Лисья луна в объятиях волчьего солнца

Просыпаться в третий раз, на удивление, легче. Тело по-прежнему ломит, плечо отдает тупой болью, царапины щиплет при каждом движении, разрывая засохшую корочку крови, но чувствует себя Джисон намного лучше, чем раньше. За окном вовсю беснуется рассвет, щекоча своими лучами комнату, и расцветает жизнь: слышатся глухие переговоры, смех маленьких щенков, рокот топора, разрубающего дерево. Омега не сдерживает любопытства, поднимается на лапы, тут же охая от боли, прикусывает язык, чтобы его, не дай бог, никто не услышал, и высовывает мордочку в окно, буквально стоя на носочках задних лап. Как он и думал, он находился в большом поселении, которое если и не превышало лисье, то точно не уступало. По всей деревне слонялись взрослые, играли маленькие щенки в своих волчьих обличиях, кто-то занимался физической работой; старшие омеги и беты руководили молодыми, которые тащили на санях белье – видимо, для стирки. Все это отдает такой привычной и одновременно чужой тоской, что Джисон невольно проскуливает, пока взгляд его не падает на мужчину, который не спускал с него глаз все это время. Его волосы цвета воронова крыла были грубо обрезаны, лишь слегка касаясь бровей. Плечи, широкие и крепкие, говорили о силе, закаленной тяжелым трудом и, несомненно, битвами. Рубаха из толстой неокрашенной ткани плотно облегала его широкую грудь, поднимающуюся и опускающуюся в размеренном ритме. Можно было заметить, как под этой простой одеждой перекатываются крепкие мышцы. Ниже жесткая темная ткань штанов обрисовывала сильные упругие бедра. На ногах виднелись простые кожаные сапоги, видавшие виды. Но больше всего внимания привлекало лицо мужчины: волевой подбородок, прямой нос и плотно сжатые губы. Прямо над линией скулы, возле внимательно прищуренных глаз, темнел небольшой шрам – безмолвный свидетель пережитых схваток. Взгляд его глаз, темных и проницательных, словно прожигал Джисона насквозь. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал исходящую от волка силу, доминирование и хищную сосредоточенность. Альфа. Стопроцентный альфа. Хан, словно застуканный за непотребством, падает на пол, прижимая хвост ближе, и тяжело дышит. Он смотрел прямо на меня! Страшно. В коридоре слышится шум и тяжелые шаги, после чего дверь с тихим скрипом приоткрывается, и на пороге появляется блондин, ласково и как-то виновато улыбавшийся. Омега, застигнутый врасплох, успевает только прижать уши к макушке, как за спиной юноши появляются трое. Судя по запаху — двое альф и один омега. — Только не пугайте его, — предостерегает блондин, ловя строгий взгляд широкоплечего кучерявого мужчины, сразу же замолкает, поджав губы, склоняет голову и пропускает его вперед. — Привет, малыш, — воркует альфа слишком мягко, вызывая диссонанс восприятия, ведь выглядел он далеко не дружелюбно: мощная челюсть, шрамы, рассыпанные на руках, и жесткие черные глаза, в которых не было ничего, кроме осторожности и холода. Вожак? — Я один из вожаков волчьей стаи, — подтверждает незнакомец. — Меня зовут Чан. Такой молодой! Ему от силы лет двадцать пять, не больше. А уже вожак? Значит, отличился заслугами. Сильный. В деревне Джисона вожак был уже с проседью на висках, значился лучшим охотником, но уже отошедшим от дел. Обычно он занимался благоустройством стаи. Здесь же главный волк пылал энергией, молодостью и силой. И, омега уверен, участвовал во множестве боев. — Как мне к тебе обращаться? — спрашивает волк, подходя ближе, но видя, как Хан вздрагивает и забивается в дальний угол, косит вопросительный взгляд на блондина, который лишь пожимает плечами. — Я тебя не трону. Но мне нужно с тобой поговорить. Обратись, — приказным тоном глухо рычит, выпуская феромоны. — Зачем же сразу феромоны?! — восклицает вошедший вместе с ними омега, который по внешности казался ровесником Джисона: худенький, светлые волосы, вздернутый нос и глаза, больше похожие на лисьи. Блондин шикает на него, прося успокоиться, и воркует что-то ласковое на ухо. — Выйдите все. Останься, Хенджин, и позови Минхо. Нам нужно решать, что делать… с этим, — кивает на Джисона, который под внимательными взглядами чувствует себя как зверек, загнанный в клетку. Хотелось сбежать, спрятаться и никогда больше не ощущать