Медвежья невеста

Давным-давно, когда мир был молод, на месте нашего леса простиралась бесплодная пустошь. Не было ни деревьев, ни зверей, лишь ветер гулял по сухой земле. Но однажды раздался гром, от которого земля содрогнулась, и ударила молния. Там, где огненная стрела коснулась земли, показалась фигура огромного зверя. То был Медведь. Он коснулся земли своим огромным когтем, забил в том месте родник чистой, как слеза, воды. Непростая то была вода, живая. Дарила она жизнь всему, к чему прикасалась. Где падали её капли, вырастали деревья, расцветали цветы, появлялись звери и лесные духи. А Медведь стал хранителем этого родника и всего леса, что вырос вокруг него. Много времени всё шло своим чередом, но тут пришли на этой место первые люди, и были они беспечны и жадны. Стали они лес рубить, грибницы затаптывать, ягоды все подчистую собирать, не оставляя ничего лесному народу, да разорять пчелиные гнёзда. Разгневался тогда древний дух и наслал на них засуху. Поля стояли бесплодные, земля трескалась, а люди с голоду помирали семьями. А лес же стоял неприступной стеной, не подпуская к себе никого. Ежели кто пытался войти туда на поиски пропитания, так дикие звери растерзывали бедолагу, а птицы доклёвывали тела их. Поняли тогда люди, что вели себя худо и пошли они на поклон к Хозяину лесному. Принесли ему дары и стали клясться и просить: - Ах ты, Хозяин лесной, Медведушко, прости нас неразумных. Жадность обуяла дураков, но ведь и мы жить хотим. Обещаем тебе больше не брать сверх того, что нам нужно, только позволь нам в лес заходить да пропитание себе искать. А взамен мы тебе дары будем приносить каждый год. С тех пор и повелось, что каждый год жители деревни приносят в дар Медведю первые мешки урожая, да и по мелочи кто что может. Если надо в лес войти – так обязательно с Хозяином здороваются, а если нужно припасов каких набрать, так тоже дары несут, кто отрез ткани, кто рубаху уже сшитую, кто бусы на ярмарке купленные. Всяко спокойнее на душе. Да и если по нраву придётся Хозяину твой дар, так он может и пособит в чём – покажет место грибное или же из леса выведет, если заплутаешь.

***

Солнце клонилось к закату, осыпая землю последними бликами света и тепла. Вот-вот уже на покатый берег реки сойдут сумерки, и плохо протоптанная дорожка домой станет едва различимой, однако Се Лянь не спешил возвращаться. В крохотной хибаре на краю деревни его давно уже никто не ждал. С тех пор как умерли родители, его самого стали преследовать несчастья, а жители деревни стали его сторониться. - Никак, порча на его семействе. Где ж это видано, чтоб здоровые, нестарые ещё мужик да баба умерли в один день. Небось, дорогу хозяину лесному перешли, вот он им и отомстил. Неровен час, как и сынка их к себе приберёт. Такие пересуды за спиной Се Лянь слышал уже ни один раз. По началу он пытался ещё помощью односельчанам восстановить добрую память о своих родителях, однако вся его помощь, как назло, оборачивалась если уж не большой бедой, так маленькой досадой. Решит корову соседке подоить – молоко свернётся, решит рыбы наловить и угостить деревенского старосту, так тот костью подавится, да так, что едва богам душу не отдаст. А однажды у местного пьяницы случился пожар и, как назло, Се Лянь первым оказался рядом и стал тушить его, но к тому моменту молва о нём ходила недобрая. Его не обвинили в поджоге, но стали говорить, что это он беду навёл, потому что за день до этого достал этого пьяницу из лужи, в которой он едва не захлебнулся, и привёл домой. И Се Лянь бросил все попытки восстановить своё доброе имя, став общаться с односельчанами лишь по крайней надобности. Вместо этого он всё чаще стал ходить в лес – не только для того, чтобы набрать грибов да ягод, а просто так. Там в разношёрстом гуле лесных звуков он чувствовал успокоение. А вспоминая сказки, рассказанные когда-то матушкой об этом лесе и прогулки по лесным тропкам с отцом, проводившем таинственные обряды, он и вовсе чувствовал, будто вновь общается с родителями. Местные, кроме него, в этот лес ходили с опаской и только по необходимости, Се Лянь же нутром чувствовал, что ничего опасного здесь нет, ежели, конечно, не вредить лесу. Ведь он такое же живое существо, как и любой житель деревни – будешь относиться к нему по-доброму, так и худа в ответ ждать незачем. Осторожно перебирая в руках сплетённый венок, парень посмотрел на темнеющую гладь воды. С виду река была спокойной, однако местные знали, что вода тут была ледяной, а течение было способно унести даже крепкого и здорового мужика, поэтому старались всегда держаться поближе к берегу. Глядя на венок, Се Лянь подумывал уже оставить его на берегу и пойти, наконец, домой, пока не стемнело окончательно, но как-то внезапно парню вспомнился обычай: на праздник середины лета девицы пускали венки по воде, гадая на своего суженого. Он не девица, да и сейчас уже не середина, а самый конец лета, но всё же какая-то невидимая сила потянула его, заставив сделать два шага к кромке воды. Присев, Се Лянь усмехнулся собственной глупости и опустил венок на воду. Он несколько мгновений покачался на месте, а затем, будто та же невидимая сила потянула, поплыл – неспешно и ровно, словно зная, куда именно плывёт. Вернувшись домой, Се Лянь скинул отцовские сапоги и, не потрудившись раздеться, упал на постель, пахнущую соломой и разнотравьем. Сонная дрёма уже окутала его тело, когда вдруг перед его глазами вновь предстала недавняя картина и пришло пугающее осознание: венок плыл не по течению. Крупная дрожь пробежала по телу парня. Он резко сел на постели и охватил себя руками, прислушиваясь к окружающим звукам: ветер, покачивающий ставни, стрекотание сверчков и писк комаров, редкое кхвотанье куриц в сарае и скрип деревьев в лесу. Многоголосая тишина ночи была привычной и обыкновенной. Ставня в окне, выходящем на лес, скрипнула особенно громко, Се Лянь уставился в ту сторону, но разглядеть что-либо в темноте было невозможно. Где-то вдалеке послышался звериный рёв. Его домишко стоял на самом краю деревни и за этим окном начинался тот самый, густой и непроглядный лес, хозяином и стражем которого был Медведь. По местным поверьям ни зверь, ни человек – ничто не может войти и выйти из этого леса без его ведома, а потому, отправляясь на охоту или по грибы и ягоды, люди берут с собой дары и оставляют их на опушке, чтобы задобрить Хозяина и получить его разрешение, а иначе ни добычи, ни грибов и ягод не видать. Также раз в год, под конец жатвы, первые мешки с зерном по традиции также относили в дар Хозяину. А если уж разозлить Медведя, так живым из леса точно не возвратишься. Было ли это правдой или же только сказками, Се Лянь не знал, однако с самого детства он чувствовал силу леса. Иногда ему казалось, что деревья в нём перешёптываются как девицы на завалинке. Матушка говорила, что, если хорошо прислушаться, можно понять, о чём они говорят, однако если уж слишком любопытствовать, можно и не вернуться к людям. Где-то вдалеке залаяла собака и тут же смолкла, скрипнули давно покосившиеся деревянные ворота – наверняка ветер опять разгулялся. Се Лянь лёг обратно в постель. Может быть, он просто напутал и венок плыл, как ему и полагается, по течению, а всё остальное ему лишь почудилось от усталости, ведь весь день до этого он рубил дрова, вычищал хлев, кормил скотину, делал заготовки на зиму - всего и не перечесть. Закрыв глаза, Се Лянь снова вдохнул запахи дома – соломенный от постели, грибной от тут и там развешанных про запас связок, деревянный от самих стен. С улицы доносился запах влажной земли и навоза. Всё было как и всегда – испокон веков, как и будет через день, и через год, и всю последующую жизнь. И уже засыпая, Се Ляню почудилось, что где-то вблизи пронёсся и тут же исчез густой и тёплый аромат лесного мёда. Утро застало Се Ляня врасплох. Едва разлепив глаза, он тут же понял, что проспал сильно дольше обыкновенного, видно вчерашний морок дал о себе знать. Он рывком подскочил с постели