порядок цвета/между приступами

«Он не помнил, как звучит счастье. Но точно знал, как шепчет боль — на ухо, каждый вечер, без пропусков.»

Он всегда думал, что кожа — это просто оболочка, граница между миром и человеком. Но в ту минуту, когда Юнги прикоснулся к нему, Чимин понял: кожа может быть болью, может быть криком, может быть обещанием. Его ладонь скользнула по шее Юнги, и тело под ней дернулось так резко, будто от ожога. На лице мелькнуло что-то едва заметное — не просто боль, а усилие выдержать. Чимин замер. Хотел убрать руку, но не смог. Сердце билось часто, неровно, как будто боялось, что сейчас разрушит хрупкое равновесие.  — Прости, — выдохнул он. Юнги покачал головой. — Не отнимай. Чимин не отнял. Он чувствовал, как мышцы под его пальцами дрожат, как дыхание Юнги становится рваным. Боль была где-то рядом, почти ощутимая, как напряжённый ток в воздухе, но Юнги не отстранялся. И в этом было что-то страшное, почти святотатственное: человек, которому больно, идёт навстречу боли — только чтобы остаться рядом. Он медленно прижался ближе, так осторожно, будто касался стекла. Юнги вздрогнул, но не оттолкнул. И тогда Чимин понял: это его способ сказать да. Не словами, а телом, через боль, через сжатые пальцы, через дрожь в каждом вдохе. Он чувствовал, как тепло Юнги смешивается с его собственным, как под кожей бьётся жизнь — упрямая, слабо сопротивляющаяся боли. Чимин провёл пальцами по щеке Юнги — медленно, с благоговением. Кожа под ладонью была горячей, напряжённой, будто каждый нерв горел. Юнги открыл глаза, встретил его взгляд, и в этом взгляде не было ни защиты, ни притворства. Только правда. Сырая, неприглядная, красивая. — Мне не нужно, чтобы ты терпел, — сказал Чимин, и голос сорвался. — А мне нужно, — ответил Юнги, шепотом, но твёрдо. Чимин замер, его сердце билось в груди, как барабан, готовый разорваться от напряжения. Взгляд Юнги, полный боли и решимости, заставил его почувствовать себя почти виновным за то, что он осмелился нарушить эту хрупкую гармонию. Но в этом взгляде было что-то еще — признание, которое Чимин не мог игнорировать. Чимин почти не понял, в какой момент Юнги взял всё в свои руки. Секунда — и его ладони уже сомкнулись на талии, крепко, уверенно, будто возвращая его к себе из какого-то внутреннего рассеяния. В этом прикосновении было не столько власть, сколько уверенность человека, который точно знает, чего хочет, и не боится взять. Тело Чимина откликнулось сразу: дыхание сбилось, мышцы будто растворились под его пальцами. Юнги подтянул его ближе, так что между ними не осталось воздуха. От тепла их тел по коже побежали мурашки, будто электричество пробежало тонкой искрой. Он наклонился, и их губы снова встретились — на этот раз иначе. Поцелуй стал глубже, медленнее, настойчивее. Не робкая попытка, а уверенное притяжение. Юнги двигался с точностью, будто выбирал каждый миллиметр, каждую паузу между вдохами. Его дыхание смешивалось с дыханием Чимина, делая воздух горячим, почти тяжёлым. Язык легко скользнул внутрь, требовательно, но без грубости. Это было не нападение — исследование. Каждое движение, каждый выдох говорил больше, чем слова. Чимин чувствовал, как сердце грохочет в груди, как кровь стучит в висках, как всё внутри него тянется навстречу. Руки Юнги двигались уверенно, без спешки. Они скользили по спине, по бокам, оставляя за собой тепло, будто запоминая каждую линию. Пальцы прошлись по ткани, нашли кожу, и в этом коротком касании была вся разница между расстоянием и близостью. Они больше не говорили. Слова — это для тех, кто не умеет чувствовать, а между ними сейчас было нечто гораздо более древнее, почти первобытное. Юнги опустил голову, и его губы коснулись линии шеи Чимина, не как поцелуй — как гравировка. Долгое, влажное, горячее прикосновение, которое заставило Чимина замереть, зажмуриться, впиться пальцами в чужую спину, словно пытаясь зацепиться за реальность. Воздух стал тягучим, тяжёлым. Сквозь кожу пробегала дрожь, каждое касание отзывалось внизу