Мать чудовищ

Если бы Мелькорэ спросили, чем она гордится более всего, она сказала бы — Глаурунгом, сыном и лучшим своим творением. Вскормленный пленниками и собственной ее кровью, согретый подземным пламенем, он вырос еще прекраснее, чем могла и представить Мелькорэ. Он был больше любой осадной машины, ядовитый, полный злобы, с обликом, внушающим страх — змеиные черты, переплетенные с людскими, волчьими и ее собственными, с дыханием, убивающим все живое, жестокий, коварный и жадный до чужой муки… И только одно огорчало Мелькорэ — он оказался уязвим. Ни броня, ни заклятия матери не могли насовсем защитить от стрелы или ножа… А умирать ему было нельзя, совсем нельзя — кто будет живым ужасом и лучшим полководцем Ангбанда? Значит, нужны были новые драконы, а от кого их зачинать, если не от первого из них? И что, что он ее собственный сын — напротив, это хорошо, не растратится наследие, не растеряется огонь Айну… Она пришла к Глаурунгу ночью, когда суетливая жизнь крепости затихла. Тот спал в гнезде из костей, самоцветов и золота, но, услышав ее шаги, поднял голову и проговорил: — Здравствуй, мать и госпожа моя. Давно ты не приходила в мою нору. Что тебе нужно? — Что нужно? — Мелькорэ сбросила платье и осталась перед ним нагая. — Ты вырос, сын мой, и стал прекрасным оружием. Но одного тебя мало, чтоб повергнуть моих врагов в пыль, и ты слишком ценен. Мне нужны новые воины, и ты станешь их отцом, Глаурунг. Сегодня ты возляжешь со мной, как муж, и вместе мы породим новый народ, народ драконов! — Как пожелаешь, мать и госпожа моя, — отозвался Глаурунг, и Мелькорэ уловила в его голосе такое же жадное нетерпение и вожделение, какое владело ей самой. Она легла на кости и золото, и Глаурунг обвился вокруг нее, коснулся языком лица, зализывая шрамы, потом груди. Он был горячий, этот дракон, тяжелый и пах золотом, дымом и застарелой кровью — он пах войной, и это отзывалось в крови жаром. — Ты прекрасна, госпожа и мать моя, — проговорил Глаурунг и обвил языком ее руку, ожог на которой немедленно защипало от яда. Мелькорэ только улыбнулась довольно — да, она знала, что она по-прежнему прекрасна, пусть ныне на лице следы когтей. Она погладила Глаурунга по боку, запуская пальцы под чешую, дотянулась ниже там, где на брюхе, чуть выше задних лап в складке тела скрывалась мужская плоть. Глаурунг был почти смертным и слишком телесен — от того его фэа строило тело по образу творений Отца. И он способен был вожделеть… и совокупляться, но до того было не с кем. Плоть в ее руке была инструментом, который дарил бы не наслаждение, а муку осмелившейся лечь с ним. Слишком большая, усыпанная в беспорядке шипами и выступами, которые на ощупь походили на язвы, она была грубой, горячей и жесткой, и если б это был не Глаурунг, Мелькорэ не желала бы его коснуться. Но это был Глаурунг — обвивался вокруг нее, был везде и сразу, скользил языком по шрамам, упиваясь тенью чужой боли, впивался когтями в плечи, бил хвостом, хрипло рычал, и от этого по жилам проливалась раскаленная лава, и фэа горело само. Ей хотелось взять его в супруги, слиться с ним телом и душой, разделить этот ядовитый дурной огонь… Мелькорэ разжала ласкающие пальцы, уперлась ладонью в изгиб чужого тела, чтоб отодвинуть, и второй рукой коснулась живота. Старая рана — та, через которую родился Глаурунг — легко разошлась, открывая утробу. Алое, пульсирующее гнездо из плоти и сосудов — здесь будут расти их дети, пока не окрепнут. Под ее сердцем они будут пить кровь и силы, прячась в самом надежном убежище в Арде. — Давай, — велела Мелькорэ, и Глаурунг понял. Ее пронзило одновременно и болью, и блаженством — шипы и выступы цепляли слишком нежную плоть, и Глаурунг даже и не пытался быть осторожным. Но это было и не нужно — они совокуплялись, как дикие звери, катаясь в его логове, сплетаясь в один клубок, подобно змеям… И в какой-то момент Мелькорэ поняла, что чужое фэа раскрыто нараспашку. Она снова приникла — как тогда, когда зачинала сына — спутала два разума и готова была силой оторвать часть… Но не пришлось. В мучительном, обоих захлестнувшем экстазе фэа Глаурунга сама распалась на две части, и меньшая сама сплелась с ее собственной, зажглась пока почти бессильной искрой. Мелькорэ вздохнула, возвращая себе контроль над хроа, и поняла, что Глаурунг излился в нее и теперь лежит, устроив голову у нее на плече. — Ты прекрасна, мать и госпожа моя, — пророкотал он, — и дети наши будут прекрасны и ужасны. — Непременно, — пообещала ему Мелькорэ.