и, обувшись, поспешил вон из дома скорее кормить козу – его единственную драгоценность, верой и правдой кормившую его вот уже четвёртый год. Но только выйдя на крыльцо, он едва не полетел с него кубарем, споткнувшись обо что-то небольшое, но увесистое. Под его ногами лежал бочонок, закрытый сверху плотным куском ткани и обвязанный верёвкой. Се Лянь поднял его – тяжёлый. Прощупав ткань, он убедился, что она щедро пропитана воском, значит внутри было что-то жидкое. Парень обернулся, в надежде понять, откуда этот бочонок тут взялся, однако его двор оставался пустым. Да и кто из местных жителей стал бы оставлять ему подарок? Странно. Вспомнив о том, куда бежал, Се Лянь поставил пока бочонок в сени и пошёл в хлев. Коза, обычно встречающая его истошным блеянием, лишь подняла на него глаза и продолжила жевать жвачку. Парень обернулся к кормушке – свежие следы корма и чистая вода в поилке ясно говорили о том, что за его животным уже кто-то поухаживал. Прислушавшись, он понял, что и привычного бурного гомона куриц не было слышно, лишь спокойное квохтание сытых животных. И точно, войдя к птицам, он увидел, как они, рассевшись по насестам, не обратили на него никакого внимания. Парень вышел во двор и стал осматривать землю. На ещё влажной почве были следы сапог, судя по размеру мужских. Он пошёл вдоль них, но за забором, там, где начиналась трава, следы обрывались. Ясно было одно, тот, кто пришёл к нему, ушёл потом в лес, иначе следы были бы хорошо различимы на вытоптанной десятками ног и колёсами повозок и покрытой пылью деревенской дороге. По-хорошему, Се Лянь должен был бы испугаться, ибо всё, что произошло с ним со вчерашнего вечера отдавало чем-то совсем нечеловеческим, однако парень не чувствовал ни страха, ни даже беспокойства. Кто-то или что-то помогло ему, а об остальном задумываться не хотелось. В конце концов, терять ему было нечего. - Спасибо тебе, кто бы ты ни был. – Се Лянь произнёс это по направлению к лесу, тихо, но чётко. А затем вернулся обратно, нужно было доить козу, уже начинающую беспокоиться. Выведя животное из хлева, он сел рядом с ней на низенькую скамеечку, подставил подойник и взялся за дело. Переполненное вымя легко отдавало молоко, тёплые белоснежные струйки стекали, наполняя ёмкость и разнося вокруг себя сладковатый запах, отдающий травами. Коза сегодня была на удивление спокойна. Обычно во время дойки она перебирала копытами на месте и так и норовила наступить в подойник, сегодня же, она стояла смирно, не пытаясь помешать своему хозяину. - Ты сегодня умница, красавица моя. – Се Лянь погладил белоснежный бок, покрытый жестковатой шерстью, и, забрав удой, вернулся в дом. Хотя все животные были накормлены, дел оставалось ещё много. Нужно было пустить часть молока на переработку, сделать творог, который потом можно высушить и сохранить про запас. А часть вместе с яйцами выменять у соседки на шерсть для новых штанов, его старые, доставшиеся от отца, уже протёрлись до такой степени, что ни одна починка не поможет. Кроме того, нужно было ещё начать собирать крапиву для вымачивания, рубаха ведь тоже уже никуда не годится, а выменять ткань уже не на что, на шерсть бы хватило. Задумавшись, Се Лянь вдруг вспомнил про таинственный бочонок, так и забытый в сенях. Взяв его, парень развязал бечёвку и снял ткань, щедро пропитанную воском. Густой и тяжёлый аромат мёда тут же заполнил его домишко. Янтарная жидкость переливалась всеми оттенками закатного солнца. Рот Се Ляня наполнился слюной. Мёд в их краях был настоящим богатством, мало кто мог позволить себе хотя бы и четверть такого бочонка. Жители его деревни мёд не добывали. Местные старожилы рассказывали, что всех, кто пытался это сделать в прошлом, преследовали всякие несчастья – то с дерева упадёт да так, что на всю жизнь лежачим останется, то на обратном пути хищник нападёт. Лесной Хозяин ясно давал понять, что в их лесу не стоит таким промышлять. А потому, если мёд и покупали, так это на ярмарках, да и то позволить его