живота пульсацией, от которой ноги подкашивались. Пальцы Юнги скользнули под ткань — не резко, нет, но настойчиво, как будто он уже давно там, просто ты его ещё не почувствовал. Чимин выгнулся к этому движению, распахиваясь телом, будто сам просил: ещё. Юнги провёл ладонью по пояснице, медленно, с нажимом, будто изучал, проверял, сколько чувств можно выжечь из одного касания. Тело Чимина откликалось с каждой секундой сильнее — бедра сами прижались ближе, живот дрогнул, дыхание сорвалось, и этот выдох оказался почти стоном. Пальцы Юнги добрались до груди. Он коснулся соска, и тело Чимина дернулось, будто пружина сорвалась. Юнги повторил движение — мягко, медленно, но с тем особым давлением, которое заставляет сердце сбиться с ритма. Чимин откинул голову, распахнул губы, его руки сами опустились ниже — хватаясь за Юнги, скользя по спине, по бёдрам, вцепляясь, словно без этой опоры он просто исчезнет. Футболка соскользнула с плеч Чимина, как шелест осеннего листа — небрежно, но будто специально, обнажая шею, ключицы, линию груди, и Юнги не оторвал взгляда. Его глаза стали тяжелыми, почти черными, как затянутое небо перед бурей. Он провел ладонью по оголённой коже, медленно, будто пробовал на вкус, как ощущается каждый миллиметр Чимина — мягко, горячо, живо. Его пальцы нащупали рёбра, скользнули по изгибу, и тело под ними отозвалось: дрожью, дыханием, лёгким всхлипом. Чимин не сопротивлялся. Он раскрылся, выгнулся, сам подался ближе, будто в этом прикосновении было всё, чего он ждал. Его руки сползли на грудь Юнги, под ткань, и Юнги зарычал — тихо, глухо, почти нечеловечески. Его мышцы дернулись, будто откликнулись на боль или на слишком сильное желание, и Чимин понял, что это с ним происходит что-то необратимое. Юнги ухмыльнулся, глядя на Чимина снизу вверх, и в этой ухмылке было всё: и голод, и разврат, и дразнящая, тлеющая нежность, которую он не спешил показывать. Юнги поднялся с пола, не отрываясь, и толкнул Чимина назад. Не грубо — но с намерением. Тот лег на ковёр, разомкнув губы от горячего, плотного вдоха. Чимин лежит, обнажённый частично, напряжённый полностью, грудь мелко вздымается, а глаза ищут хоть что-то, за что можно зацепиться. Но всё, что есть, — это Юнги, нависший над ним, в футболке, волосы падают на глаза, и во взгляде — та самая смесь: спокойствия, желания, намерения.  — Дыши, — шепчет он, и голос его не ласковый, но уверенный. Твёрдый. Такой, что пробирает. — Я не сделаю больно. Он опускается на локти, колени обрамляют бёдра Чимина, и пальцы его скользят по обнажённой коже, но без спешки. Юнги будто считывает, где дрожь, где жар, где страх, и там задерживается, чтобы просто быть. Не толкнуть. Не продавить. Быть. — Скажи мне, — снова голос, ниже, тише. — Тебе хорошо так? Или хочешь, чтобы я остановился? Чимин шевелит губами, голос хрипит, как будто он учится говорить заново. Он качает головой, нет — не остановиться. Только не сейчас. Только не когда Юнги смотрит на него так, будто мир сгорел, и осталась только эта кожа, эта дрожь, это тело под его ладонью. И Юнги действует. Он не врывается — он раскрывает. Проводит ладонью от шеи к груди, медленно, чуть царапая ногтями, потом нежно обходит соски — не трогая, просто обводя. Чимин под ним выгибается почти незаметно, но Юнги замечает всё. Пальцы его ложатся на живот, тёплые, большие, уверенные. Он наклоняется и касается губами линии ключицы, влажно, горячо, но аккуратно. Не торопится. Не пробует взять всё. Губы его скользят ниже, оставляя дорожку к груди, а язык касается соска — коротко, осторожно, будто пробует. И когда Чимин судорожно вдыхает, пальцы вцепляются в ковёр, Юнги уже знает, где повторить. И повторяет. С нажимом. С жаром. Чимин дрожит, бедра шевелятся сами. Юнги держит его одной рукой — уверенно, но мягко. Он не давит. Он стабилен, как якорь. Он касается поцелуем нижней части живота, ближе, ближе. Останавливается, поднимает взгляд. — Скажи, ангелок. Хочешь, чтобы я продолжал? Он тянул это. Специально. Не чтобы мучить — чтобы довести Чимина до грани, за которой даже стыд перестаёт шептать. Юнги смотрел на него с низкой посадки, сидя перед ним на коленях, ладони лежали на бёдрах, как якоря: тёплые, уверенные, большие. Его пальцы медленно скользили по ткани штанов, чуть нажимая, чувствуя, как под ними всё напряжено, готово, едва сдерживается. Он чуть приподнялся, чтобы Юнги мог стянуть их. Потянул вниз — за ткань, за пояс, вместе с нижним бельём. Одним движением.  