порядок цвета/между приступами

«Ты улыбаешься, а внутри меня распускаются цветы, которые даже не знали, что могут расти.»

Чимин вздрогнул, когда лавочка под ним резко скрипнула, чуть покачнувшись от добавившегося веса. Он тут же обернулся — резко, будто из-за спины могло вырасти что-то неожиданное — и встретился взглядом с Юнги. Тот стоял рядом, в своём вечном пледе, накинутом кое-как, с двумя чашками в руках. От одной поднимался пар. Чимин моргнул. В голове не осталось ни одной мысли. Всё, что он хотел сказать самому себе, всё, что пережёвывал последние полчаса — исчезло, будто их смыло кипятком. Юнги молча протянул ему одну чашку. Он не двигался. Просто смотрел. — Ещё секунда — и я уйду нахуй отсюда, — цокнув языком, выдал Юнги с той же прямотой, с которой обычно говорят “доброе утро”. Чимина будто ударило током. Он резко шевельнулся, выпрямился, словно только сейчас понял, как долго проваливался в себя. Поспешно взял чашку из его рук. Она была горячей, почти обжигающей, тонкой — керамика словно запоминала тепло. Он неловко улыбнулся, неуверенно, как ребёнок, которого застали врасплох. — Спасибо. Очень мило с твоей стороны, — пробормотал он слабо улыбаясь. Юнги скривился. Лицо его перекосилось, как будто слово «мило» оставило кислый вкус во рту. Но он ничего не ответил. Просто сел рядом, подтянул ноги, плед скинул с плеч и накинул на их колени — делая это молча, не глядя. И всё снова стало тише. Они не говорили. Только дыхание, горячий чай и редкие щелчки капель, падающих с листьев где-то неподалёку. Юнги поднял чашку к губам, сделал неторопливый глоток. Его глаза остались направлены вперёд — ровные, уставшие, внимательные. Он опустил взгляд в свою чашку. Травяной. Немного сладкий. Тонкий аромат — мята, липа, может ромашка. Тепло разлилось внутри, будто кто-то полил горячую воду на закрытые бутоны, и они начали медленно, но жадно, раскрываться. Внутри у Чимина будто зашевелились невидимые бабочки. Мягко, осторожно, но настойчиво. Как будто чай дал им разрешение летать. Он повернул голову к Юнги. И, не поднимая взгляда с чашки, заговорил негромко: — Поиграем в игру? Юнги не ответил сразу. Только уголок губ приподнялся. — Вопрос на вопрос. Один ты, один я. Юнги ничего не сказал. Просто молча отпил чай и чуть склонил голову в бок — его молчаливое “ладно”. — Твой любимый цвет? — выдал Чимин первое, что пришло на ум. Он не думал — просто хотел разрядить напряжение. Юнги рассмеялся. По-настоящему. Хрипло, коротко, но так, что плечи вздрогнули. Чимин закрыл глаза, тихо простонав. Щёки залились краской. — Серый, наверно, — всё ещё посмеиваясь, сказал Юнги.  — Сколько лет твоей сестре? — последовал вопрос от Юнги. — Двадцать пять, — быстро ответил Чимин, расслабляясь. — У неё дочка, моя племянница. Ей четыре года. Маленькая, смешная такая. Я как с ней рядом — будто вообще ничего плохого не существует. Муж у сестры работает в айти-сфере, весь в этих своих кодах… Но она счастлива. — Он улыбнулся, немного рассеянно, с лёгкой тоской. Чимин сделал ещё глоток, чувствуя, как чай обжигает горло, но не спешил остудить. Вопрос вертелся на языке, простой, бытовой, почти детский — но ему казалось, что он важен. Он посмотрел на Юнги, чуть прищурившись, будто ловил тень света от фонаря. — А у тебя есть брат или сестра? Юнги коротко мотнул головой — Нет. На кого ты учишься? — На педагога. Мне казалось, что я буду хорошо ладить с детьми. Юнги кивнул. Безоценочно. Словно отмечая это как факт — ничего больше. Он не спорил, не соглашался, просто принял информацию. Это молчание не давило, наоборот — Чимину стало немного легче. — Ты говорил, что закончил высшее, — продолжил он после короткой паузы. — На кого? Юнги не сразу ответил. Прищурился, взгляд стал внимательнее. Будто внутри него поднялся вопрос — стоит ли говорить. Чимин чувствовал это напряжение, и ничего не стал добавлять. Он