Камея из ракушки

— К-Кави, куда же она убежала? — Фаранак аж подпрыгнула на стуле. Руки бездумно взметнулись вверх, словно в её силах было каким-то магическим образом обернуть время вспять и вернуть Нилу. Но дверь хлопнула, и Фаранак, вздрогнув, уставилась в пустоту. На глаза аль-Хайтама упала тень недоверия. Внешне он оставался невозмутим, но сердце колотилось, как сумасшедшее: Кавех ещё с мыслями собраться не успел, а его мать уже закатывала глаза, готовясь упасть в обморок. Точнее, «s'évanouir»: то есть картинно приложить ко лбу ладонь, томно ахнуть и бесцветным голосом пару раз попросить стакан воды, прежде чем ослабнуть всем телом и угаснуть, но элегантно, словно умирающий лебедь. — Que s'est-il passé? J'ai fait quelque chose de mal? J'ai dit quelque chose de mal? — шёпотом затараторила Фаранак, не обращая внимания на приближающегося Кавеха. Казалось, она делала вид, будто его здесь не было вовсе. Наблюдая за Фаранак, аль-Хайтам убедился: убегать от проблем Кавех научился у матери. Вот только он выигрывал время и всегда возвращался, а она бежала, не останавливаясь. — Я ничего не понимаю, мама, — голос Кавеха был спокоен, и это напрягало аль-Хайтама. — Но ты ни в чём не виновата… Он прокручивал в голове содержимое письма. «…Я понимаю, что в конечном счёте моя жизнь сложилась хорошо. И в то же время я совершенно не знаю, каким человеком стал ты, Кави». Мама смогла выстроить своё счастье, совершенно не справясь о собственном сыне, и, раз так, правда всего лишь ошарашит её, но не убьёт. Кавех был рад этому облегчению. Оно же печалило его: пропавший страх разочаровать маму означал, что риск снова потерять её больше не тяготил, не пугал. Это «снова» теперь не казалось большой трагедией, ведь если кто-то и разорвал их связь, то это был не Кавех… И его замужество здесь ни при чём. — Мама, пожалуйста, не переживай так сильно, — Кавех оперся ладонями о край стола и опустил голову. Одна за другой из красных заколок высыпали непослушные пряди, скрыв бледное лицо, и Кавех тут же заправил их за уши. — Не знаю, как ты отнесёшься к тому, что я сейчас скажу… Вернее, догадываюсь, но… Это неважно! Я не хотел ничего плохого, просто всё как-то по-дурацки закрутилось, — Кавех схватился за голову и, проведя по волосам твёрдыми пальцами, шумно выдохнул. — И это я во всём виноват. Это я… — Кавех, — вмешался аль-Хайтам. Равнодушный тон и полная растерянность — явный признак того, что Кавех вот-вот взорвётся. — Я скажу всё сам, — отрезал Кавех, метнув требовательный взгляд на аль-Хайтама. — Мама. Я не хотел тебя обманывать. Но… Нилу — не моя жена. У меня вообще нет жены. Кавех взглянул на свою ладонь, повертел ею, рассматривая золотое кольцо на безымянном пальце, и продолжил: — Кольцо… Оно правда связывает меня с одним человеком. И знай: что бы ты ни сказала в ответ — я люблю его, и это никогда не изменится. Фаранак застыла, бездумным взглядом уставившись на кольцо. Она прокручивала в голове все те колкости, которыми время от времени разбрасывался аль-Хайтам, записки и личные вещи Кавеха в его комнате, парные тапочки и тот маленький подарок, о котором ей по какой-то причине нельзя было знать. Каждая новая странность указывала только на одно, но Фаранак упрямо открещивалась от любых мыслей о том, что этот аль-Хайтам и её сын… Нет, Кави не такой! Просто она, старая дура, не так сопоставила факты! Когда боишься чего-то, мозг непроизвольно начинает искать этому доказательства — и неважно, насколько они существенны. Так говорил отец Кавеха, и Фаранак не раз убеждалась