И теперь Чимин был полностью обнажён. Голый на ковре, в тусклом свете, с телом, которое не знало, куда деться от жара. Его бедра дрожали, член лежал на животе, тяжёлый, пульсирующий. Он прикрыл лицо рукой, но Юнги тут же поймал её и мягко отвёл в сторону. — Не смей прятаться, — прошептал он, — ты красивый. До ебаного безумия. И я хочу, чтобы ты видел, как я тебя сейчас съем. Он не дал Чимину ни секунды на ответ. Опустился. Открыл рот. Вдохнул его запах. А потом — скользнул языком по всей длине, от самого основания до головки, медленно, влажно, с удовольствием, как будто смаковал. Чимин захрипел. Его бёдра дёрнулись вверх, но Юнги держал крепко. Плотно. Уверенно. — Тише, — мурлыкнул он, чуть касаясь губами самой чувствительной точки.  Юнги втянул его в рот с глубокой, ленивой одержимостью. Губы сомкнулись, язык тут же начал работать — гладить, прижиматься снизу, кружить вокруг чувствительной головки с такой точностью, как будто он знал это тело всю жизнь. Чимин вздрогнул, и не просто от ощущения — от того, что его накрыло с головой. Это было нечто совершенно иное: глубокое, всёохватывающее, с влажным теплом рта и постоянным, размеренным ритмом языка, от которого всё внутри дрожало. Юнги не спешил. Он брал в себя чуть больше, потом отступал, целовал, облизывал, вновь втягивал и снова погружался, с каждым разом чуть глубже, чуть наглее. Он двигался, как волна: обволакивающе, тягуче, с той чувственной точностью, от которой невозможно было сбежать. — А-а... Юнги... — вырвалось из Чимина, тонко, сломано. Руки блуждали по ковру, по собственному животу, потом зарылись в волосы Юнги, не удержавшись. Юнги только усмехнулся, не отрываясь, даже не вздрогнув. Он втянул его глубже, смоченным, скользким движением, будто хотел, чтобы вся длина ощутила это сладкое давление. Он издал глухое, вибрирующее мурчание в глубине горла, и этот звук прошёл по члену Чимина, как вибрация, отправив жар под рёбра, заставив тело выгнуться навстречу. Юнги позволил — на секунду — бедрам двинуться. Он знал, Чимин сдерживается. Знал, как ново всё это для него. Поэтому контролировал ритм, но давал иллюзию свободы: немного — податься. Ещё — дёрнуться. И когда Чимин приподнялся, судорожно выдохнув, Юнги прижал его обратно к полу. Пальцы — на живот, твёрдо. Он снова взял его в рот, глубже. Захват стал более ритмичным, под ним слышался лёгкий, влажный звук — от соприкосновения кожи, от слюны, от самого акта. Он добавил руку — обхватил у основания, слегка сжав, помогая себе ритмом. Подобрал угол, нашёл точку, где язык давил особенно остро.  Чимин почти кричал от чувств. Он был на грани. Долго. Бедра дрожали, дыхание рвалось, губы распухли от того, что он прикусывал их, чтобы не сорваться раньше. Юнги видел это. Чувствовал. Он нарочно не отпускал — держал во рту дольше, медленнее, с нажимом, чувствуя, как мышцы Чимина напрягаются под его руками. — Не сдерживайся, — выдохнул он, оторвавшись лишь на секунду, глаза затуманены, губы влажные. — Кончи мне в рот. И Чимин не выдержал. Он почти рыдал, когда оргазм накрыл его. Взрывной, длинный, как выдох, как крик, с телом, выгибающимся дугой, с руками, вцепившимися в волосы Юнги. Он кончил глубоко, много, горячо — и Юнги не отступил. Принял всё. Глотал, медленно, со вкусом, будто это было вино, выдержанное годами. Он держал его, гладил, пока спазмы не прекратились, пока дыхание Чимина не стало меньше походить на борьбу за жизнь. Только тогда он медленно отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони, оставляя на губах вкус, на коже — жар.