могли лишь в урожайный год самые зажиточные семьи. Бочонок, который Се Лянь сейчас держал в руках, можно было выменять на всё необходимое – не то дело шерсть, даже готовую одежду, сапоги и лошадь можно приобресть. Однако ж, если он сейчас пойдёт к соседям или даже поедет в соседнее село, у местных возникнут подозрения, откуда у него, едва-едва в одиночку тянущего хозяйство, такое богатство. В лучшем случае, обвинят в воровстве. А уж если с покупателем мёда что-то случится, пусть даже он просто споткнётся, выходя из сеней, Се Ляня просто поколотят местные, и так подозревающие в нём происки нечистой силы. Нет, продавать мёд было нельзя, оставалось лишь… Се Лянь взял глиняное блюдце и перелил туда немного тягучего лакомства. Раньше, когда отец был жив и их хозяйство ещё не пришло в такой упадок, раз в год на именины матери он покупал небольшой горшочек, из которого матушка напекала пряников. Остатки на глиняной посуде она разрешала доесть Се Ляню и тот помнил, как кропотливо соскребал деревянной ложкой сладкую вязкую массу и с упоением облизывал её. Поднеся блюдце к губам, Се Лянь сделал глоток мёда и содрогнулся от небывалой сладости и переполнивших его чувств. Ему показалось, что он снова слышит стук посуды и смех матушки, которым она заливалась на его рассказы об их с другими деревенскими мальчишками проказами, тяжёлые шаги отца в сенях и его подхрипловатый голос, зовущий Се Ляня помочь со скотом. На глаза навернулись слёзы. Он очень скучал: по родителям, по беззаботному детству, по смеху и веселью в дружной компании таких же мальчишек. Сейчас, стоило ему прийти на молодёжные гуляния, как всё сникало, девушки сторонились, а парни так и норовили поддеть язвительной шуткой, толкнуть или вовсе драку затеять. За этот год, кроме как по необходимости, он ни разу ни с кем не заговорил, не поучаствовал в празднованиях, да и просто добрым словом ни с кем не перекинулся. В его возрасте давно уже пора было жениться, да наплодить пару-тройку детишек, чтобы и глаз радовался, и помощь по хозяйству была. Но слухи о его порченности разнеслись уже по всем соседним деревням, так что желающих сосватать ему свою дочь не было. Да и он сам уже отчаялся и не пытался как-либо оправдаться. Вот бы нашлась хоть одна живая душа, с которой без упрёков и недоверия можно было бы разделить эту сладость… Дни пошли своим чередом, таинственный помощник Се Ляня каждое утро исправно помогал со скотом и иногда оставлял подарки на крыльце – то букет цветов, перевязанных яркой лентой положит, то ягод лесных лукошко, то пучок трав целебных. Парень радовался как дитё малое, и не только потому, что по нраву ему были подарки. Всё чаще стало казаться ему, что он не один. Где-то там, в лесу, есть существо, которое о нём заботится, а значит есть и семья. И, поразмышляв, стал Се Лянь сам оставлять гостю подарки в ответ. Сам он был беден и едва-едва справлялся с хозяйством, но хотелось ему побаловать гостя, поэтому старался парень, выдумывал – то морковку большую и сладкую оставит, то яблоко спелое и красивое найдёт, а как-то раз хлеб у него удался на славу, так он добрую половину отломил и оставил для своего помощника. Все его подарочки исправно исчезали под утро, а взамен гость оставлял свои. Деревенский люд оглянуться не успел, как пришла пора жатвы. Несмотря на нелюбовь и недоверие односельчан, Се Лянь, как и все жители, способные работать, выходил в поле. Целыми днями, согнувшись в три погибели срезали они колосья, вязали снопы, собирали их в копны, оставляя сушиться на солнце. Это была самая тяжёлая пора для всей деревни. Последнее в этом году солнце нещадно палило жаром спины работников, по которым пот тёк ручьями. Рубахи из грубого волокна намокали и липли к телу, натирая его во всевозможных местах. Руки, хоть и привыкшее к работе, покрывались новыми мозолями, а старые не успевали сойти. Се Лянь после дня в поле без сил приходил домой, но отдыхать ему было некогда: не за горами были холода, а у него и штанов тёплых не