просто ждал. Если Юнги не захочет — он примет. Это его право. Никаких требований. Только интерес, чистый, ровный. Юнги поднял чашку, сделал глоток, и только после этого произнёс: — Музыкальная звукорежиссура. Чимин поднял брови. Медленно обернулся, глядя на его профиль — спокойный, привычно замкнутый. И вдруг — щёлкнуло. Как будто всё, что раньше казалось разрозненным, наконец встало на места. Вот откуда — дискуссии с Намджуном, точность формулировок, понимание структуры песни. Всё стало логичным. Смысленным. Он кивнул, не сразу, но уверенно — принимая, не оценивая. Просто принимая. — Тебе нравится племянница, — начал Юнги вдруг. — Ты думаешь, что поладил бы с детьми… Он перевёл взгляд на Чимина, спокойно, без нажима. Но в глазах что‑то шевельнулось. — …но ты выбрал мужчину. Понимаешь ли ты, осознаёшь ли, что у тебя не будет никогда детей? Чимин замер. Вдохнул медленно. Он не ждал, что Юнги пойдёт туда. Он не сказал это с обвинением. Не с упрёком. Скорее, как будто проверял — понимает ли Чимин сам, что это значит. — Да, — ответил он, глядя прямо. Не хрипло, не шёпотом. Просто чётко. Он знал, что должен дать понять — он не наивен. Не несознателен. Он понимает. И это — не проблема. Юнги смотрел на него так, будто искал в чертах лица что-то, что дало бы ответ без слов. И, кажется, нашёл. Он кивнул. Лицо осталось спокойным, но в этом спокойствии было согласие. Тихое принятие. Он не комментировал. Чимин улыбнулся. По‑настоящему. Мягко, искренне. Он наклонил голову и сказал: — Мы можем завести кошку. Юнги скривился, как будто его заставили съесть лимон. Чимин засмеялся, легко, с тем смехом, который вырывается сам — не потому что смешно, а потому что рядом тепло. — Это будет мило! Чёрную такую… вредную, похожую на тебя. Вы поладите. Он говорил с улыбкой, глядя на Юнги, который смотрел на него с выражением «ты серьёзно сейчас?». Голова качнулась — отрицание. — Никаких котов. — Ну это мы ещё обсудим, — не сдаваясь, отозвался Чимин и отпил чай. Чимин долго смотрел на Юнги. В его лице было что-то замкнутое, плоское — как будто в нём давно выветрились реакции. Он колебался. Вопрос сидел на языке, не громкий, не назойливый, но требующий точного момента. Тишина между ними была ровной, почти безвесомой. Он посмотрел на Юнги, чуть склонив голову, и наконец решился. — Расскажешь мне о родителях? Он произнёс это мягко. Без нажима. Без притязания. Ему казалось, что эта тема — личная. Не та, что говорят вслух. Он знал: шрамы на теле Юнги — не случайны. Он знал, что отношения в его семье, скорее всего, не были похожи на его собственные. Но не был уверен, имеет ли право касаться этого. Был страх — не за ответ, а за грань. За то, что стоит на линии, где можно случайно разрушить то, что только начинает строиться. Юнги никак не отреагировал. Никак — в самом буквальном смысле. Ни вздоха, ни взгляда. Как будто вопрос проскользнул мимо него, как дождь по стеклу. Чимину показалось, что в Юнги была выдрессирована одна опасная черта — безэмоциональность. Он будто всегда находился за дверью. Или, вернее, за стеной, построенной с особой тщательностью. Каждое выражение лица, каждый сдвиг — как возможный провал. И потому он держал себя в отстранённости. В контроле. — Они живут в деревне, — ровно сказал Юнги, не изменив положения. — В часе езды от Сеула. Мать не работает. Отец — пастор в местной церкви. Он не добавил ничего. Не оставил пространства для дополнительных вопросов. И, не дожидаясь реакции, сразу перехватил инициативу. — Ты верующий? Вопрос прозвучал не давяще, но чётко. Без паузы. Без интонации. Как будто факт, который нужно просто выяснить. Но Чимин почувствовал, как в нём сжалось что-то. Слишком важный вопрос. Слишком заряженный. Ему потребовалась секунда, чтобы вдохнуть. Он не знал, что за этим вопросом. Вера отца. Принципы Юнги. Возможная стена, которую он ещё не видел. Ответ казался шагом в туман. — Прости, — мягко сказал он. — Нет. У меня никогда не водилась вера в семье. Он говорил честно. Без обороны. И в тот же момент увидел, как Юнги едва заметно прикрыл глаза — не надолго, на долю секунды. И в этом коротком жесте было что-то похожее на… облегчение. Настоящее. Нечаянное. Чимин осторожно продолжил. Голос остался таким же ровным, но в нём было чуть больше тишины между словами. — Ты держишь связь с родными? Юнги покачал головой. Не резко, не зло. Просто коротко, будто эта тема не болит, а давно мертва. — Я с шестнадцати лет не общался с ними. Чимин кивнул. Сразу вспомнилось: переезд с Хосоком в Сеул — Юнги тогда было семнадцать. Эта цифра крутилась в голове, как нестыковка. Один год. Один глухой год между. И вопрос встал сам. Где был Юнги этот год? До того как Чимин успел открыть рот, чтобы задать вопрос, громкий голос Джина прорезал наэлектризованную тишину, как лезвие по стеклу: — Мы приехали! Привезли еду и алкоголь! — кричал он, высовывая голову из окна так, будто боялся, что их не услышат даже на соседней улице. Юнги даже не дёрнулся. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, почти пустым. Он продолжал смотреть вперёд, в темнеющее небо, будто голос Джина пронёсся мимо, не затронув ни одного нерва. А вот Чимин, наоборот, вздрогнул всем телом. Его плечи подскочили, он резко повернул голову, словно за спиной могла вырасти угроза. В ответ он увидел только широкую усмешку Джина и поднятую в приветствии руку. Он кивнул ему в ответ, немного неловко улыбаясь, как будто не знал, что с этим моментом теперь делать. Вторая голова, показавшаяся из того же окна, была Хосока. Он высунулся ниже, чуть навалившись на подоконник, и закричал с тем же воодушевлением, но гораздо более прицельно: — Юнги! Иди приготовь что‑нибудь! Тон был не столько приказным, сколько привычным, будничным, с ноткой игривого нажима. Чимин повернулся к Юнги и спросил, сдерживая улыбку: — Ты умеешь готовить? Юнги моргнул медленно, будто только что вернулся обратно в это тело, в этот вечер. Он опустил ноги на землю, разогнул спину и начал вставать, лениво, как человек, который слишком хорошо знает, что его сейчас ждёт. Чашка ещё оставалась в его руке, и он поставил её на край скамейки, прежде чем отозваться: — Если бы не умел, мы бы сдохли в первый же год здесь. — Не правда! — немедленно выкрикнул Хосок из окна, словно его обвинения могли ранить. — Я неплохо готовлю! Юнги, не оборачиваясь, просто кивнул, и с выражением полной невозмутимости бросил через плечо: — Иногда кажется, что дерьмо, смешанное с грязью, пахнет лучше, чем его еда. Словно по команде, из окна послышалось возмущённое бормотание, в котором Чимин разобрал что-то вроде: «Ах ты говнюк неблагодарный…», и за этим раздался звон от распахнутой двери. Юнги уже входил в дом, а плед, до этого накинутый на его плечи, остался на ногах Чимина. Тот инстинктивно подтянул его повыше, укрываясь, словно в этом осталось что‑то личное. Он остался сидеть на лавочке, вдыхая остаточный аромат чая, который ещё витал в воздухе. Легкий ветер чуть шевелил плед, и Чимин невольно посмотрел в окно. Там, на кухне, началась та суета, которая бывает только в тесных, давно обжитых домах. Все сразу задвигались: Джин был уже рядом с Юнги, доставая продукты, Хосок носился от раковины к плите с видом великомученика. Чимин смотрел на них снаружи, будто наблюдал за спектаклем. Он не слышал слов — окно было закрыто, а вечер заглушал звуки, — но в этом немом кино всё читалось без субтитров. Он видел, как Джин будто нарочно касался плеча Юнги, как тот каждый раз нервно дёргался, будто на него садится назойливая муха. Видел, как Юнги кривит губы, будто пытается не рассмеяться, как Хосок размахивает руками, изображая что-то драматичное. И в этом, в каждом мельчайшем движении, было что‑то, от чего внутри становилось тепло.

