Мать чудовищ

Мелькорэ пребывала в том состоянии, что люди называли «на сносях», эльфы — «фэа растит», а орки — «забрюхатела». Проще говоря она была беременна, и состояние это выпивало из нее все силы. Когда она только зачинала, она не ожидала, что это так тяжко — в конце концов, выносить и родить может последняя орчиха, а уж она — первая среди Айнур — всяко сможет, и потомки ее будут самыми славными, самыми лучшими из тех, что являлись в Арду. И отца им подобрала одного из лучших — Готмог, предводитель балрогов, живое пламя, ныне облаченное в хроа из раскаленного камня. Но едва дошло до дела, в плане оказался первый изъян — сотворив себе тело, Готмог сделал его красивым, сильным и… бесполым. Он мог ходить по кипящей лаве, ему не страшны были мечи и стрелы, но мужской плоти у него не было. И изменять было поздно — да и поди объясни этому валуну, чего от него хочется! — Ничего, — сказала Мэлькорэ и села на каменной плите, служившей ей постелью, — ложись, мой генерал, на ложе. А дальше я сама обо всем позабочусь. И когда Готмог, настороженный, лег, Мэлькорэ прижалась к нему всем телом. Он был восхитительно горячий, как ядро мира, ее собственная кожа зашипела, превращаясь в уголь и тут же исцеляясь (ах, тогда она умела исцелять себя, кроме проклятых шрамов от Камней), и это было прекрасно и сладко. Она ощутила там, среди гранита и базальта, служивших Готмогу плотью, чужое фэа и соврала: — Это будет не больно. Она растерзала его хроа, упиваясь тем, как вопит и корчится разум Готмога (нет, они все— таки все здесь, в Ангбанде, оказались слишком привязаны к телам) и вырвала фэа из крошек камня, а потом слилась с ним, что и определить было нельзя, где чьи мысли, чьи желания, кто из них кричит от боли, а кто от удовольствия, чья это жажда, гнев и ненависть. И в момент, когда это больше невозможно было вынести — вырвала кусок души и отступила. — Уходи, — приказала она Готмогу, — ты больше не нужен. Внутри чужая фэа причудливо переплетаталась с ее собственной. Пришлось сотворить утробу, иначе заемная сила не росла бы, а попросту растворилась в самой Мэлькорэ. Теперь ниже груди, во чреве, она носила гнездо из плоти и силы, защищающее нерожденное отродье. А то хотело жить, росло и жадно пило ее силы. Мелькорэ и не думала, что существо может быть столь ненасытным — что там голод Унголиат, ему нужна была каждая крошка огня, каждый ее вздох, денно и нощно оно питалось. А после начало менять тело матери. Набухла и потяжелела грудь, хоть в ней не было и капли молока, кожа стала плотнее, а на животе так и вовсе теперь уподобилась камню — не пробьешь и клинком самого Ауле. И раздулось чрево, давая отродью место становиться все больше. Когда- то прекрасная, теперь Мелькорэ казалась себе уродливой и чуждой — разве это с ней? Разве это ее хроа, созданное, чтоб затмевать красотой Валиэ, теперь тяжелое, разве это она теперь одновременно иссохла и распухла? Но страннее всего — несмотря на то, что отродье ее уродовало, несмотря на то, что оно ворочалось внутри, раздирая ее чрево когтями, Мелькорэ все чаще испытывала восторг и странное чувство, мучительно подобное тому, что было давно, в песне Отца, от которого она отреклась. Она ждала рывков, вслушивалась в них с жадной радостью и ликовала. Ее дитя росло и становилось все сильнее, и сладко было представлять его. Она знала — ее сын будет подобен змее, так же коварен и страшен, но сильнее, как она сама сильнее человека. Он будет прекрасен и ужасающ, и слова его будут мукой для разума, а дыхание — смертоносной отравой. Он подарит своей матери тысячу славных побед, и враги будут скулить от ужаса, лишь услышав его имя. — Я знаю, ты прекрасен, — однажды сказала ему Мелькорэ, — и жду, когда увижу тебя наконец. Отродье изнутри впилось в нее когтями. Отродье родилось в холодный день, в первый год осады. Не было ли знамений, ни предчувствий — просто вдруг оно забилось в чреве, всадило в Мэлькорэ когти раз, другой, и она, сползая на пол перед троном, поняла — сын прорывается наружу, как подземный зверь из норы. Это было немыслимо больно, и даже боль в сожженных руках отступила, но к мукам снова примешалось ликование — да, сегодня. Наконец— то она увидит свое дитя, грядущий ужас и погибель Эндоэ, а после и Валинора. Но как же это было больно! Стража — какие-то умайар, чьего имени Мелькорэ и не знала — в ужасе прянули в стороны, глядя, как корчится их госпожа. Что ж, проку от них не было. Только и годны были, чтоб отобрать у одного из них клинок и распороть наконец себе живот. Хлынула кровь, но разрез был все так же мал — пусть сын и пытался вылезти, бился, просовывая когти, но не хватало сил раздвинуть плоть. Это может быть очень долго, поняла Мелькорэ. Сжала зубы, заперла собственный голос, чтоб не кричать, взялась руками за края раны и рванула в стороны. Боль обожгла снова, но плоть наконец-то разошлась, и новорожденный выскользнул вон, красный и скользкий от крови, пополз по плитам пола, извиваясь. Он и впрямь был прекрасен. Огромный — и как только поместился в ее теле? — золотокожий, длинный, как змея, и гибкий, но с четырьмя лапами и острыми когтями. Он поднял к матери лицо и заскулил, и Мелькорэ едва не задохнулась от того, как красиво и страшно оно было — одновременно подобное и лицам эльфов, и змеиной морде… и так похожее на нее саму. Мелькорэ взяла его на руки. Краем платья вытерла его, грязного и вздохнула довольно, когда сын принялся слизывать длинным раздвоенным языком кровь с раны на ее животе. — Ты прекрасен, сын мой, — сказала она, — я назову тебя Глаурунгом.