C'est la vie

***

      Кабинет пропах хлоркой, потом и чем-то сладковато-гнилым — тем особенным запахом, который остаётся после тяжёлого пациента. Крейн сидел в своём вращающемся кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Перчатки и халат были в крови и чужом ДНК. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в коричневатые пятна, которые въедались в белую ткань с особым равнодушием. На латексе остались отпечатки пальцев того, кто корчился на смотровом столе.       Он только что вышел после приёма одного из пациентов. Точнее после того, как несчастный «принял» дозу его особого лекарства. Страх с примесью галлюциногена. У Крейн проблемы и плохое настроение, поэтому теперь мужчина лет пятидесяти бьётся головой о стену палаты, пытаясь сбежать от пауков, которых не существует. Так, Джонатан боролся с гневом, который разгорался в душе синими клубами пламени.       После того, что случилось в ТРЦ, ему пришлось бежать. Крейн помнил это как замедленную съёмку: взрывы, крики, люди, которые превратились в гору трупов. Большинство его людей были убиты. Они не просто разбежались, как крысы с тонущего корабля, а ушли в мир иной поверженные пулями, осколками, собственным страхом. Пугало крался по коридору торгового центра, перешагивая через трупы своих же подручных, и чувствовал, как что-то внутри затягивается ледяной коркой.       Крейн сбежал на парковку. Ключи от автомобиля всё ещё были в кармане. Чудо, которое он не заслуживал, но принял как должное. Двигатель взревел, и Пугало уехал. Не домой. В Аркхем. Только там, за этими толстыми стенами, он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Относительной, потому что старик Фальконе достанет и оттуда, если захочет. Крейн недолго думая ввёл одному из пациентов опасный вирус. Специально. Это задумка была у него давно. На случай экстренной ситуации. Как результат: сильный кашель, пара капель крови на дверной ручке для антуража и прекрасная актёрская игра Джонатана. Вуаля! Департамент здравоохранения Готэма объявляет карантин. Аркхем начисто закрыт. Никто не войдёт, никто не выйдет. Идеальная тюрьма, которая стала идеальным убежищем.       Теперь Пугало обдумывал, как отомстить этому старику. Как убрать Фальконе. Мафиози встал ему как рыбья кость в горле. Кармайн перешёл черту, когда приказал убить его людей. Когда осмелился поднять руку на то, что принадлежало Крейну. На сам Страх.       Джонатан стянул латексные перчатки. Они отлипли от пальцев с влажным, неприятным щелчком. Кожа под ними была бледной, почти синей, испещрённой мелкими химическими ожогами. Крейн снял халат, стараясь не коснуться испачканной тканью лица, и кинул их в корзину для биологических отходов. Телу на секунду стало легче, будто сбросил не просто одежду, а чужую, налипшую кожу.       Проверил телефон. Тёмный экран загорелся, высветив список уведомлений: два пропущенных от неизвестного номера (скорее всего, спам), одно сообщение от юриста (оплата счёта за лабораторное оборудование). Новых сообщений от Ливетты не было.              Крейн замер на секунду дольше, чем следовало. В груди кольнуло. Не от разочарования, нет, просто какой-то спазм, от долгого сидения в неудобной позе. Крейн убрал телефон в карман брюк и заставил себя думать о деле. Нужно начать поиск союзников среди тех, кто также ненавидит Кармайна. Пугало перебирал в уме лица, имена, возможности. Пингвин? Слишком продажен. Двуликий? Слишком непредсказуем, одна монетка — и ты уже враг. Женщина-Кошка? Ей плевать на всех, она играет за себя. Остается только один вариант. Только Бэтмен.       Крейн скривился так, будто прожевал лимон. Эта треклятая мышь, вечно путающаяся под ногами. Безумец, который воображает себя рыцарем, а сам — всего лишь псих в дорогом костюме. Но у них общий враг. И если старик Фальконе настолько могущественен, что даже Крейну пришлось прятаться, то Бэтмен единственный, у кого хватит ресурсов и безумия, чтобы противостоять мафии.       