***

Чимин проснулся от того, как что-то с глухим стуком ударилось в стекло. За окном бушевал дождь, а ветки дерева хлестали по стеклу с такой силой, будто хотели проломить его. Он приподнялся, моргая, привыкая к темноте. Сердце стучало быстро, как будто проснувшееся вместе с ним. Рядом тихо сопел Чонгук, почти свернувшись калачиком, полностью утащив на себя одеяло. Чимин покосился на него, затем тяжело выдохнул, опустил ноги на холодный пол. Ему хотелось просто спуститься на кухню, выпить воды, немного прийти в себя и, может быть, снова уснуть. Но сон уже не возвращался. Он будто испарился с первым звуком ветра, унесённый в темноту за окном. Он двигался наощупь, стараясь не шуметь. Лестница под ногами чуть поскрипывала, и каждый шаг отдавался эхом в стенах. Темнота была плотной, почти вязкой. Свет с улицы не пробивался — только редкие вспышки от молний где-то вдали выхватывали на миг контуры предметов. Дом будто дышал вместе с ветром — сквозняки тихо подвывали в щелях, и каждый звук казался живым. Чимин знал планировку, но в темноте всё казалось чуть иначе, чужим. Ему казалось, что ступеньки удлинились, что стены стали ближе, как будто сам дом сжался. Он держался за перила, скользил по ним пальцами, пока не добрался до первого этажа. Он вошёл в гостиную, соединённую с кухней, и почти автоматически щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул резко, и в ту же секунду он отпрянул, прижав ладонь к рту, чтобы не закричать. На полу у дивана сидел Юнги — скрестив ноги, в тени, с ноутбуком на коленях. Его лицо было освещено только голубоватым отсветом экрана, но даже это не сразу выдалось. Он тут же захлопнул крышку, будто пойманный с поличным, и поднял взгляд. Они встретились глазами. — Боже... как я испугался, — прошептал Чимин, выдыхая. Он чувствовал, как быстро бьётся сердце, как дрожат пальцы. Всё тело было в напряжении — словно ожидало удара. Юнги не шелохнулся. Он продолжал смотреть прямо, немного прищурившись от света, но не сказал ни слова. На его лице не было ни раздражения, ни удивления. Только спокойствие, будто он знал, что Чимин появится. Лишь через несколько секунд он медленно выдохнул, отставил ноутбук в сторону и откинулся, упираясь ладонью в пол. Гроза за окном продолжала бушевать. В комнате запахло чем-то тёплым и знакомым — деревом, пылью, электричеством от ламп. Чимин медленно опустил руки, всё ещё ощущая биение крови в висках. Он сделал шаг вперёд. В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только звуками снаружи — дождём, лязгом веток, еле слышным гулом отдалённого грома. Юнги посмотрел куда-то в сторону, будто не хотел больше встречаться взглядами. Его дыхание было спокойным. Спина чуть согнута. Ноги вытянуты вперёд. Он выглядел не как человек, которого застали врасплох, а как тот, кто просто слишком долго сидит в одиночестве. Чимин на секунду замер, а потом, осторожно, заговорил: — Не спится? Юнги не ответил сразу. Он снова посмотрел на него — взгляд не был холодным, но и не тёплым. Просто усталым. — Нет. — Голос был хриплый, чуть ниже обычного, будто давно не говорил. Чимин кивнул. Он подошёл ближе, опустился на корточки рядом, не слишком близко. Ему хотелось задать вопрос — что ты делал, почему здесь, что происходит — но язык будто прирос к нёбу. Он просто смотрел. Юнги сидел в тени, обхватив колени, и смотрел в пол, будто между ними не было света, не было ночи, не было ничего. Только дождь, который бил по стеклу, как будто хотел напомнить — мир всё ещё снаружи. — Что ты делал? — голос Чимина прозвучал