***

Машина Хосока гудела ровно, в такт дождю, который дробил по стеклу. За окном тянулись размазанные пейзажи — мокрые деревья, жёлтые листья на обочинах, редкие силуэты прохожих, зябко кутающихся в шарфы. Осень прочно обосновалась в городе, и дорога домой казалась слишком прямой, слишком короткой. Чимин сидел на заднем сиденье, прижав лоб к холодному стеклу. Ветер гнал капли по стеклу, и они расплывались кривыми ручейками, теряя форму. Он молчал, ловя себя на том, что считает деревья, пытается сосчитать, сколько ещё осталось до конца поездки — как будто от этого зависело, сколько ещё он сможет побыть в этом состоянии: между. Хосок за рулём что-то тихо напевал себе под нос, то ли отвлекаясь от дороги, то ли просто не выдерживая молчания. Тэхен рядом с ним листал что-то в телефоне, в наушниках, отгородившись от остальных. В салоне пахло влажной одеждой, чьим-то шампунем, кофе из термоса, который они добивали с утра. Юнги сидел впереди, и от него всё ещё исходило это специфическое тепло — не физическое, а другое. Воспоминание. Оно обволакивало изнутри, будто кто-то случайно оставил включённым утюг в груди. Каждый раз, когда Чимин бросал взгляд в его сторону, Юнги не упускал момента поймать его глазами. Его взгляд был ленивым, почти насмешливым, уголок губ подрагивал в издевательски знакомой полуулыбке. Чимин тут же отводил глаза, чувствуя, как лицо заливает тот самый оттенок, который он уже начал ненавидеть — красный. Юнги поднимал бровь, еле заметно, но с таким очевидным подтекстом, что Чимин хотел провалиться сквозь сиденье. Он чувствовал, как собственное тело предаёт его. Чимин чувствовал, как сжимается живот, когда воспоминание вспыхивало, как искра, под кожей. Он знал, что ничего «такого» не произошло. Они не переспали. Но то, что сделал Юнги… то, как сделал — было интимнее любого акта. И теперь каждый его взгляд был напоминанием. Он как будто знал, в какой момент Чимин вспоминает — и именно тогда смотрел. На фоне этого весь путь домой обретал оттенок потери. Как будто дача, с её затерянностью среди деревьев, её изолированностью от всего мира, была отдельной реальностью. А теперь — всё, что осталось, это ехать назад. В привычное. В обыденное. Где не будет старых пледов, не будет шороха сосен за окном, не будет взгляда Юнги в ночной тишине. Только город. Только стены. Только воспоминания, которые невозможно выбросить. Чимин слегка сжал ладони, спрятал их в карманы куртки и молча наблюдал за каплями, что ползли вниз по стеклу, будто хотели вернуться туда, откуда пришли. Они добрались до города быстрее, чем ожидалось. Дорога растаяла, будто кто-то ускорил плёнку — и вот уже знакомые улицы, подъезд, дом, асфальт, блестящий от дождя. Чимину показалось, что прошло не больше получаса, хотя