Нужно встретиться с ним. Но для этого нужно место преступления — что-то громкое, что привлечёт внимание тёмного рыцаря. И Пугало, должен быть на свободе. Не в бегах, не в подполье, а на свободе. Разгуливать по Готэму, сеять панику, оставлять за собой кровавый след. Только тогда Бэтмен выйдет из тени. Только в этом-то вся и проблема.       Сунь Крейн нос за пределы Аркхема, и старый ублюдок раздавит его. Моментально. У Фальконе везде глаза и уши. На шее Крейна сожмётся удавка ещё до того, как он успеет вдохнуть грязный воздух города. Карантин был спасением, но он же стал и клеткой. Беги — умрёшь. Останься — задохнёшься от бессилия. Ещё и этот предатель Загадочник.             Пугало сжал челюсти так, что зубы заскрипели. У них был уговор. Точный, как хирургический разрез. Ты помогаешь мне свергнуть Фальконе, я делюсь с тобой формулой. Но Эдвард просто передумал. Исчез в самый ответственный момент, оставив Крейна одного под пулями. Забрал с собой часть записей тех, которые Джонатан по глупости доверил. Один хрен, психам нельзя доверять. Даже тем, кто кажется умным. Особенно тем, кто кажется умным.       Крейн встал. Ноги слушались плохо, он не спал уже почти двое суток, если не больше. Подошёл к шкафу, достал чистый халат и рубашку. Свежие вещи пахли стиральным порошком и чем-то стерильным. Переоделся. Медленно. Застёгивая пуговицу за пуговицей. Врачебная броня. Ритуал, возвращающий контроль. Посмотревшись в зеркало, поправил волосы. Они прилипли к вискам от пота, но он провёл ладонью, пригладил. И вот из отражения на него уже снова смотрел доктор Крейн: элегантный, спокойный, владеющий собой. Только глаза выдают: слишком блестят, слишком быстро бегают зрачки. Он зверь в клетке, который лишь прикидывается ручным.       Джонатан вышел из кабинета. Шаги эхом отдавались по коридору. Как метроном, отмеряющий время до конца света. Аркхем спал тем особенным сном, который бывает только в изоляторе. Тишина висит тяжёлым одеялом, из-под дверей палат доносится то всхлип, то бессвязный шёпот, то тихий смех человека, который сломался окончательно.       Лампочка под потолком мигала. Вжик-вжик-вжик. Разговаривая азбукой Морзе на своём языке. Короткая, длинная, короткая — буква «Р». Потом длинная, короткая, короткая — «Д». Крейн не знал, что именно она передавала, но в этом хаотичном сигнале ему чудилось предупреждение. Или насмешка.       Он прошёл пустой пост охраны. Стражи разбежались ещё в первый день карантина. Крейн направился прямиком к свободе. Намеревался заявить о том, что карантин закончен. Подойти к администратору, посмотреть ему в глаза своим спокойным, гипнотическим взглядом и сказать: «Вирус побеждён. Открывайте двери». А когда ворота распахнутся, он выйдет не беглецом, а человеком, который пережил эпидемию. И начнёт новую игру. Где ставка — это жизнь Кармайна Фальконе. И его собственная душа, которую, впрочем, ему уже не жалко. Пугало приложил магнитную карту и толкнул дверь в приёмный покой. Лампочка мигнула в последний раз.       Разговор с главврачом прошёл быстро. Один звонок и карантин уже собирались отменить с утра. Доктор Крейн собственноручно подписал заключение об отсутствии возбудителя, и бюрократическая машина, заскрипев, покатилась. Теперь он шёл по длинному коридору первого этажа, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей вибрацией. На парковке Аркхема темно и сыро. Бетонные стены покрылись испариной, воздух пах отработанным маслом и плесенью. Крейн огляделся. Ни души. Только призрачные тени от ржавых труб, которые тянулись под потолком, как кишки повешенного. Он готовился к худшему.       В голове клубился рой мыслей. Липкий и ядовитый, как ртуть. Нужно срочно свергнуть старика, убрать его как опухоль из организма. Не резать по живому, а выжечь, до здоровых тканей. Кармайн Фальконе это метастаз, который пророс в каждый квартал Готэма, в каждую душу, в каждую копеечную взятку. Крейн думал об этом с холодной, почти сладострастной методичностью: как вычислить его людей, как разрушить логистику, как пустить токсин по вентиляции его особняка. Но времени на собственные разработки не осталось. Оставалось только одно: отправлять сообщение поставщику цветка. Не тому старику-посреднику, который трясся от страха с опущенной головой перед ним. А непосредственно хозяину. Тому, чьё имя произносили шёпотом, если вообще произносили. Рас’аль Гулу.       