осталось. Соседка, обещавшая выменять ему шерсть, разразилась бранью, как только парень к ней пожаловал. Оказалось, что овцы её все накануне захворали, и никак из-за Се Ляня. Однако ж шерсть добыть ему всё-таки удалось – местный староста помог. То был недобрый мужик, однако ж деловитый. С отцом Се Ляня он когда-то в пух и прах разругался, потому как хотел начать лес валить и продавать его, а отец грудью встал: - Не пущу. - говорит. – Лес этот – дом для многих обитателей, не одни мы тут, люди, в домах нуждаемся. А зверью и лесным духам куда деваться, ежели мы сейчас деревья валить начнём? И что ж мы, плохо живём, умираем поди? Трудно бывает – это само собой, но жить-то можно. Сыты и одеты – и ладно. А лишка брать, отбирая у других, зачем? Староста тогда долго бранился, увещевал да сетовал. Несколько мужиков даже согласились с ним и пошли в лес. Отец Се Ляня тогда в тайне перед самым рассветом брал мальчугана и вместе с ним ходил по опушке, закапывая холщовые мешочки и приговаривая: - Убывает рука чужая, умирает слово злое; в реку пусть уйдут нити их, водой будут смыты, да навсегда забыты. – а после уходил, не оглядываясь сам и запрещая Се Ляню вертеть головой. Староста и мужики, пошедшие с ним лес валить, срубили всё ж-таки два дерева, а на третьем, как Се Лянь помнил, именно том, под которым один из мешочков закопан был, случилось несчастье. Дерево повалилось прямо на мужиков, да так, что ноги им передавило, один калекой навсегда остался, второй хромает по сей день, а староста – тот ничего, оклемался. Только пуще прежнего стал он зол на отца Се Ляня, будто знал что-то. Однако ж, как мальчишка сиротой остался, не бросил он мальца. Хотя и односельчане роптали, но по его велению помогали ему до тех пор, пока парень не окреп и не стал сам справляться. И вот теперь выменял он шерстяную нить парню, из которой тот теперь ткал полотно тёплое. Хорошей была эта нить, плотная, однако ж в ткацкий станок ложилась плохо, путалась всё время, будто не желая становится тканью. Медленно продвигалась работа, однако ж к первым холодам сшил-таки Се Лянь штаны тёплые. Вовремя как раз дело сладилось. Год неурожайный выдался, так деревенские вместе со старостой, всё больше толковать стали про вырубку леса: - Что ж мы впроголодь сидеть будем, когда как можем деревья продать, да сытно зиму провести? Разве ж плохо это, деревьев вон сколько, убудет от этого леса что ли? – говорили они. Се Ляню самому досталось всего три мешка зерна, зима обещала быть голодной. Однако очень уж не хотел он лес рубить, тот самый лес, который чувствовал он всей душой, слышал и любил всем сердцем. Жадность людей обуяла и досадовал он от этого с каждым днём всё сильнее, ведь не было никакой надобности вредить лесу, пропитания до следующего урожая кое-как хватило бы. И пока деревенские ещё сомневались, Се Лянь вспоминал отцовские научения: в холщовые мешочки нужно было положить нить льняную, спутывающие злые помыслы, да кору дерева, клонящегося к воде и камешек из той самой воды. Мешочки эти на рассвете нужно закапывать под самыми старыми деревьями, корнями уходящими далеко вглубь земли, до самых подземных течений, по которым и унесутся злые наветы в реку, где очистятся да рассеются, будто и не бывало их. Стал он собирать кору ивовую, да гальку речную, а на нити пустил последнюю матушкину рубаху. Идти в лес Се Лянь не боялся, с детства знал его и слышал, что говорят деревья, так что, проснувшись спозаранку и одевшись потеплее в новые штаны да отцовский армяк, отправился он в лес проводить обряд. Однако ж ещё на подходе к деревьям странным ему показалось, что сегодня лес молчал. Листва шелестела как обычно, стволы скрипели, ветер завывал, да птицы вдалеке покрикивали, однако молчал лес, не говорил с ним. Когда они с отцом ходили, так лес сам подсказывал, под какое дерево нужно мешочек закопать – то птица на нём прокричит, то ветка упадёт. Сейчас же Се Лянь двигался в многоголосой ночной тишине, но ни один звук, будь то скрип или