в истинности этих слов. Она едва сумела унять тревогу, когда Кавех выпалил: — Аль-Хайтам — мой муж. И это было хуже объявления смертной казни на суде! Громко ахнув, Фаранак закрыла лицо руками и сжалась. Она взмолилась: «О, Архонты, в чём вина несчастной женщины перед вами? За что мне такое наказание?» Не желая отступать, Кавех повысил голос: — Мне стыдно! — он ударил ребром ладони по столу так сильно, что звякнула посуда. — Но, чтоб ты знала, стыдно только за то, что я скрывал статус аль-Хайтама в моей жизни, скрывал наши отношения, стыдно за то, что я врал, врал, а потом ещё раз врал! Мне мерзко от себя. Мама, ты знаешь, что если бы не он, если бы не аль-Хайтам, я бы просто… Не знаю. Исчез? Твой сын мог стать бездомным. Не прославленным архитектором, а обыкновенным пьяницей, который перебивается разовыми работами на час и ловит на себе осуждающие взгляды прохожих. Понимаешь? Мама, аль-Хайтам достойный человек, и я не пойму тебя, если ты не примешь его… Он спас меня. Фаранак замотала головой. — Когда тебя… не было… рядом… — тихо добавил Кавех. — Je ne peux pas y croire. Cela ne peut pas être! Cela ne peut pas être, — снова и снова повторяла она, не открывая лица. — Мальчики, pardonnez-moi, боюсь, мне нужно побыть наедине с собой какое-то время, — Фаранак резко поднялась на ноги и, не дождавшись ответа, убежала в свою комнату, приговаривая: — Pardonnez-moi, pardonnez-moi, pardonnez-moi… Когда толстый каблучок в последний раз цокнул по ту сторону двери и на кухне воцарилась тишина, Кавех бессильно рухнул на стул. Самое страшное было только впереди, ведь аль-Хайтам… Аль-Хайтам? Встрепенувшись, Кавех отнялся от стула и принялся беспокойно озираться по сторонам, но аль-Хайтама нигде не было. По телу пробежала мелкая дрожь: он тоже ушёл… Осмотревшись в последний раз, Кавех поник головой и тихо заплакал. Он больше не мог контролировать собственные мысли. Они кружились в голове, становились то громче, то тише, и путались, путались, путались, пока не сложились в чёткую последовательность событий. От тяжелого предчувствия сжалось сердце: что будет дальше, Кавеху было очевидно. Как только аль-Хайтам скроется в ванной, он, как вор, проберётся в их спальню, чтобы взять подушку и плед, ведь сегодня его никто не укроет. Ночевать снова придётся на той неудобной тахте, если, конечно, вообще получится уснуть. А утром, перед тем как проводить маму, Кавех обнаружит на столе обручальное кольцо и записку, которую, скорее всего, никогда не решится прочитать. Вот так всё закончится. По его вине. Кавех медленно качался вперёд-назад, когда чья-то тёплая рука мягко коснулась его бедра. Открыв глаза, он увидел смуглую ладонь аль-Хайтама. И кольцо. Не на столе и даже без записки, а на его безымянном пальце… Тогда слёзы полились ручьём. Аль-Хайтам сидел на полу, одной рукой касаясь спины Кавеха, а другой — поглаживая его колено. Он терпеливо ждал: если Кавех, плача, прячет лицо за руками или жмурится, то разговаривать бесполезно. Аль-Хайтам давно привык к этому и просто давал Кавеху время. — Я рядом, — прошептал аль-Хайтам, когда Кавех уже не плакал, а только всхлипывал. — Я горжусь тобой, Каве. — Ты ходил за кольцом, — просипел Кавех. — Я думал, ты ушёл. — Теперь скрывать нечего, — аль-Хайтам положил свою ладонь на руку Кавеха, и тот попытался обвить его запястье пальцами, чтобы хоть как-то проявить взаимность. — Я никогда не уйду. — Прости меня… Аль-Хайтам влюблённо рассматривал заплаканные глаза Кавеха, как завороженный. Они были мокрым холстом, по которому растеклась