Крейн достал ключи от машины персонала. Серый «Форд», без опознавательных знаков, без систем трекинга, которые он сам же и установил на свой личный автомобиль. В свою «Теслу» он не сел. Слишком опасно. Фальконе мог заминировать, мог поставить «жучок», мог просто отследить и устроить засаду. Крейн не был параноиком. Он просто жил в Готэме, что означало одно и то же. Забравшись в тачку, закрыл дверь. Джонатан знал, что человек, которому он сейчас напишет, куда более опасный хищник, чем Фальконе. Кармайн — мафиози, мясник с хорошими манерами. Но Рас’аль Гул это другое. Бессмертный, древний, с армией фанатиков и философией, выкованной веками. С ним нельзя договориться. Ему можно только продать душу в рассрочку. Но старик не оставил ему выбора.       Джонатан открыл ноутбук. Экран осветил салон бледно-голубым светом. Лицо Крейна в этом свечении напоминало маску покойника. Он набрал короткое сообщение:       «Ваш цветок нуждается в удобрении. Старая почва отравлена. Необходимо вырезать корни».       Адрес электронной почты, который он запомнил с первой встречи это набор бессмысленных символов, зашифрованный через четыре прокси. Крейн нажал Enter и закрыл крышку ноутбука с глухим стуком. Всё. Процесс запущен. Обратного пути нет. Джонатан завёл машину. Двигатель чихнул и заработал с надрывным, но ровным гулом. Выехал с парковки, бросив последний взгляд на Аркхем: серые стены, колючая проволока. Его тюрьма. Его крепость. Теперь он добровольно её покидал.       Путь домой был долгим. Четыре часа, если без пробок, но когда в Готэме не было пробок? Крейн влился в поток машин на шоссе, и потекли минуты. Однообразные, тягучие. Фары встречных автомобилей били по глазам, вызывая мигрень. Он жутко устал, истрёпанные нервы впивались хаотичными мыслями в голову, как стая ос. Крейн попытался отключить внутренний диалог — не получилось. Тогда он включил радио, нашёл статический шум между станциями, и этот белый звук немного успокаивал завязанные в узел нервы.       При выезде из города, на пустынной местности, Джонатан остановился. Отключил все датчики отслеживания. GPS, сотовый модуль, даже Bluetooth. Достал из багажника сменные номера. Процедура отняла семь минут. Потом он свернул на второстепенную дорогу, потом на просёлочную, потом туда, где асфальт кончился и начался гравий, который вел к старому лесу. Крейн нервничал. Не специально, просто сердце само отдавало чечётку после сороковой минуты тряски по ухабам. Он ехал на автомате, сворачивал там, где нужно, выжимал газ там, где дорога позволяла. Джонатан знал, что его ждёт в замке. Не хотел знать. У него оставалась только одна задача: добраться. А дальше — хоть потоп.       Спустя пять часов с пробками он добрался до убежища. Зарождавшийся рассвет здесь наступал позже, чем в городе. Луны не было, только редкие звёзды, которые не давали света, подчёркивали черноту. Замок возвышался над ним, как спящий зверь, и в его окнах не горело ни одного огня. У входа лежало тело. Крейн увидел его сразу, как только выключил фары. Силуэт на сером камне — неестественная поза, раскинутые руки. Лужа под ним была тёмной, почти чёрной. Отлично. Опять труп. Он скривился так, будто наступил на собачье дерьмо, но ноги понесли его вперёд, потому что отступать было поздно.       Пугало подошёл к телу. Наклонился. С удивлением узнал в этом человеке Адама. Его некогда ангельское лучезарное лицо теперь стало серым, открытые бледно-зелёные глаза смотрели в никуда, на шее — тёмное пятно, похожее на ожог или удушение. В руке Адам сжимал что-то маленькое.       Крейн разжал окоченевшие пальцы. Осколок пузырька. Аптечного, прозрачного стекла, с резьбой на горлышке. Психиатр узнал эти пузырьки, сам заказывал такие для своей лаборатории. В голове быстро сложились все пазлы. Адам пытался что-то украсть. И, видимо, кто-то остановил его. Жестоко и быстро. Выходит, та крыса в замке… это был он. Крейн поднял осколок, поднёс к глазам. Судя по цвету это одна из работ Ливетты. Крейн посмотрел наверх. На окна замка, на крышу, на карнизы. Интересно, это его так сила гравитации или сама Ливетта Шрайбер?       