шелест, не желали подсказать ему, где лучше закопать обережный мешочек. Пробираясь сквозь заросли и прикрывая рукой крохотную свечу в миске, парень выбрал дерево, поставил свечу на землю и стал руками раскапывать землю у корней. Как только закопал он первый мешочек, приговаривая отцовский заговор, зашумел лес, заволновался. Се Лянь не мог разобрать, что он говорит, однако ж понадеялся на его защиту, всё ж не чужие они были друг другу. Дерево для второго мешочка нашлось труднее, а лес всё волновался. Как только закончил парень заговор, взметнулась с этого дерева птица, да закричала злобным, будто человеческим голосом. Страшно стало Се Ляню, вмиг родной и любимый лес показался полным опасностей и страсть как домой захотелось, однако ж чувствовал он, что лес ему не навредит, не от него опасность исходит, чужая злая воля угрожает и ему, и лесу. А значит, дело нужно было закончить и закопать третий мешочек. Стал парень снова пробираться через кусты да поваленные деревья. Руки его уже совсем замёрзли, а от свечи остался огарок, но Се Лянь упрямо двигался сквозь густые заросли. Когда он смог почти наощупь найти огромную сосну, чьи корни подходили для третьего мешочка, налетел откуда ни возьмись порыв ветра. Ночь была морозной, но спокойной, и тут ледяной вихрь хлестанул парня по лицу и вмиг затушил свечу, как он её ни прикрывал ладонями. Плотная, непроглядная темень обступила Се Ляня со всех сторон, страшно ему стало пуще прежнего. Однако ж делать нечего, выставив руки вперёд, добрался парень до сосны, присел и стал закапывать последний оберег, дрожащими губами едва-едва произнося заговор. А ветер всё усиливался, завывал громче, заглушая слова и слепя и без того не видящие в темноте глаза. И в этом гуле снова послышался крик неведомой птицы. Ярость слышалась в её голосе - не раненого зверя и не хищника на охоте – а человеческая, жадная злость. Вздрогнул парень, хотел обернуться и посмотреть, откуда слышится крик и что за зверь его издаёт, однако ж нельзя было это делать, обереги силу потеряют. Встал тогда Се Лянь с земли, и вытянув вперёд дрожащие руки стал медленно двигаться к выходу на опушку, мысленно прося лес помочь ему. И вот, когда уже показалось парню, что темнота перед ним рассеивается, а деревья становятся реже, вновь услышал он птичий крик, на этот раз тот раздался совсем близко, а затем что-то небольшое, но твёрдое словно камень ударило его в спину, сбив с ног, и придавило к земле. Дышать было трудно, существо, сидящее на нём, не давало ни подняться, ни вздохнуть. Се Лянь попробовал пошевелиться и сбросить с себя неведомое существо, однако оно казалось невероятно тяжёлым, будто огромный валун на спину положили. Дышать становилось всё труднее. Существо вдруг закричало и понял Се Лянь, что это та неведомая птица сбила его с ног. И что ужаснее всего, стал по его спине расползаться холод – не тот, которым долго уже морозила его осенняя ночь, а другой, пробирающий до костей, вызывающий дрожь и ужас, могильный холод. Понял парень, что птица высасывает из него тепло, а вместе с ним и жизнь. Попробовал он снова пошевелиться, но тело его уже не слушалось – ни рук, ни ног он уже не чувствовал, звуки и запахи леса стали постепенно исчезать, будто отдаляясь. Явственно осознал тут Се Лянь, что умирает. Из невидящих в темноте глаз готовы были покатиться слёзы, но они, накатив, так и остались невыплаканными, потому что где-то вдалеке – а может и близко совсем – послышался медвежий рёв. Яростный, хищный, но всё ж-таки живого и рассерженного зверя. Рёв этот, хоть и тоже таил опасность, однако Се Ляня он скорее успокоил, ведь медведь, хоть и лютый зверь, однако настоящий, не потусторонний. Снова раздался крик птицы, на этот раз испуганный, но всё ещё озлобленный. Что было дальше парень не помнил точно, лишь помнил, как слышал тяжёлое дыхание зверя рядом чувствовал горячее тепло и мягкость шерсти, а затем как его по-человечески поднимают на руки и несут, но сил осознать что-либо у него не было.