красная акварель: на скользких пятнах дрожали яркие блики, и создавалось ощущение, словно цвет проступал внутри хрупкого стекла. — Прости, — повторил Кавех, потому что аль-Хайтам долго не отвечал. — Ты был прав, ты снова был прав… Нужно было сразу всё рассказать, даже если бы мама в тот же день уехала обратно. Я хотел как лучше, а получилось как всегда… Я эгоист. Из-за меня тебе пришлось лгать… Сомневаться во мне… Прости, аль-Хайтам, мне так стыдно… — Тише, — ответил аль-Хайтам и наклонил голову в бок. Кавеху нужно было выговориться, но аль-Хайтам не мог слушать его со спокойным сердцем. — Я продолжал давить на тебя, зная, что ты на пределе. — Это ты был на пределе, — возразил Кавех. — Прости за то, что я сказал тогда в спальне. Про твоих… — Всё в порядке, — отрезал аль-Хайтам, чтобы не ставить Кавеха в неловкое положение. — А ещё… Я никогда не хотел уезжать с мамой в Фонтейн, просто… — Я понимаю, — перебил аль-Хайтам, ожидая, что Кавех снова расплачется, если продолжит. — Думаешь, мне не хватило ума догадаться, что ты всё это говорил не всерьёз? — Ты порезался из-за меня, — не унимался Кавех. — Это ожог, — поправил аль-Хайтам. Зачем-то. — Чисто технически, кружку перевернул я. — И она разбилась. — Это была самая ужасная кружка в мире, — аль-Хайтам умел держать оборону. — И она наверняка оставила на всяких документах пятна… — Если хочешь загладить вину — подари мне новую кружку. — А новую работу тебе из-за меня искать не придётся? — Кавех жалобно посмотрел на аль-Хайтама. — Имею в виду… Те бумаги — они подлежат восстановлению? — Кавех, всё в Академии рухнет и не будет подлежать восстановлению, если меня уволят. Руководству легче нанять полсотни писцов, чем найти мне замену. — Очень жаль, — вдруг сказал Кавех и улыбнулся. Аль-Хайтам улыбнулся в ответ: — Что это значит? — Нечестно, что в наших отношениях отчаянным и безработным был только я. Да и выйди ты на пенсию, мы бы смогли… — О нет, — усмехнулся аль-Хайтам. — Тогда с твоей подачи я буду в первую очередь пенсионер и только потом — аль-Хайтам и твой муж. — В этом что-то есть.

< … >

День обещал быть тяжёлым. Фаранак так ни разу и не вышла из комнаты — видимо, планировала прятаться там до самого вечера, пока не придёт время уезжать. Порой Кавех подходил к двери, на цыпочках, чтобы передумать было не стыдно, долго прислушивался, взвешивая за и против, и всегда уходил. До его ушей доносились странные звуки — какой-то тихий, повторяющийся скрежет и громкие вздохи, словно мама устала или расстроена. — Ты сказал всё, что было нужно, — аль-Хайтам поспешил сделать глоток кофе, прежде чем Кавех измученно положил голову ему на плечо. С тихим стуком кружка опустилась на стол, и аль-Хайтам приобнял Кавеха. — Теперь инициатива за твоей матерью. — В прошлый раз её инициативы хватило только на то, чтобы уехать в Фонтейн, — выдохнул Кавех. — И сегодня все карты ей в руки. Точнее, билеты. — Уверен, что не хочешь, чтобы я сопровождал вас? — Я хочу. А вот мама… — Не будем сыпать соль на рану, — смекнул аль-Хайтам. — Тогда до вечера. Будь осторожен и, пожалуйста, старайся не менять цвет волос до моего прихода. — Ладно. Кавех сложил руки на плечи аль-Хайтама, мягко поцеловал его на прощание и, поправив идеальную чёлку и идеальный воротник, поглаживающими движениями спустился на грудь. — Но про длину ты ничего не говорил. — Кавех. Когда аль-Хайтам ушёл, Кавех остался в тишине, нарушаемой лишь глухим шорохом. Какое-то время он прислушивался к звукам, исходящих из маминой комнаты, потом перестал и попытался отвлечься на какое-нибудь дело, но нескончаемое шуршание отвлекало его, и совсем скоро он начал переживать. Набравшись смелости, Кавех наконец постучал в дверь и спросил: — Мама, у тебя всё хорошо? Тебе что-нибудь нужно? — Н-нет, сынок! — ответил звонкий бодрящийся голос. Что ж, она, вроде как, в порядке. — В смысле, у меня всё хорошо. Мне ничего не нужно. — Что за звук?