Крейн усмехнулся. Криво, одними уголками губ, без тени веселья. Выбросил стекло в кусты, вытер пальцы о штаны и вошёл в замок. Тяжёлая дверь поддалась с протяжным скрипом, который разбудил эхо в огромном вестибюле. Сердце тяжело билось где-то у горла. Глухо, тяжело. Внутри — тишина. Не из-за безмятежного сна, а тишина после побоища: натянутая, с металлическим привкусом. Никого. Ни движения, ни дыхания, только его собственные шаги. Осторожные, крадущиеся. Крейн прошёл в гостиную, и здесь его встретил настоящий хаос.       Джонатан разглядывал следы борьбы: опрокинутый торшер, разбитая ваза, ковёр сбился в гармошку и волосы. Тёмные, длинные, несколько прядей запутались в ножке журнального столика. Волосы девушки. Её волосы. Крейн нахмурился. Коричневый диван безжалостно продырявлен пулями. Тот самый диван, за который он отгрохал кучу денег — итальянская кожа, ручная работа, доставка из Милана. Крейн тяжело выдохнул, закрыв лицо рукой. Что, чёрт возьми здесь произошло? Шаг. Ещё один. Джонатан увидел на втором диване странный серый плед.       Крейн прищурился, разглядывая тени. На полу валялись веник и совок. Пугало усмехнулся. Неубранные следы боя? Хм, нет. Слишком примитивно. На диване, свернувшись в клубочек, спала девушка. Ливетта накинула капюшон на лицо, закрывшись от света или от воспоминаний, и тихо посапывала. Ровно, беззаботно, как ребёнок, который вырубился после долгого дня.       Джонатан замер. А потом улыбнулся краешком губ. Жива. Здорова. Да ещё и спит прямо на месте преступления, среди осколков и крови, с веником в обнимку. Идиотка. Идеальная, невыносимая идиотка. Джонатан развернулся, чтобы тихо, по-кошачьи, выскользнуть из комнаты, подняться к себе, переварить этот день в одиночестве. Но не успел.       Тёплые пальцы ухватились за его холодную ладонь. Крейн вздрогнул. Едва заметно, только плечо дёрнулось. Обернулся. Ливетта лежала на боку, приподняв голову, капюшон сполз с одного глаза. Прищурившись, она смотрела на него из-под упавшей чёлки. Сонная, растрёпанная, но уже очнувшаяся. Крейн молча смотрел в ответ. Тишина затянулась. Где-то наверху скрипнула половица. — Это сон или вы вернулись, доктор Крейн? — Голос у неё был хриплый, со сна, но в нём чувствовалась та же колючая интонация, которую он так ненавидел и так привык слышать. — Опять спите вместо работы, мисс Шрайбер? — подыграл ей Джонатан. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Он попытался вырвать свою руку из её мягко, но настойчиво. Она не отпустила. Тогда он дёрнул сильнее и сделал шаг назад сложив руки за спиной. Лив не обиделась. Села, смахнула капюшон, несколько раз моргнула, похлопала себя по щекам. Шлёп. Шлёп. Снова одарила его внимательным взглядом. Сощурилась и резко встала. — Это не сон, — сказала она сама себе, оглядывая его с головы до ног.       Крейн строго смотрел в ответ. Выражение лица — ледяное, врачебное, которое говорило: «Я жду объяснений». Ливетта нагнулась, подняла веник. Взяла его двумя руками, как бейсбольную биту, и замахнулась. Шлёп. Она влепила Крейну по руке. Фактически по тому месту, где только что держала его за пальцы. Джонатан во все глаза уставился на Лив. Больно? Не очень. Обидно? Да. Но больше всего ошеломила сама наглость. Он открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но не успел. За одним ударом последовал другой — на этот раз по бедру. Веник был старым, с жёсткой щетиной, и каждый тычок оставлял саднящую полосу. — Мисс Шрайбер! — рявкнул Крейн, но Лив не слушала. — Как ты мог не заметить этого предателя под своим носом? — Она шла на него, размахивая веником, как разъярённая жена на мужа. — Ты же считаешь себя чёртовым гением!       Крейн хотел вырвать оружие из её рук, метнулся вперёд, но Лив оказалась проворнее. Она увернулась и с размаху шлёпнула его по самому мягкому месту. Сзади. Звонко и унизительно. Джонатан аж подпрыгнул. — Это уже слишком. — зашипел он, прикрываясь и пятясь к лестнице. — Прекрати немедленно!       