на самом деле ехали дольше. Всё было слишком быстро. Машина плавно остановилась у подъезда. Хосок, не выходя, обернулся через плечо и, щёлкнув пальцами по рулю, сказал: — Выплёвывайтесь. Тэхен первым вскинул руку в жесте «всё понял», открыл дверь и направился к багажнику. Чимин вышел следом, всё ещё ощущая в теле вибрацию от дороги. Он кивнул на прощание Юнги, сидевшему на переднем сиденье, и Хосоку, который что-то бурчал себе под нос, уставившись в навигатор. Волна прощания была короткой — как будто это был обычный день. Он подхватил рюкзак, который ему передал Тэхен, и сделал несколько шагов в сторону подъезда. Но что-то вдруг, резко, кольнуло в висках. Мысль. Рывок. Осознание. Он круто развернулся и почти побежал обратно. Хосок, уже начинавший отъезжать, выругался и резко нажал на тормоз. Машина дёрнулась и встала. Юнги, не спеша, опустил стекло, закуривая сигарету. Ветер тут же потащил дым в салон. — Забыл что-то? — спросил он спокойно, но с лёгкой насмешкой в голосе. Хосок потянулся к заднему сиденью, проверяя, не оставили ли что. Чимин замахал руками. — Нет-нет… — он выдохнул. — Я… хотел взять твой номер. Ну, как мы свяжемся? Хосок тут же фыркнул, смеясь в голос, и сказал с издевкой: — Господи, звучишь как девушка, которая переспала с плохишом и теперь пытается его удержать. Чимин никак не отреагировал. Он уже вытаскивал телефон из заднего кармана джинс. Юнги медленно, не глядя, продиктовал цифры. Его голос был спокойным, как и всегда — чуть ленивый, чуть насмешливый. Чимин тут же набрал номер, и глухой звук входящего вызова заполнил салон. Юнги вытащил старенький, потёртый смартфон из внутреннего кармана куртки. Чимин замер, приподняв брови. — Это твой телефон? — спросил он, почти с ужасом. Юнги кивнул, откидываясь обратно в кресло. — Ну, он же звонит. Значит, работает. — Ты вообще есть в соцсетях? — спросил Чимин, не веря увиденному. Юнги покачал головой. Чимин наблюдал, как тот заносит его номер в контакты. Юнги набрал имя — Ангелок — и нажал «сохранить». — А фото ты можешь тут смотреть? Видео? Или только звонить? — спросил Чимин, не отрывая взгляда от экрана. Юнги хмыкнул, выбросил окурок в окно и, не меняя тона, ответил: — Если ты начнёшь присылать мне свои голые фото или видео, обещаю, я куплю себе нормальный телефон. Но пока смс и звонков хватает. Чимин покраснел до ушей. Настолько, что тепло ударило в виски. Он кивнул, опустив глаза, не находя, что ответить. Хосок со смешком бросил: — Ариведерчи, Джульетта! — и нажал на газ. Машина тронулась. Колёса брызнули по мокрому асфальту, и Чимин стоял в одиночестве, глядя вслед, держа телефон в руках. Номер был сохранён. Связь — установлена. Только теперь он не знал, чего боится больше: тишины или того, что он действительно позвонит.