на себе волчьи феромоны, но он понимает, что он здесь чужак и другого отношения можно не ждать. Проходит ровно минута, прежде чем в комнату заходит вышеупомянутый Хенджин: коротко стриженый высокий альфа, и мужчина, с которым омега пересекся взглядом ранее. Тот смотрит исподлобья, хмурит густые брови, а Джисон задыхается, ощущая на себе сильный аромат еловых шишек – так пахнет альфа. Слишком ярко и терпко. Омега никогда еще не чувствовал настолько приятный запах. — Феликс сказал, что ты омега, но с виду как бета, и пахнешь ничем, — скорее как факт констатирует вожак, не замечая отголоска боли, который прошелся в глазах омеги. Слишком больная тема. — Долго мне ждать, когда ты обратишься? К сожалению, я не могу установить с тобой связь, ты не из моей стаи. — Может, он глухой? — с сомнением тянет Минхо, водя носом в сторону, принюхиваясь. — Все он прекрасно слышит, — ухмыляется Хенджин, и Джисон, словно в подтверждение, поворачивает уши в его сторону. — Если не хочешь говорить, мы можем позвать Чанбина. Он выбьет из тебя всю дурь, и как миленький заверещишь, если сможешь, конечно, — ядовито бросает, явно наслаждаясь тем, как омега жмет хвост ближе к себе. — Прекратите, — устало выдыхает Чан, разминая пальцами виски. — Не хватало нам еще больше его запугать. Он и так почти плачет уже. Обратись. Пожалуйста. Джисон понимает, что обратиться при альфах нагим он попросту не может, и он скулит, закрывая глаза лапами. — Кажется, он хочет, чтобы мы отвернулись, — отзывается Минхо, и Хан благодарит богов, что его намек был понят. — Стесняшка, — мягко улыбается, заставляя сердце омеги скакать галопом. Да что со мной такое?! Мужчины переглядываются, решая пойти на уступки запуганному лису, и послушно отворачиваются, нетерпеливо топая ногами об пол. Джисон принимает человечью форму и тихо стонет: тело ломило с новой силой, а одна из рук безвольно волочится по полу. Он находит простынь и окутывается в нее с головой, оставляя открытым только лицо. — Я… готов, — хрипит омега от долгого нахождения в лисе, и зарывается еще глубже в ткань, когда любопытные взгляды очерчивают, казалось, все его тело. — А ты миленький, — выдыхает Минхо, с интересом разглядывая напуганные большие глаза. — Нашел время, — закатывает глаза Хенджин, шуточно пиная того под колено. — Как тебя зовут? — прерывает начавшуюся разборку позади вожак, сканируя каждый сантиметр оголенной кожи лица. — Джисон… Хан Джисон. — Хорошо, Джисон. Ты же в курсе, что забрел на чужие земли? — омега кивает, все прекрасно понимая. — Тогда ты знаешь, что нельзя просто так зайти на чужую территорию и уйти, как ни в чем не бывало? — еще кивок. — Тебя кто-то подослал? — Кто же так спрашивает прямо в лоб? — возмущенно восклицает Хенджин, слишком неприкрыто выражая сарказм. Разве другим волкам можно так обращаться с вожаком? У нас бы за такое выпороли. — Чем быстрее закончим, тем лучше, — хмурится Чан, продолжая выискивать в чужом лице намек на враждебность. — Ну? — Нет, — слабо отрицает Джисон, покрываясь мурашками от сурового взгляда. — Я направлялся на запад и случайно забрел к вам, — почти не врет. Просто не договаривает. — А что на западе? — вопросительно выгибает бровь вожак. — И как кто-то отпустил омегу одного куда-то? — Я… сбежал, — признается Хан, плотнее укутываясь в простынь на удивленные выдохи. — И я слышал, что на западе есть поселение, которое принимает любого. Атмосфера становится мрачнее, но омега не может понять почему. — С таким слабым телом ты сбежал из стаи? — шепотом спрашивает Минхо, продолжая вылавливать каждый омежий взгляд. — Мне пришлось. — Почему? — резонно задает вопрос вожак. Но что Джисону ответить? Что он бракованный, не имеющий запаха и возможности завести потомство? Что собственная стая измывалась над ним, нагружая непосильной работой, а молодые лисы периодически избивали его? Что он должен сказать, чтобы его и тут не посчитали мусором? Иногда слова не нужны, и омега не находит ничего лучше, чем стянуть с себя ткань до пупка, обнажая все увечья, которые у него сохранились от побоев. — Блядь, — ругается Минхо, и вся комната погружается в молчаливую удушающую лавину непонимания и едкого запаха феромонов с примесью злости и гнева. — Издевались? Над омегой? — сжимает кулаки и скрипит