Но Ливетта не прекращала. Она наступала, и в глазах у неё горел тот бешеный огонь, который появлялся, когда девушка была по-настоящему зла. Или напугана. Или и то и другое. — Как ты мог не просчитать всё это? Адам работал на Фальконе всё это время! Он мог убить и тебя и меня! Мою семью. Всех, кто мне дорог! — Она снова замахнулась, и Крейн, теряя остатки достоинства, попятился быстрее. — Мисс Шрайбер, я требую… — Ничего ты не требуешь! — Она снова шлёпнула его, на этот раз по голове. Веник запутался в волосах, оставив две веточки. Джонатан сморщился от боли. Начал выдирать прутья из грязных прядей. — Сидишь в своём Аркхеме, прячешься за чужими спинами, а тут почти уничтожили твою лабораторию!       Джонатану это надоело. Она отчитывала его как мальчишку, и это было невыносимо. Не столько физически, сколько концептуально. Он живое воплощение страха. Он — Пугало, он заставляет бандитов мочиться под себя от ужаса. А Лив лупит его веником за то, что он не заметил, что Адам крыса в его лаборатории?! Крейн изловчился. Дождался, пока Лив размахнётся, поймал прутья и рванул на себя, выхватив веник из её рук. Теперь оружие было у него. Теперь очередь Ливетты убегать. Она быстро осознала своё положение, охнула и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Куда же вы, мисс Шрайбер, — протянул Крейн с угрозой в голосе. Он поднял веник, как копьё, и кинулся за ней. — Мы ещё с вами не закончили.       Её босые пятки мелькали в темноте. Он слышал её сбивчивое дыхание, лёгкое, почти детское. Где-то на третьем этаже она свернула в коридор, и Крейн, не сбавляя шага, побежал следом. Впервые за много дней он не думал ни о Фальконе, ни о сыворотке, ни о Рас’аль Гуле. Джонатан думал только о том, чтобы догнать эту невозможную женщину и заставить её пожалеть о содеянном. Хотя бы на минуту.       Коридор встретил их прогнувшимися половицами и запахом сырости. Где-то под потолком гудела вентиляция. Монотонно, как реквием по ушедшему дню. Крейн почти настиг её у поворота: рука скользнула по плечу, пальцы сжали ткань толстовки, и она взвизгнула. Не от боли, а от неожиданности. — Попалась, — выдохнул он.       Но она извернулась, как угорь, и он, разгорячённый погоней, просто по инерции опустил веник. Не сильно, но со звоном, который разлетелся эхом по пустым стенам. Шлёпнул мягко. Прямо по пятой точке. Лив взвизгнула уже по-настоящему, от неожиданности и обиды, и юркнула в первую попавшуюся дверь. В душевые. Те самые, которые предыдущий хозяин замка когда-то переделал из монашеской купальни. Плиточный пол, холодный цемент между швами, кабинки из матового тёмного стекла и ни одного окна. — Выходи, Ливетта. — Голос Крейна прозвучал почти ласково, но в этой ласке сквозило обещание расправы. Он шагнул внутрь, услышал, как где-то в третьей или четвёртой кабинке затаилось дыхание.       Джонатан ухмыльнулся. Не стал искать вслепую. Он подошёл к старой ржавой панели с вентилями — и провернул их все разом, до упора. Холодная вода ударила из душей с диким, торжествующим шипением. Сначала тонкими струйками, потом мощными, ледяными потоками. Воздух в помещении мгновенно стал плотным, сырым. Забил горло запахом хлорки и старого металла. Из кабинки в торце раздался визг — звонкий, искренний, почти детский. Лив вылетела пулей, прижимая руки к груди, с прилипшими ко лбу волосами. Девушка врезалась прямо в Крейна. Удар был мягким, мокрым, неизбежным. Он даже не пошатнулся. Просто сомкнул руки на её плечах — холодных, трясущихся — и впихнул обратно под струи.       Холод обжёг сначала её плечи, потом грудь и всё тело. Крейн замер на секунду, чувствуя, как вода затекает за воротник рубашки, как прилипают брюки к ногам, как струи рассыпаются по спине тысячей ледяных игл. Лив стояла напротив, прижатая спиной к кафельной стене, и дрожала крупной, нервной дрожью. Глаза уже не испуганные, а злые, как у загнанной в угол кошки. В попытке оттолкнуть Джонатана, она вцепилась зубами в его руку, чуть выше запястья. Кусала по-настоящему, сильно, до слёз. Через ткань рубашки боль была приглушённой, но ощутимой. — Ах ты… — выругался Крейн сквозь зубы, дёрнул рукой, но не отнял. Только скривился. — Бешеная. — Пусти меня!       