осторожно, почти приглушённо. Не то чтобы он боялся ответа, скорее — боялся тишины, которая могла последовать. Юнги медленно поднял взгляд, не меняя выражения лица. Всё тот же ровный тон, всё те же тени под глазами, всё та же неизменная отстранённость. — Работал. Чимин коротко кивнул. Он не стал спрашивать, в чём заключается эта работа. Слишком рано, слишком не вовремя. Да и не его это дело — пока Юнги сам не захочет. Он просто встал, медленно, стараясь не вспугнуть эту зыбкую тишину между ними, и тихо спросил: — Хочешь выпить чего-нибудь? Ответа не было. Только чуть длиннее выдох — не раздражённый, не утомлённый, просто… человеческий. Чимин направился к холодильнику и открыл его дверцу. Свет лампочки мягко подсветил стеклянные бутылки и упаковки на полках: пиво, вино, виски, молоко, сок, вода. Обычное, обыденное изобилие. Он обернулся. Юнги сидел всё в той же позе, только теперь слегка откинул голову назад, а веки почти сомкнулись. Он выглядел уставшим, но не спящим — просто присутствующим в тишине. Внезапно он наклонился вперёд, снова открыл ноутбук, несколько раз быстро щёлкнул по клавишам, будто что-то закрывал или прятал, и захлопнул крышку. — Давай пиво. Раз уж приперся, — произнёс он с лёгкой насмешкой. Чимин промолчал. Он поймал в этой фразе знакомую нотку — почти привычную. Колкость, за которой прячется желание сохранить дистанцию. Он знал, что не стоит принимать это близко. Нужно научиться… отстраняться. Просто понимать, что это не о нём. Это защита. Он взял две бутылки, проверил, не слишком ли они холодные, и вернулся к дивану. Медленно присел рядом, не слишком близко, но так, чтобы их плечи едва-едва соприкоснулись. Касание было не нарочно — но осознанно. Чимин тут же чуть отодвинулся. Юнги ничего не сказал. Только хмыкнул тихо, беззлобно, как будто отметил жест. Он принял бутылку, повертел её в руках, взгляд упал на этикетку. Пауза зависла на пару секунд. — Какой это цвет? — вдруг спросил он, касаясь пальцем узора на стекле. Чимин повернулся, уловив, куда он смотрит. Цвет был странный — между бордовым и розовым, с примесью фиолетового. — Наверное, его называют малиновым, — ответил он после короткой паузы. — Или… свекольным? Юнги кивнул, не улыбаясь, но как будто приняв вариант. — Не розовый явно. Чимин усмехнулся. — Не розовый, точно. Юнги снова кивнул. Сделал глоток. Медленно, размеренно. Глаза остались полуприкрытыми, будто он продолжал обдумывать не столько вкус, сколько сам факт этого момента. Тишина больше не казалась неловкой. В ней было что-то… настоящее. Спокойное. Ночью, под шум дождя, малиновый цвет казался почти живым. В какой-то момент Чимин понял, что больше не может выносить эту вязкую, неподвижную тишину. Она казалась чем-то живым, пульсирующим между ними, как густой дым, который невозможно вдохнуть до конца. Пиво в его бутылке почти закончилось, на стекле проступал конденсат, а пальцы, застывшие у горлышка, чувствовали холод, будто тот мог отвлечь от неловкости. Он отпил последний глоток, и лёгкое жжение во рту не принесло ни облегчения, ни смелости. Просто стало чуть теплее в груди. Он шумно выдохнул, поставил бутылку на пол и неуклюже, без плана, переместился вперёд — сначала на колени, потом на четвереньки, как будто сам не понял, что заставило его сделать это движение. Тело действовало раньше сознания. Юнги сразу насторожился: втянул ноги под себя, сев в позу лотоса, будто отгораживаясь. Его глаза блеснули в полумраке, тень от ресниц упала на щёки. Он не отстранился, но и не потянулся навстречу. Просто смотрел — спокойно, выжидающе, как