. Он весь какой-то... не отсюда. Как будто не с этой дачи, не из этой комнаты, не из моего мира. Слишком чистый, слишком живой. И слишком светлый. Этот мальчишка — не про желания, не про грязь в мыслях. Он — как медленно поднимающийся дым, прозрачный, почти святой. Красивый, нежный, пугающе хрупкий. Такой, к которому страшно прикасаться. Не потому что не хочется — а потому что боишься раздавить. Я не боюсь чувств. Не боюсь привязанности. Я боюсь себя рядом с ним. Боюсь, что однажды выдохну не так, и он рассыпется. Я не знаю, смогу ли удержать что-то такое в руках, когда пальцы привыкли хватать острое и выбрасывать всё лишнее. Он не лишний. Он именно тот, кого хочется оставить. Но в этом и проблема. Я не умею держать. Не умею быть опорой. Я умею только одно — быть рядом до тех пор, пока боль терпима, и исчезать, как только начинает стягивать грудную клетку. Хосок знает это. Он смотрит на меня иногда так, будто боится, что я взорвусь. И прав. Я и сам себя боюсь. Он сидит, как будто просто думает о чём-то своём, а я будто разглядываю этот момент через фильтр: вот так выглядит покой, до которого мне не дотянуться. Я не знаю, как быть с ним. Он такой настоящий, что хочется затаиться. Он не похож ни на кого из тех, с кем я трахался или связывался. Он не предлагает лёгкость. Он вызывает страх.  Говорят, любовь — ответ на все вопросы. Лекарство от всех болезней, повод остаться, причина жить. Говорят, стоит её найти — и всё станет на свои места. Но в моём мире нет вопросов. Здесь только боль. Сырая, привычная. Постоянная. Здесь нет смысла искать ответы, потому что в костях дрожит вечный шум, как плохой саундтрек, что никогда не выключается. Музыка орёт так громко, что разрывает перепонки, а сердце бьётся не из-за чувств — а назло им. Потому что должно. Я не верю в любовь как в суть. Не верю в неё как в что-то спасительное. В моём мире это химия — вспышка, короткое замыкание. Обострение. Она приходит и ломает то, что и так держится на трещинах. Мне не нужна она. Мне нужно молчание. Мне нужен ровный пульс и ясность в голове. Но это не про Чимина. Он сидит на качеле, тёплый и бледный, как мокрый луч света в холодное утро. В нём нет ничего от боли. В нём нет привычного — и это пугает больше всего. Маленький мальчишка с глазами, полными странного спокойствия, и губами, которые не умеют лгать. Он светлый. Он настоящий. Возможно, я влюблён в него. Не по-дурацки, не вслепую. Просто по-человечески. Спокойно. И это самая страшная часть. Я чувствую к нему то, что должен бы удержать. Все, что хочется — спрятать. Задушить. Давить, пока оно не исчезнет. Потому что именно эти чувства приносят облегчение. Тепло от взгляда, мягкость от касания, тупое желание подольше держать его руку. У меня внутри — ад. И я не могу позволить себе что то другое. Если я сломаюсь — я разрушу всё вокруг. А Чимина я не хочу ломать. Он заслуживает того, кто умеет держать равновесие. Кто умеет быть нежным и надёжным. Кто сможет ответить на его тепло не оскалом, а тем же теплом. Я не умею. Я могу только чувствовать — и давить. Вот я и стою. Чайник всё ещё не закипел. А внутри уже всё кипит.