зубами, из-за чего пульсирующая венка появляется на виске. — Это… твоя стая с тобой сделала? — спрашивает Чан, и в голосе его уже нет той настороженности, лишь глубокая печаль и нескрываемый гнев. Джисон кивает, стараясь не заплакать. — Я заслужил. — Что? — неверующе шипит Чан, не понимая, послышалось ли ему, или омега серьезно. — У меня нет запаха, — про деторождение Джисон умалчивает, ведь это знать им необязательно, он все равно не планирует здесь задерживаться. — Еще у меня слабое тело. И я… страшненький. Шерсть моя не благородного рыжего оттенка, а грязно-коричневая. В общем, я ущербный, — болезненно хихикает, выражаясь чужими словами, и замирает, когда встречается с огромным непониманием в глазах альф. — Скажи, что ты шутишь, — в голосе Минхо слышатся нотки мольбы, но омега вовсе не шутит, лишь тоскливо поджимает губы. — Скажи, блядь, что ты шутишь! — Минхо. Выйди, — кричит на него Чан, замечая, как от гневных феромонов омега начинает трястись от страха. — Да, Чан, это же ни в какие ворота! Они совсем поехавшие, что ли… — Минхо! Хенджин, уведи его. Высокий альфа послушно выводит другого за дверь, где до сих пор слышатся гневные ругательства и звук ломающейся… мебели? Из-за чего он так разозлился? Неужели из-за того, что Джисон выглядит ужасно и посмел своим присутствием осквернить их стаю? Омега жалобно скулит и болезненно жмурится, когда пытается одной рукой спрятать себя под простыней от чужих глаз. — Прости, — виновато хрипит волк, присаживаясь на колени рядом с омегой. — У него есть свои причины так себя вести, но мне очень жаль. — Жаль? — переспрашивает Джисон, глупо хлопая глазами, чувствуя, как наливаются слезы. — Жаль, что с тобой так обращались. В нашей стае такое карается законом и неприемлемо вообще. Ну-ну, не плачь, — воркует волк, выпуская успокаивающие феромоны, которые использовал только со своими омегами. Обычно. — Я вижу, что ты ранен. Я позову Феликса, он тебя подлатает. И пока ты не выздоровеешь, ты можешь остаться здесь, хорошо? Его вот так просто оставят? Не погонят дальше? И еще вылечат? Джисон не верит. Он рыдает навзрыд, обремененный чужой заботой. Вся боль и унижения, которые копились годами, казалось, готовы были вытечь рекой, заполняя все пространство громкими всхлипами. Пелена перед глазами не дает ему осознать, что в комнате их становится больше. Чьи-то теплые руки беспрекословно ловят его в свои объятия, воркуя трепетные слова, а на фоне слышны поучительные омежьи речи и «я не тронул его и пальцем, Чонин! Он сам…». Джисон успокаивается не сразу. Его поят горячим отваром, укутывают в овечью шерсть и помогают лечь на кровать, продолжая поглаживать по спине. — Вот так вот, мой хороший, — воркует блондин, убирая взмокшие прядки со лба. — Ты такой молодец. Такой сладкий. Такой красивый. Как ты себя чувствуешь? — Голова болит, — жалуется Джисон впервые, хотя на самом деле у него болело все, и это не укрылось от дотошного взгляда омеги. — Знаю, милый, знаю. У тебя также вывихнуто плечо, позволишь нам с Чонином тебе помочь? Рядом сидит не менее взволнованный омега с оттенком восходящего солнца на волосах и ободряюще улыбается, нервно постукивая по стеклянным склянкам в руках. — Хорошо, — шепчет Джисон, краснея от стыда, когда плед и простынь летят вниз, обнажая все его изувеченное тело. — Какой ужас! — с нескрываемым испугом шепчет Чонин, моментально получив злой взгляд блондина. — Ой, прости! Я не в этом смысле! — Он иногда не думает, когда говорит, — поддевает его второй омега, во взгляде которого вместо отвращения плескалась печаль. "Почему ты печалишься?" – хочется спросить Джисону. Обычно его тело вызывало тихий ужас и неприязнь. Тогда почему этот невероятно красивый юноша готов заплакать вместе с измученной душой омеги? — Вот, выпей. Это лекарство притупит боль, и мы приступим к твоему лечению. Рука вливает лекарство одним профессиональным и набитым за годы движением, Джисон успевает только пискнуть, ошарашенно впиваясь взглядом в потолок. Блондин, представившийся Феликсом, хлопочет возле него еще полчаса, обрабатывая каждую царапину, порез и синяк. Заматывает потуже руку хлопковой тканью и мягко целует в макушку, когда заканчивает. — А теперь отдыхай, малыш. И ни о чем не волнуйся. Здесь ты в безопасности.