… Можно мне войти? — On ne saurait! — вскрикнула Фаранак и будто подбежала к двери — Кавех аж отпрянул от неожиданности. — То есть, нельзя, — более мягко, словно с улыбкой, исправилась она. — Я занята… Складываю вещи. Шуршу, потому что не вмещается в чемодан. — У нас с аль-Хайт… — запнулся Кавех. Наверное, не стоит акцентировать на этом внимание лишний раз. — Я могу найти для тебя сумку, дома наверняка что-нибудь найдётся. В крайнем случае я сбегаю на рынок. — Милый, я женщина. Поверь, у меня были задачки и посложнее. — Хорошо… — озадаченно ответил Кавех. — Ты не голодна? — Я перекусила. — Тогда… Не буду тебя отвлекать? — Кавех прищурился и надавил переплетёнными пальцами на шею сзади. — Позови меня, если что-то будет нужно. — Bien sûr, bien sûr. И мама больше не выходила. Кавех занял себя домашними делами, стараясь не думать о том, что он снова находится в одном доме с матерью, которая мечтает как можно скорее сбежать отсюда. Кавех то и дело подходил к часам, беспокойно отмечая, что совсем скоро настанет время провожать её, а они так и не поговорили… Ближе к вечеру он ненадолго ушёл из дома, а перед этим громко посокрушался по поводу опустевших кухонных полок, чтобы мама точно услышала. Вернувшись, Кавех обнаружил чашу, которая сушилась на коврике для посуды, а в ванной комнате на стенах поблёскивали капли. Значит, мама всё-таки воспользовалась его отсутствием и привела себя в порядок. Кавех выдохнул и сложил на стол мешок с продуктами. Времени оставалось всего ничего, но главное, что хватало на готовку. Как бы мама ни была обижена, от сочной мясной питы она не откажется… Шутка ли — не есть целый день, перед тяжёлым путешествием. — Мам, — позвал Кавех, постучавшись в дверь. — Нам пора выдвигаться, если мы не хотим опоздать. Ты… готова? Ответом было молчание. Кавех подумал, что мама просто заканчивает с приготовлениями, поэтому не стал спрашивать снова. Однако тишина затянулась — она стала напряжённой, и в душе Кавеха поселилось подозрение… Нахмурившись, он подошёл к двери, приложился к ней ухом и как следует прислушался, как вдруг с той стороны кто-то дёрнул за ручку, и Кавеху пришлось вжаться в ближайшую стену, чтобы не заработать красочный синяк под глазом. В проёме появилась немного растерянная Фаранак, и в руках она держала чемодан и… какой-то мешок. — Что это? — спросил Кавех, кивнув в сторону мешка. — Эти торгашки больше пекутся о красивой обёртке, чем о качестве товара — вот и скопилось много бумажек, они-то и не залезли в мой чемодан… Куда тут обычно выбрасывают отходы? — Оставь здесь. Я вынесу сам. Потом. — Как-то неловко мне оттого, что вам потом придётся выносить за мной мусор… Если уж на то пошло, лучше воспоминаниям обо мне вообще не оставаться в этом доме. Особенно в виде… мешка с мусором. Кавех не нашёл что ответить и опустил взгляд куда-то в ноги. Нужно было сказать, что ей всегда рады в этом доме, что всё ещё можно исправить, достаточно просто собраться за одним столом ещё раз и как следует всё обсудить, но это было бы очередной ложью. Аль-Хайтам был прав: теперь ответственность за их отношения лежала на Фаранак. Ничего, кроме правды, от Кавеха не требовалось.