***

Прошли три дня. Не быстро и не просто — они потянулись вязко, как медленно тающая смола, которая липнет к коже и не отцепляется. Утро начиналось одинаково: будильник, умыться, завязать шнурки, выйти. Чимин шёл на учёбу, садился за парту, кивал, слушал лекции, записывал — и ничего из этого не чувствовал. Как будто всё происходило в аквариуме, на другом уровне глубины. Он двигался, говорил, улыбался преподавателям, но внутри было тихо. Тишина эта была не спокойной, не ровной — она тянулась под грудиной, сжимала ребра, будто там жил какой‑то зверёк, который не понимал, почему его заперли. И каждый раз, когда Чимин доставал телефон, сердце делало маленький скачок. Может быть. Вдруг. А экран встречал его тем же пустым белым светом. Ни смс. Ни звонка. Ни точки, ни запятой, ни ошибочного уведомления. Только тишина. Он ловил себя на том, что хочет услышать этот голос, хриплый и ленивый, даже если Юнги скажет что‑то колкое, что-то с этим его слишком точным нажимом на слабые места. Он хотел видеть, как тот щурит глаза, когда что-то обдумывает; как прикрывает рот рукой, когда смеётся; как зажигает сигарету только для того, чтобы держать её, а не курить по-настоящему. Он хотел быть рядом. Не обязательно говорить. Можно было сидеть молча. Или делить тишину. Или просто смотреть, как дождь срывается с крыши. Он хотел знать, как Юнги сейчас дышит. Холодно ли ему. Болит ли рука. Спит ли этот человек, который умеет делать боль так медленно, что она становится сладкой. И от этой мысли щёки снова вспыхивали — так же, как тогда, в машине. От одного воспоминания. От одного мгновения. От того, как тёплая ладонь легла на его бедро, как дыхание коснулось кожи, как голос стал тише, глубже, почти каким-то невозможным. Они не переспали. Но то, что случилось — было ближе, чем тело к телу. Ближе, чем кожа к коже. Это нельзя было растолковать кому-то. Это нельзя было назвать словом. Это можно было только носить внутри, как занозу, которая не болит — пока не дотронешься. Чонгук тем временем ходил счастливый, будто вселенная повернулась к нему лицом. 404 отправил ему почти готовый трек, и теперь Чонгук жил этим, выдыхал этим. Впервые за долгое время в нём не было надрыва — только чистая радость. Тэхен тоже изменился. Не резко, не броско, но как будто внутри него кто‑то открыл окно. Он стал мягче, спокойнее, меньше искал подтверждений. Чимин радовался этому — по-настоящему — но одновременно видел контраст. У них что‑то сдвинулось. А у него — просто пропала земля из‑под ног. И вот сейчас он сидел на кровати, согнувшись, локти упирались в колени, а в ладонях лежал телефон. Маленький тёплый прямоугольник. Почти невесомый. Страшнее камня. На экране — Юнги. Чёрные четыре буквы. Простые. Ничего в них нет. И всё в них есть. Он провёл большим пальцем по экрану — как будто касался кожи. Написать? Одно слово. Любое. Привет. Как ты. Ты спишь? Но он боялся тишины в ответ так, как будто тишина могла убить. И всё же молчание, которое уже было, убивало хуже. Чимин глубоко выдохнул и, не поднимая головы, напечатал сообщение:

«Занят?»

Телефон лёг на покрывало рядом с ним, он сидел на кровати, ноги согнуты, подбородок опирался на колени. Он смотрел в экран, пока тот не потух, и потом медленно прилёг, разместил телефон на животе, устремив взгляд в потолок, где свет лампы создавал слабые тени, будто облака плыли по сухому небу. В комнате было тихо — только капли дождя за окном, и внутри него что‑то стучало. Через то, как ему казалось, вечность телефон завибрировал, и он резко схватил его. На экране мигало сообщение:

«Что‑то случилось?»

Чимин нахмурился. Случилось. Он три дня не получил от Юнги ни строки, ни звонка, ни намёка. Боль от тишины была уже почти ощутимым предметом. Он разблокировал телефон и набрал ответ:

«Да, ты пропал на три дня! Чем ты там занимаешься?»

Слова написались быстро, как вспышка, только чтобы выдохнуть потом. И сразу пожалел. Сердце покатилось вниз, как камень. Ответ пришёл почти мгновенно:

«Трахаюсь в девушками, а ты?»