человек, привыкший к тому, что от него всегда чего-то хотят, и уже заранее знает, что это «что-то» не принесёт покоя. Чимин остановился напротив, опершись руками о ковёр. Дыхание сбилось, сердце било в груди глухо и рвано. Смешно, что разговор, ради которого он всё это затеял, вдруг стал казаться совершенно невозможным. Он поднял голову. Взгляд Юнги был прямой, чуть прищуренный. Никакой агрессии — просто спокойная внимательность, в которой читалось: ну, давай, попробуй. — Эм… давай обсудим кое-что, — выдохнул Чимин. Голос дрогнул, предательски хрипнул в конце. Юнги не пошевелился. Он только приподнял брови и потянулся к бутылке. Тихий звон стекла в тишине прозвучал почти издевательски. Сделав короткий глоток, он провёл пальцем по ободку и лениво усмехнулся. — Твоё лицо говорит само за себя. В чём проблема? Тон не был злым, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка — та самая, из-за которой у Чимина под кожей вспыхивало раздражение. Хотелось схватить этого человека за ворот и встряхнуть, выбить из него хоть одно честное выражение. Но вместо этого он выдавил неловкую улыбку и отвёл взгляд. — Ну… Джин упомянул, что ты… много с кем спал, — сказал он, едва справляясь с дрожью в голосе. Юнги на секунду отвёл взгляд, будто проверяя, слышал ли он это правильно, потом тихо усмехнулся. Не с издёвкой — скорее с лёгкой усталостью, с пониманием, что разговор пойдёт в предсказуемом направлении. Он кивнул — жест короткий, небрежный, как будто согласие не стоило усилий. — Тебе двадцать шесть, и я… — Чимин запнулся. Ему показалось, что воздух в комнате стал плотнее. Горло пересохло, язык будто не слушался. Он видел, как губы Юнги чуть дрогнули в улыбке, едва заметно, почти невесомо, и от этого стало только хуже. Юнги не перебивал. Он сидел неподвижно, но его тишина была активной, цепкой, как будто он ждал не просто слов, а признания, ошибки, чего угодно — чтобы зацепиться и разорвать. Чимин резко потянулся к оставленной бутылке. Схватил её почти судорожно, сделал глоток и не дожидаясь, пока горечь пройдёт по горлу, выпалил: — Ты спал и с мужчинами, и с женщинами? Юнги посмотрел прямо, без намёка на замешательство. Лицо не дрогнуло. Он слегка приподнял подбородок и просто кивнул. Улыбка осталась той же — ленивой, чуть искривлённой, как будто ему даже не нужно было ничего объяснять. — Всегда ли ты был… ну… когда с мужчиной… — Чимин не закончил. Вопрос застрял, как гвоздь между зубов. Юнги тихо рассмеялся, и этот звук прошёл по комнате, как лёгкий ток. Голова его откинулась назад, волосы упали на лоб, тень скользнула по шее. Смех был тихим, тёплым. — Ангелок, — сказал он низко, почти шёпотом, в котором слышалось и усталость, и нежность, — ты в любом случае будешь пассивом, если тебя это волнует. Молчание вернулось, но оно уже было другим. Не таким тяжёлым, как раньше. Оно жило, шевелилось между ними, будто дождь за окном стал падать медленнее, ровнее, напоминая о телесности, о дыхании, о присутствии. Чимин смотрел на него и не мог понять, злится ли он, или просто не знает, что сказать. Юнги выглядел так, будто ему и правда всё равно — но в этой небрежности было слишком много точности, чтобы верить в неё до конца. Где-то вдалеке глухо ударил гром, стекло подрагивало от ветра, и Чимин вдруг понял, что они оба сидят слишком близко. Их дыхание смешивалось, а на коже оставался лёгкий запах пива и дождя. Юнги не отводил взгляда. В его глазах теперь было меньше насмешки — только усталость и что-то похожее на интерес. Он молча поднял бутылку, сделал глоток и едва