Крейн взглянул на отметины на своей руке от её зубов, потом на девушку. Волосы Лив превратились в тёмные сосульки, вода стекала по шее, по ключицам, скрываясь за вырезом промокшей зелёной футболки. Вся она стала воплощением стихии: ледяная, яростная. И в этот момент вопреки здравому смыслу, вопреки годам выстроенных стен, логических цепочек и медицинских протоколов Джонатан перестал думать. Он сделал шаг вперёд. Приблизился к ней. Вода текла по их щекам, смешиваясь, капала с подбородка, с носа. Она внимательно наблюдала за ним. Крейн изучал её глаза, радужка девушки пожелтела от гнева. В них читалось удивление, растерянность и что-то ещё, что он боялся назвать. Лив не подпуская его к себе, упиралась руками в плечи мужчины. — Ты всё же с ним, — прошептал Джонатан. В голосе не было злости, лишь усталость. Глубокая, выжженная усталость человека, который привык проигрывать задолго до того, как начал игру.       Крейн отпустил её, шагнул назад, рукой нашарил вентиль. Повернул. Поднял на лоб запотевшие очки. Протёр лицо рукой. Вода перестала литься, и в наступившей тишине стало слышно только их дыхание. Частое, рваное, и капли, срывающиеся с одежды на кафель. Ливетта перехватила его запястье, как раз на том месте, где её зубы оставили след. Пальцы были всё ещё ледяными, но в их хватке чувствовалась сталь. Лив дотянулась до вентиля, открыла его снова. Вода хлынула, с новой силой, снова ледяная, снова хлёсткая. Но ей было всё равно.       В душной, влажной душевой, где пар оседал на кафеле холодными слезами, она сделала этот шаг. Босыми ступнями по мокрому полу. Потянулась к нему. Не раздумывая. Потянула за мокрую, прилипшую к телу рубашку, скомкав тонкую ткань в кулаке, заставляя его не просто наклониться, а упасть в её пропасть. Джонатан покачнулся, потеряв равновесие не столько физически, сколько внутри. Она поймала его губы. Потрескавшиеся, горячие, с солоноватым привкусом усталости и страха. Пугало замер. Ледяные капли стекали по его позвоночнику, но внутри, под рёбрами, что-то больно кольнуло. Он отстранился, коротко, резко, словно его ударило током. Разум кричал: «Стоп. Нельзя. Ты разрушишь её». Ливетта снова потянулась, оставляя горячее, сбивчивое дыхание на его колючей щеке, на острой скуле, на шее. Там где под тонкой кожей билась бешеная пульсация. Её губы скользили выше, к виску, оставляя призрачные поцелуи. Крейн чувствовал, как бешено колотиться сердце, которое он давно похоронил под толстым слоем страха и ненависти к чувствам.       Лив с ним… или не определилась? Что она делает, глупая, отчаянная девчонка. Что у них с Тайлером? Мысли обжигали ревностью. Холодной, липкой, как та вода, что хлюпала под ногами. Крейн не двигался. Он просто наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц, ловя каждый её вдох. Видел её порыв. Не наигранный, а первобытный. Чувствовал её нежные, обжигающе тёплые поцелуи, которые расходились по его ледяной коже ожогами.       Чёрт с ними. С принципами, с совестью, с Тайлером, с сывороткой. Пугало коснулся ледяными, дрожащими пальцами её подбородка. Потянул её к себе навстречу — медленно, неотвратимо, как надвигающийся шторм. Провел большим шершавым пальцем по её бледным, посиневшим от холода губам, стирая капельку воды. А потом поцеловал. Так, будто тонул хватая ртом воздух, переплетая пальцы в мокрых прядях, впуская в себя чужую боль. Он выдохнул прямо в её рот всё напряжение, что нёс всё это время. Весь страх, который сжимал горло стальной пружиной. Всю ложь, которую шептал себе по ночам: «Я чудовище. Мне нельзя, я не могу любить». Джонатан выдохнул, и это оказалось теплее воды в душе, сильнее любой сыворотки, что бурлила в пробирках, опаснее всего, что он создавал.       