Чимин сел вверх на кровати, словно его выдернули из сна. Он раздражался. Честно. Он чувствовал, как в груди поднимается ярость — не на Юнги, а на то, что он не знает, как реагировать. Он хотел задушить этот ответ. Он набрал:

«Трахаюсь с парнями»

Едва отправил, увидел три точки, что плавали на экране, и лёгкую улыбку пробило через усталость. Он грыз губу, ожидая. На экране пришло новое сообщение:

«И кто снизу?»

Чимин закатил глаза: конечно — он. Он покраснел — но отправил:

«Я, научился уже стоять раком довольно быстро»

Через секунду:

«Очень интересно, ангелок, даже не знаю, как реагировать, что твоя дырка уже разработана»

Удар в грудь. Чимин повернул лицо к стене, телефон снова лёг на живот. Он смотрел на лампу. Тени дрожали. Он покраснел, сильно. Губы сухие. Он начал грызть ногти — привычка, о которой давно забыл, но сегодня она вернулась. Он лежал и не знал, что ответить. Сердце дрожало. Он взял телефон, пролистал галерею. Нашёл фото, которое сделал пару дней назад — селфи для Чонгука: на паре, голова на руки на парту, грустный взгляд в камеру, губы надуты, волосы белые, подсвеченные солнцем. Он без раздумий отправил фото. Потом опять зубами прикусил губу, склонил голову к боку. Комната была одна. Только он и экран. Он не знал, сколько сможет ждать ответа.

«Ты очень красив, ангелок»

Чимин уставился на экран, а потом заулыбался, как идиот. Настоящий. Без фильтров, без самоиронии — просто глядя на эти четыре слова, короткие, ровные, и такие… живые. У него внутри будто что-то распустилось. Он снова лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку, потом вынырнул и не знал, что ответить. И тогда просто написал:

«Сколько сейчас твоя боль? От 0 до 10»

Ответ пришёл быстро:

«11»

Улыбка Чимина исчезла сразу. Он сел. Медленно. Телефон остался в руке, но он уже не смотрел на экран — смотрел в стену. Пусто. Он встал, не раздумывая, начал ходить по комнате, взъерошивая волосы. Его трясло не снаружи — внутри. Он не знал, как помочь. Не знал, что делать. И от этого хотелось рвать стены. Экран мигнул. Новое сообщение:

«Не думай об этом»

Чимин фыркнул. Да как, чёрт возьми, он может не думать? Там, за этими словами, человек, который сказал ему про кости, что болят, про гул в ушах, про пульсацию в голове, от которой хочется выть. И он знал — Юнги не преувеличивает. Он просто не жалуется. Никогда. Даже когда боль выше десяти. Он сел обратно на кровать, сжал телефон в руке. Он хотел коснуться. Прижаться. Обнять. Сделать всё, что угодно, лишь бы дать хоть что-то, что снимет хотя бы пару баллов с этой боли. Он вспомнил, как Юнги говорил — от касания паника уходит. Цвета возвращаются. Но боль... останется ли? Он не знал. И боялся ответов. Новое сообщение:

«Ангелок, перестань думать об этом. Я в полном порядке»

Его снова перекосило. Это ложь. Чистая. Холодная. Юнги врал, потому что не хотел быть жалким. Потому что считал, что так надо. Чимин знал это. И всё равно чувствовал, как его злость копится — не на Юнги, нет, — на себя. Что не знает, не умеет, не может. Он уставился в экран, а потом быстро напечатал:

«Послезавтра пятница. Забери меня после учёбы»

Ответ пришёл почти сразу:

«Это свидание?»

Чимин закатил глаза. Всё-таки этот тип умеет бесить.

«Я не отдаюсь после первого свидания»

Набрал он с лёгкой ухмылкой и нажал «отправить». Он улыбнулся, чуть прикусив губу.