заметно кивнул, будто признавая, что разговор ещё не окончен. Юнги молча посмотрел на Чимина. В его взгляде не было ни тени раздражения, ни холодной насмешки — только спокойное, чуть уставшее внимание. Он улыбнулся уголком губ, как будто этим жестом смягчил воздух между ними, и тихо сказал: — Спроси, что тебя беспокоит. Или интересует. Чимин вздрогнул от этого спокойного тона. От него стало не по себе, будто ему предложили не просто говорить, а раздеться словами догола. Он резко поднялся, почти рефлекторно. Юнги поднял голову, следя за ним снизу вверх, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления — не упрёка, не вопроса, просто фиксация момента. Чимин, стараясь не встречаться с его глазами, направился к холодильнику. Тот же мягкий свет изнутри резанул тьму, отразился на его лице. Он достал две новые бутылки, хлопнул дверцей чуть громче, чем хотел, и вернулся, снова усаживаясь напротив. Ковёр чуть скрипнул под коленями, воздух стал плотнее от запаха пива и дождя. Он откупорил крышку, сделал большой глоток и выдохнул, не поднимая взгляда: — Если я пассив, — голос прозвучал глухо, но ровно, он нахмурился и поднял голову — почему это я пассив? Юнги чуть приподнял бровь. Потом тихо, сдержанно рассмеялся. Смех был коротким, негромким, с тем теплом, что выдаёт человека, который не хочет обидеть. Он наклонил голову и ответил спокойно, будто говорил о чём-то обыденном, без тени грубости: — А ты представляешь, как ты входишь в меня и втрахиваешь моё тело в матрас? Чимин застыл. Глаза округлились, как будто слова ударили слишком резко. Щёки мгновенно вспыхнули, дыхание запуталось. Он покачал головой — медленно, будто отрицая не только вопрос, но и саму возможность представить это. Юнги тихо усмехнулся и потянулся за второй бутылкой. — Ну вот, ангелок. Я никогда не был снизу, и не думаю, что что-то изменится. Тон не был жестоким. Напротив — почти мягким, как будто он просто констатировал факт, не вынося приговора. Чимин молча кивнул, сделал ещё глоток — чуть больше, чем следовало. Виски покраснели, будто он пытался запить собственное смущение. Несколько секунд он просто сидел, слушая, как дождь бьётся о стекло, а потом негромко выдохнул: — Ладно… а насколько мне будет больно? Юнги перевёл взгляд на него и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. Не лениво, не с усталостью — просто тепло. — Ты боишься боли? — спросил он мягко. — Я не принуждаю тебя ни к чему, как видишь. Зачем тогда этот разговор? Чимин замотал головой, быстро, почти детски, как будто боялся, что тот сейчас не поверит. — Нет, нет… просто… ну, рано или поздно это же произойдёт, не так ли? Юнги приподнял плечо, вяло, словно растягивая паузу. — Что произойдёт? — спросил он, чуть сдвинув подбородок вперёд. Чимин замялся, будто сам пожалел, что начал. — Ну… секс? — прозвучало почти шёпотом. Юнги, кажется, даже не собирался смеяться. Но уголки губ дрогнули. Он посмотрел прямо в лицо Чимина, задержав взгляд, и с лёгкой пародией на его тон повторил: — А ты хочешь… ну, секса? Интонация была шутливой, не злой — как если бы взрослый дразнил младшего, но без намерения уязвить. Чимин нахмурился, сжал бутылку и выдохнул, не выдержав: — Ну, мы же пара! — голос соскользнул на чуть более высокий тон, чем он хотел. Юнги моргнул, будто не сразу понял. Потом поднял брови, и в глазах мелькнуло лёгкое, искреннее удивление. — А мы пара? — произнёс он медленно, не насмешливо, просто проверяя, что именно тот имел в виду. Всё внутри Чимина оборвалось. Мышцы будто окаменели. Он отвёл взгляд, плечи