< … >

Людей на причале было так много, что Кавеху приходилось чуть не прижимать маму к себе, чтобы её случайно не задел какой-нибудь зевака. Он ловил себя на неправильном желании как можно скорее посадить маму на корабль: стоять так близко друг к другу и не иметь возможности заговорить было мучительно и… так неловко! Кавех думал о том, что мама расскажет своему мужу по приезде в Фонтейн и, Архонты, он боялся осуждения совершенно незнакомого человека! А если она соврёт? Месье Бейль никогда не узнает правду, а мама сумеет сохранить доброе имя сына. Но ведь это абсурд. Со временем ей так полюбится эта сладкая ложь, что она не сможет устоять и поверит в неё сама, а значит, никогда не примет Кавеха, в сердце которого ещё теплилась слабая надежда. — Qui vois-je? — голос Фаранак вырвал Кавеха из потока рассуждений. Прежде чем он успел что-то ответить, она крепко схватила его за руку и стала пробиваться через толпу, нагло расталкивая людей и крича решительным голосом: — Пропустите, пожалуйста! Отойдите! Дайте пройти! — Мама, вот-вот прибудет твой ко… — попытался предупредить Кавех. — А ты ногами перебирай шустрее! — отрезала Фаранак. Когда толпа наконец выплюнула их пережёванные тела, раздался оглушительный сигнал приближающегося корабля. Обернувшись, Кавех увидел, как суета превратила и так переполненный причал в разноцветную мешанину из шляп, платков и простых голов, и эта жирная кипящая полоса отрезала их от судна. Кавех собирался ещё раз указать на то, что им лучше вернуться прямо сейчас, но, посмотрев прямо, сразу об этом забыл. На старой бочке, которая уже давно не использовалась по назначению, сидел аль-Хайтам, сложив на ноги открытую книгу. Судя по его выражению лица, эту встречу он тоже не планировал. — Ты должен быть на работе, — нахмурился Кавех. Аль-Хайтам хотел возразить, ведь Кавех сам оставил на комоде записку с просьбой встретить его после проводов матери, но вовремя сообразил, в чём было дело. — Потом разберётесь, как это произошло, — вмешалась Фаранак, резко вскинув руки. Она выглядела взвинченной и говорила громко, пытаясь перекричать гвалт и собственное смущение. — Времени мало, так что, soyez gentil, не перебивайте меня… Фаранак отстранилась от Кавеха и встала так, чтобы видеть не только его, но и аль-Хайтама, чьего взгляда она избегала, плохо это скрывая. Казалось, Фаранак храбрилась, но никак не могла решиться на что-то. Не выдержав, Кавех сказал: — Ма… — Тш! Я ведь попросила не перебивать! Даже если я просто думаю, — тихо добавила она. — Кави… Я много размышляла о том, что ты сказал вчера, после ужина. Знаешь, — Фаранак сделала глубокий вдох. — Всё это время я не жила припеваючи. Бежать из дома нелегко… Но и оставаться в нём тоже было невыносимо. Должно быть, ты думаешь, что я виню тебя в этой… В нашей… трагедии. Но это не так, Кави, — её губы задрожали, а нос и щёки покраснели от слёз, которые она сдерживала. — Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу рядом того, кто больше не с нами. Вижу его… Сердце Кавеха пропустило удар. Он сразу вспомнил утреннюю просьбу аль-Хайтама и вдруг почувствовал себя беспомощным. — Мне пришлось убедить себя, что ты в порядке. Иначе совесть просто не позволила бы мне уехать. И теперь… Теперь я не могу найти себе места после того, что узнала! Я всю ночь пыталась понять, что такого могло произойти в жизни умного и способного мальчика, чтобы он потерял дом, и решила, что никакие долги, никакие… не знаю, что — всё это не имеет значения! Во всех твоих проблемах от начала и до конца виновата я… Потому что я бросила тебя! Потому что я никудышная мать! — Не говори так, — попросил Кавех. Ни одно сказанное мамой слово не делало ему легче — она просто обвиняла себя и давила на самые болезненные места. — Ты не… — Нет, послушай меня! Послушайтé меня! Я так