«Сама невинность…»

***

Флэшбек

К одиннадцати годам Юнги уже не ждал, что что‑то изменится. Не надеялся, что однажды проснётся — и стены снова станут тёплыми, трава зелёной, солнце живым. Он видел всё одинаковым: серые книги, серые руки, серые лица, серые иконы в церкви. Он перестал вспоминать цвета такими, какими они были. Память тоже выцветает, если держать её достаточно долго в темноте. Он жил как в аквариуме, только вода была густой, вязкой, тяжёлой — дышать можно, но каждый вдох стоил усилий. Боль тоже стала постоянной. Сначала она приходила приступами: после ударов, после холодных ночей, после криков. Потом перешла в кости. Глубоко. В суставах, в позвоночнике, даже в пальцах. Как будто кто‑то поселился внутри и скребётся изнутри тупым ножом. Он не мог объяснить это словами. Не мог назвать это болезнью. Боль не была событием — она была пространством, в котором он существовал. Он привык к ней так же, как привыкают к температуре воды, если в ней стоять достаточно долго. Тревога стала второй тенью. Она накатывала внезапно — как волна в шторм. Он мог стоять в коридоре, держать кружку, смотреть на стену — и вдруг исчезало дыхание. Сердце начинало биться так сильно, будто хотело пробить грудную клетку. Ноги подкашивались. Он учился падать правильно, чтобы не ударяться сильно. Чаще всего — в ванной. Там был лёд кафеля, который хоть немного возвращал тело на место. Он не кричал. Не звал. Он просто лежал, пока снова мог подняться. И это стало нормой. Страшной, тихой, принятой. Он перестал ходить в школу. Официально — «болезнь». По факту — отец не мог позволить ему «позорить семью» рядом с «греховным миром». Учёба перешла на домашние задания, которые приносила мать. Только дом и церковь. Два пространства, одинаковых в своей жестокости. В церкви он должен был стоять тихо, ровно, без движения. Отец говорил, что в смирении — спасение. Но всё, что Юнги чувствовал — это стены, прижимающиеся к коже. Бог в его мире был не светом — он был поводком. Церковь стала тюрьмой. Отец — голосом в этой тюрьме. Иконы — решётками. Молитвы — наказанием. Люди вокруг говорили о милости, любви, прощении, но всё, что видел Юнги — это страх. Страх быть неправильным. Страх быть заметным. Страх дышать так, как дышит сердце. Он наблюдал и понял: Бог — не свет. Бог — оружие. И он ненавидел его. Не кричащей ненавистью, не огнём. Холодно. Как ненавидят ржавчину, которая разъедает железо. Тихо. Медленно. Навсегда. Единственное место, где мир хоть как‑то переставал давить, было под окном. Там росло старое дерево. И по нему, по веткам, по скрипучим, слишком тонким, слишком высоким, карабкался Хосок. Каждый вечер. Сначала ломал ветки, падал, выворачивал запястья, разбивал колени. Однажды, в одну из самых сырых ночей, сломал руку. Потом — ногу. Но через год он уже знал каждую опору. Каждую кору, за которую можно ухватиться. Каждый гвоздь на подоконнике. Он знал, как пробираться так, чтобы никто не услышал. Как дышать тихо. Как держать фонарик зубами, чтобы не упасть. Хосок приносил еду. Не ту, что давала мать Юнги — ту он не ел. Она пахла домом, а дом был ядом. Хосок приносил пирожки, хлеб, иногда яблоки, если удавалось украсть. Он приносил комиксы. Детские, яркие — только Юнги не видел яркости, но это не имело значения. Он читал их под полом, в тайнике, который они сделали вдвоём — выдолбили доску ножом, украденным у папы Хосока. Он приносил старенький плеер, дешёвые наушники, батарейки, купленные на деньги из банки. Банки, которая когда‑то стояла на шкафу с наклейкой «На мороженое». Теперь — «На побег». Он перестал покупать сладости, перестал тратить мелочь, перестал просить что‑то для себя. Все монеты шли туда. Родители Хосока знали. Его мать давала ему больше, не спрашивая почему. Она видела, как он возвращается в грязи и листьях, с коленями в ссадинах. Видела — и не останавливала. Она понимала: однажды придёт ночь, когда эти двое уйдут. И ей нужно быть матерью не препятствием, а мостом. Юнги жил в аду. Хосок — в надежде. И эта надежда была единственной вещью в мире, которая всё ещё держала цвет. Пусть и бледный. Пусть почти исчезающий. Но живой.

Конец флэшбека