опустились, как будто кто-то выключил в нём свет. Юнги не стал добивать паузой. Тихо, почти шепотом, сказал: — Успокойся, ангелок. — Его рука поднялась, и он мягко убрал прядь волос со лба Чимина. Касание получилось осторожным, но неуверенным, как будто он не привык к нежности, которую сам предлагает. Тепло кожи перетекло в тепло дыхания, и между ними стало чуть тише, чем дождь за стеклом. — Тебе не о чем переживать, — продолжил Юнги. — Больно будет вначале. Всегда больно. Но я постараюсь… хотя бы в первый раз быть с тобой нежным. Чимин поднял на него глаза. Они встретились — в этом взгляде было всё: и тревога, и благодарность, и то странное, нежное ожидание, которое едва не ломает дыхание. — Хотя бы в первый раз? — спросил он почти шепотом. Юнги улыбнулся. — Хотя бы в первый, — повторил он, тихо, глядя прямо в эти распахнутые, растерянные глаза. Юнги тихо кивнул. Он какое-то время просто сидел, наблюдая за тем, как Чимин пытается подобрать слова, глотает воздух, будто сам разговор требует усилия. Тишина, нарушаемая только дождём, будто загустела, сливаясь с их дыханием. — Я немного… переживаю, — выдохнул Чимин наконец, — что… не умею ничего. Юнги посмотрел на него мягко, почти задумчиво. Он не спешил говорить, просто чуть раздвинул ноги и негромко хлопнул ладонью перед собой, приглашая ближе. — Подойди, — сказал спокойно. Чимин замер, не до конца понимая, чего от него хотят, потом всё же медленно подполз. Сердце билось так громко, что ему казалось, будто Юнги может его услышать. Каждый шаг вперёд был как шаг через собственное смущение. Юнги ждал, не торопя. Чимин остановился напротив, сел на колени, сложил руки на бёдрах, глядя на него снизу вверх. Его дыхание сбилось. Юнги выглядел так, как в тех редких снах, что остаются после пробуждения: растрёпанные чёрные волосы, кожа почти прозрачная в мягком свете, и линии рук, будто нарисованные кем-то слишком внимательным к деталям. Юнги чуть подался вперёд, двинулся легко. Его ноги сомкнулись за спиной Чимина, будто обозначая пространство, куда теперь нельзя пускать никого постороннего. Он медленно провёл ладонями вдоль его бёдер, заставляя сесть ближе, пока их дыхания не смешались. — Не спеши, — сказал он тихо. — Всё идёт в твоём темпе. Мы даже ещё не решили, кто мы. Чимин нахмурился, губы сжались, как у обиженного ребёнка. — Решили, — возразил он, упрямо. — Мы пара. Я же сказал уже. Юнги выдохнул сквозь короткий смех. — Ты серьёзен до невозможности, — прошептал он и коснулся большим пальцем его щеки. Кожа под пальцем была горячей, живая. Внутри Юнги что-то дернулось — то ли от боли, то ли от неожиданности, — но он не отдёрнул руку. Палец скользнул к губам, очертил контур, чуть задержался. — Не буду врать, мне бы хотелось увидеть эти пухлые губы на моем члене. Чимин покраснел, но не отодвинулся. Его ладони легли на плечи Юнги, осторожно, будто спрашивая разрешение остаться. Он поднял глаза. — Скажи, — почти шёпотом, — скажи, что мы пара. Юнги посмотрел на него долго, и в этом взгляде не было больше насмешки, только усталое тепло. Он кивнул, подался ближе, и слова сорвались у самых губ: — Мы пара. Его голос прозвучал низко, почти вибрацией в воздухе между ними. Когда он приблизился, их дыхания столкнулись, и поцелуй вышел неуверенным, дрожащим, почти неловким. Не как в фильмах — живым, немного болезненным, как всё настоящее. Юнги вздрогнул от той странной боли, что шла от прикосновения. И всё же не отстранился. Его пальцы медленно сомкнулись на затылке Чимина, успокаивая, как будто это был не поцелуй, а обещание.