Крейн обнимал её так, будто боялся, что она рассыплется. Сначала осторожно, почти невесомо положил ладони на её талию поверх мокрой, просвечивающей футболки. Почувствовал, как бьётся её сердце — испуганно, звонко, в унисон с его. Потом сильнее, прижимая к себе, вбирая в себя эту дрожь, этот холод, эту безумную, живую Ливетту Шрайбер. Его пальцы запутались в её мокрых волосах, придерживая затылок, углубляя поцелуй. Он целовал её так, будто от этого зависела его жизнь. Лив отвечала ему. Провела ладонями по его спине, сжала ткань рубашки на спине, привстала на носочки и в этом движении было всё: и прощение, и вызов, и то, что она не могла сказать словами.       Вода лилась сверху. Холодная, бесконечная, безжалостная. Но внутри у них обоих стало жарко. До озноба, до мурашек по коже, до того странного, пьяного тепла, которое не объяснишь ни химией, ни физикой. Душевая кабинка, ледяная вода, мокрые волосы и два человека, которые полчаса назад гонялись друг за другом с веником. Они стояли под ледяными струями ещё несколько минут, пока вода не начала казаться тёплой. Или это их собственные тела раскалились настолько, что перестали замечать холод. Первым пришёл в себя Крейн. Отстранился, не отпуская, упёрся лбом в её лоб, тяжело дыша. — Простудишься, — глухо сказал он. Голос сел, сорвался на хрип.       Лив фыркнула, но не возразила, когда он выключил воду и первым вышел из кабинки, подавая ей руку. Его ладонь всё ещё дрожала то ли от холода, то ли от того, что случилось минуту назад. Крейн не стал разбираться.       Они разошлись по комнатам оставляя за собой длинные дорожки лужиц: она в свою спальню, он — в свою. Джонатан бросил взгляд на зеркало в ванной. Мельком взглянул в отражение — мокрый, растрёпанный, с прилипшими ко лбу волосами, с покрасневшими губами и странным, непривычным выражением лица, которого он за собой раньше не замечал. Словно кто-то стёр с него железную маску под которой оказалась живое, человеческое лицо.       Крейн принял душ. По-настоящему горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя липкое ощущение собственной уязвимости. Вода парила, стекала по груди, по животу, смывала остатки душевной пыли. Но мысли о Лив не смывались. Они въелись под кожу глубже любого химиката. Переоделся он в то, что нашёл в шкафу: тёмные брюки, чёрную водолазку с высоким воротом — почти как броня, почти как тот самый халат, который он носил в Аркхеме. Перед зеркалом остановился на секунду, провёл рукой по волосам, укладывая их. Поправил воротник. Посмотрел себе в глаза. — Ты держишь всё под контролем, — сказал он своему отражению. Отражение в ответ улыбнулось. Пугало знал, что это ложь.       В комнату Лив дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивался тёплый, янтарный свет торшера. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, в сухой пижаме: мягких серых штанах и свободной футболке, из-под ворота которой выглядывала ключица. Волосы всё ещё были влажными, и падали на плечи тяжёлыми, чуть вьющимися прядями. Лив подняла на него глаза. В них больше не было той дикой, звериной ярости, что в коридоре. Не было и игры. Лишь тихая, настороженная внимательность как у кошки, которая ещё не решила, можно ли доверять протянутой руке. Крейн закрыл за собой дверь. — Нам нужно поговорить, — сказал он, не спрашивая разрешения, и сел на край кровати — достаточно близко, чтобы касаться, достаточно далеко, чтобы оставить ей пространство.       Она кивнула, обхватила колени руками и стала ждать. Крейн начал говорить спокойно, ровно, так как обычно докладывал о результатах экспериментов. Говорил о Фальконе. Про линии поставок. Про карантин в Аркхеме, который он использовал как убежище. И, про Рас’аль Гула. — Мои люди, которые остались живы после теракта. Их всего трое, и те прячутся. Поэтому я отправил сообщение, — признался Крейн. — Это как вызвать авиаудар по собственной позиции, чтобы убить одного снайпера. Рас поможет избавиться от Фальконе. Но цена… цену он назовёт потом. И я не знаю, смогу ли её заплатить.       