долго бежала от правды, бежала от тебя… Новость о вашем… браке с аль-Хайтамом удивила и, pardonnez-moi, расстроила меня, говоря откровенно, я всё ещё не могу понять, как это возможно, но, Кави, ты остаёшься моим сыном. Я поняла свою главную ошибку и буду последней дурой, если не попытаюсь исправиться. Фаранак подошла к Кавеху и взяла его за руку. Затем она вопросительно взглянула на аль-Хайтама, и тот кивнул в ответ. Тогда она мягко положила ладонь Кавеха в ладонь аль-Хайтама и, глядя в ноги, выпалила: — Простите меня. И приезжайте ко мне. Прошу. Мы должны начать знакомство заново. Сделав шаг назад, она продолжила: — Пусть я не могу понять этого, Кави счастлив рядом с тобой, — в спешке затараторила Фаранак. Она наконец решилась взглянуть на аль-Хайтама и теперь смотрела прямо в его глаза. — Я узнала тебя. Твоя бабушка была выдающимся архитектором и прекрасным человеком — у такой женщины не мог вырасти плохой внук. Если это важно, то я вас благословляю. Que les Archontes soient miséricordieux envers vous. Мягко улыбнувшись, Фаранак посмотрела сначала на Кавеха, а потом на аль-Хайтама. Следом раздался второй гудок, который уведомлял о том, что времени осталось совсем мало. — Я буду ждать вас и… прощайте! — Фаранак смахнула слёзы с ресницы и, схватив свой чемодан, нырнула в толпу, крикнув напоследок: — Je vous aime!… Никому из них так и не досталось слова. Кавех было дёрнулся, чтобы догнать маму и ответить хоть что-нибудь, но аль-Хайтам, с которым они всё ещё держались за руки, остановил его. — Не беги. Ей предстоит тяжёлый путь, но первый, самый сложный шаг уже позади. Не давай повод начать сомневаться. — Но я даже не успел попрощаться! — возразил Кавех, пытаясь вырвать руку из хватки аль-Хайтама. Мама исчезла в людской массе. — Не сказал, что тоже её люблю… — Она знает, — ответил аль-Хайтам и подошёл к Кавеху. — К тому же, вам лучше поговорить в более спокойной обстановке. Скажем, в уютной пекарне имени какого-нибудь месье. — Ты хочешь сказать… — в покрасневших глазах Кавеха вспыхнули яркие искры. Он повернулся к аль-Хайтаму и с выражением лица, полного воодушевления, повторил: — Хочешь сказать, что… — Мной движет интерес понаблюдать тебя в роскошных и смешных шляпах — и только, — улыбнулся аль-Хайтам. — О. Не забудь надеть это. И аль-Хайтам вытянул открытую ладонь, на которой лежал округлый предмет небольшого размера, где-то с половину большого пальца. Пригнувшись, Кавех заинтересованно присмотрелся. — Это… камея? Из ракушки? — спросил он. — Откуда она у тебя? — Подарок твоей матери. Спросив «Можно?», Кавех взял камею в руки, чтобы лучше её разглядеть. На ракушке была аккуратно вырезана сумерская лилия о пяти лепестках, выполненная в древнем стиле. Она была расположена посередине и заключена в две переплетённые остроугольные полосы, создающие ромб, а по бокам выступали два объёмных украшения, напоминающих половину листа оливы с двумя неглубокими прожилками. — Так вот что это был за звук… — прошептал Кавех. — Я даже не знал, что мама владеет глиптикой. Он провёл пальцами по гладкой поверхности ракушки, и его губы дрогнули в робкой улыбке. Здесь была геометричная строгость линий, напоминающая об интеллекте аль-Хайтама, и тут же — затейливые, слегка воздушные завитки, в которых угадывалась мечтательная натура Кавеха. Мама не просто вырезала элементы, связанные с ними, — она сплела их в единое целое, в прочную гармонию красоты и рациональности. Это было признание. И тогда то напускное спокойствие, сковавшее Кавеха вчерашним вечером, плавно растаяло, уступив место тихому, приятному умиротворению. Аль-Хайтам был прав: маме ещё многое предстоит осознать, понять и исправить. Но самый трудный, самый важный шаг — шаг навстречу — она сделала. Не столько словами, сколько сердцем, вложенным в кусочек этой ракушки.