Ливетта молчала, перебирая пальцами край одеяла. Крейн рассказал, как хотел бы обыграть Фальконе: выманить на нейтральную территорию, подставить под удар Бэтмена, использовать токсин страха, чтобы старик сам выдал все свои грехи на камеру. План был многоходовым, хрупким, похожим на карточный домик. Он сам это понимал. Слишком много переменных, слишком много тех, кто может их предать. Когда Крейн замолчал, в комнате стало слышно, как тикают часы на тумбочке. Секунды падали в тишину. Лив поправила сползший рукав и сказала просто, почти буднично: — А давай сделаем проще. Отравим Фальконе, — она пожала плечами, словно предлагала подменить молоко в холодильнике. — Без всего этого театра. Без Лиги убийц. Без Бэтмена. Просто яд. — Крейн хотел возразить, что яд вычислить проще, что у Фальконе пробуют всю еду, что у него есть личный врач, но Лив его перебила, подняв ладонь. — Яд под видом лекарства, — она наклонилась вперёд, и в тусклом свете торшера её глаза загорелись азартом. — Он же старик, Крейн. Он принимает таблетки от давления, от сердца, от холестерина. У него целая аптечка. Нужно просто подменить один флакон.       Пугало задумался. В его голове, привыкшей к сложным химическим формулам и многослойным операциям, эта простота казалась почти оскорбительной. Но одновременно — гениальной. Не взрыв, не похищение, не битва. Просто таблетка. Маленькая, белая, невинная. Утром — принял, днём — давление упало, вечером — неотложка и конец. — Состав, — сказал он медленно. — Нужен яд, который не вызовет подозрений при вскрытии. Который растворится в крови, не оставляя чётких следов. Который… — Амлодипин в высокой дозировке, — перебила Лив, и он снова замолчал. — Сосудорасширяющее. У него и так давление скачет. Если дать дозу в двадцать раз выше терапевтической, сердце просто остановится. Судорог не будет. Рвоты не будет. Просто лёгкое недомогание, потом сон, потом апноэ. Но выглядит как инфаркт.       Крейн смотрел на неё так, будто впервые видел. Она говорила спокойно, даже буднично, и в этом спокойствии было что-то пугающее и восхитительное одновременно. Его Лив. Его безумная, гениальная, жестокая Лив. — Ты уже всё продумала. — Ждала, когда ты до этого додумаешься сам, — она чуть усмехнулась, но улыбка вышла грустной. — Но ты слишком любишь сложности, Джонатан. А иногда… иногда выход достаточно прост. Кармайн угрожает мне, тебе и моей семье. Ради них я готова пойти на многое.       В комнате повисла тишина. За окном завывал ветер. Крейн смотрел на Лив, на её влажные волосы, на бледное лицо, на руки, которые перестали дрожать и теперь лежали на коленях спокойно, уверенно. — Ты уверена, что справишься? — спросил он негромко. — А у тебя есть кто-то ещё, кому ты доверишь эту работу?       Крейн подумал секунду. Может, две. Потом медленно кивнул. — Я найду способ подменить лекарства. У меня есть контакты в аптечной сети, которую обслуживает его врач. Потребуется несколько дней. — У нас есть время, — ответила Лив. — Фальконе считает, что уже выиграл. Дай ему эту иллюзию. Единственное, что опаснее проигравшего старика — это старый мафиози, которому нечего терять.       Она произнесла это так, будто сама была знакома с этим чувством. Крейн протянул руку — ладонью вверх, как в том коридоре, когда она ухватила его за пальцы. Только теперь он сам сделал первый шаг. Лив посмотрела на его руку. На шрамы от химических ожогов. На след от её укуса уже начинающий синеть. На тонкие, сильные пальцы, которые могли и убить, и спасти. Она вложила свою ладонь в его. Пальцы сплелись. Холодные с тёплыми, дрожащие с неподвижными. — Попробуй довериться мне. — сказала она тихо. — И не закрывайся от меня. Обещаешь?       Крейн не умел обещать. Он умел только рассчитывать риски, взвешивать вероятности и подписывать приговоры. Но сейчас, глядя в её глаза, в которых отражался свет торшера и, наверное, его собственное, неожиданно человеческое лицо, он сказал: — Я постараюсь.       Джонатан понял, что это, возможно, самое честное, что он произнёс за последние годы. Они сидели на краю кровати, держась за руки, и за окном медленно занимался рассвет над проклятым городом. Готэм никогда не спал. Кармайн, наверняка, уже придумывал новый план убийства Крейна. Но в этой маленькой комнате, пропахшей дождём и чем-то сладким наступил тот редкий, хрупкий момент затишья перед бурей.