Лисья луна в объятиях волчьего солнца

Прошло две недели с того разговора, от которого становилось трудно дышать, а Минхо больше к нему не приходил. Кидал на него взгляды, провожал тихо на прогулках, следуя в тени, иногда появлялся на общем ужине, но сразу исчезал, когда Джисон выходил на кухню. Феликс непонимающе провожал его взглядом, но вопросов не задавал. Блондин в целом не любил вмешиваться в чужие дела, хоть это и касалось его родной любимой стаи. Раны практически все зажили, оставляя лишь на нежной коже белесые шрамы. Рука больше не болела, и Хан знал, что в ближайшее время его попросят уйти, ведь вожаки ясно дали понять, что уступки делать не планируют. Только перед тем, как покинуть волчью стаю, Джисону безумно хотелось поговорить с альфой, который за столь короткое время смог стать ему чем-то большим, чем просто волком. Он пытался выловить его на совместных прогулках с Феликсом, но альфа ловко менял направление, воротя морду в другую сторону, лишь бы не столкнуться с омегой. Хан даже однажды предпринял попытку позвать его, но Минхо даже ухом не повел, делая вид, что его не существует. Джисон после этого проплакал не один час, искренне не понимая поведение мужчины. Все потому, что он сказал, что не хочет быть частью стаи? Но разве не такой ответ должен был устроить альфу? Он же все-таки лис. Разные вкусные сладости продолжали появляться на его подоконнике вместе с нежными пурпурными цветами, но Хан теперь знал, от кого они, поэтому обида в душе расцветала все сильнее. Сам чураешься, а потом ночью подарки подкидываешь? Джисона это не устраивало, поэтому он скидывал все сладости вниз, к утру обнаруживая новую порцию на деревянных досках и чистую, убранную землю под окном. А может, это вовсе и не от него? Может, за ним ухаживает совсем другой волк? И он решил полностью сосредоточиться на выздоровлении, чтобы никогда больше не видеть столь желанного, но поистине глупого альфу. Чонин, как самый младший в стае, часто крутился вокруг Джисона, задавая бесчисленные вопросы о его мире и лисьих повадках. Он был искренне восхищен омегой, а тому нравилось проводить время с этим наивным и любознательным волчонком. Они вместе исследовали лес, искали редкие травы и камни, а вечерами Чонин читал Джисону вслух старые легенды о лисах-оборотнях, надеясь хоть немного понять его сущность. Лис терпеливо отвечал на все его вопросы, стараясь не вдаваться в подробности своего сложного прошлого. Ему было комфортно в компании Чонина, он чувствовал себя нужным и принятым, что было так важно в этот непростой период. Феликс проявлял свою заботу по-другому. Он, как целитель стаи, внимательно следил за состоянием Джисона, проверяя его раны и предлагая различные целебные отвары. Он не задавал лишних вопросов, но всегда был рядом, готовый прийти на помощь. Однажды блондин застал Джисона за медитацией, когда тот пытался восстановить связь со своим лисом, которая за последнее время слишком истощилась, ведь внутренняя омега просила общества альфы. Одного конкретного. Феликс молча сел рядом и начал напевать тихую мелодию, которая, как потом выяснилось, помогала очистить разум и усилить концентрацию. Хан был благодарен ему за его поддержку, он чувствовал, что тот понимает его без слов. Сынмин, хоть и казался немного отстраненным, тоже не оставил Джисона без внимания. Он часто приходил к нему во время обеда и рассказывал о новостях в стае, стараясь развлечь и отвлечь от грустных мыслей. Он замечал, как омега страдает не только из-за внутренних душевных ран, но и из-за черного большого волка, однако не вмешивался, уважая его личное пространство. Однажды он предложил Джисону пойти вместе на рыбалку, чтобы развеяться. Они провели весь день на берегу реки, болтая обо всем на свете и смеясь над неуклюжими попытками лиса поймать рыбу. В тот день Хан почувствовал себя немного лучше, словно груз на сердце стал легче. Несмотря на поддержку друзей, Джисон не мог забыть о Минхо. Каждую ночь, глядя на новые сладости на подоконнике, он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, его сердце таяло от внимания, с другой – горечь обиды разъедала душу. Он понимал, что мужчина пытается, но его поведение казалось таким нелогичным и противоречивым. Иногда в доме слышались возгласы и ругань: Чанбин с Феликсом о чем-то бурно спорили, и Джисон мог уловить отрывки. «Мы не можем его вот так просто отпустить! Он же погибнет!» «Феликс, душа моя, это решение вожаков. Мы не можем спорить.» «Значит, они – дураки! Джисон – самый прекрасный омега с кучей душевных ран! Он нежный, милый, обожает книги и гулять на свежем воздухе. Да он же весь соткан из недоверия, но тянется к нам, как цветок к солнцу! Мы не можем подорвать его стремление жить!» «Но он лис. А лисам здесь не место. Ты же знаешь, что мы с ними враждуем, хоть и не открыто. Тем более, они прислали гонца. Они знают, что он у нас.» «И мы его просто так отдадим им?! Он погибнет, Со Чанбин!» «Прелесть моя, прости, но я ничего не могу сделать.» «Убирайся! Сейчас же! Видеть тебя не хочу!» Входная дверь хлопает, и со стороны кухни слышатся глухие рыдания. Джисон прижимается к стенке, падая на колени. Его тошнит. В голове лишь обрывок фразы: «Они знают, что он у нас». Он замирает, словно его поразила молния. Они знают, что он здесь. Его сердце бешено колотится в груди, а в висках пульсирует безумный страх. Его нашли. Его хотят вернуть. Нужно бежать. Но куда бежать? В западные земли, как он и планировал до этого? Только вот ему так и не сказали, почему это поселение так не нравится волкам. Деваться все равно некуда. Он должен бежать. Джисон лихорадочно находит холщовую сумку, которую ему подарил Чонин, когда они вместе ходили за травами, скидывает туда свои немногочисленные пожитки, включая томик стихов, подаренный в один из вечеров Сынмином, и сушеные овощи. Поспешно проходится по одежде, решая, что до леса доберется в человечьем обличии, а когда земля под ногами станет влажной – превратится в лиса. Днем ему точно не дадут сбежать, поэтому остается только дождаться ночи. Перед глазами вдруг всплывает силуэт Минхо: его смелая походка, строгий вид и безумно нежный взгляд, которым он одаривал омегу в ту злополучную ночь. Может, Джисон не должен был так резко отвечать? Нет, он был вынужден так ответить, ведь по итогу альфа не стал убеждать его в обратном, а просто принял судьбу, видимо, полностью забыв о том, как ухаживал за раненным, слабым лисом. Слезы наворачиваются очередным потоком, и Хан позволяет себе разреветься, мысленно прощаясь с каждым, кто успел стать ему роднее, чем собственная стая. До самого позднего вечера Джисон не выходит из комнаты, отмахиваясь от предложений Феликса покушать, заверяя, что просто плохо себя чувствует. Обманывать не хотелось, но и по-другому он не мог. Омега смотрит тоскливо и недоверчиво, словно понимал, что Хан планирует делать, и лишь заботливо ворошит макушку, оставляя поднос с трапезой на столе. Джисон заталкивает сахарные пышные булочки в сумку, навскидку подсчитывая количество и сколько их хватит на побег. В последнее время охраны возле его дома больше не было, что облегчало в разы его намерение. Хочется попрощаться и крепко обнять солнечного Чонина, строгого Сынмина и безмерно великодушного Феликса, но времени на это нет. За окном полночь, и Джисон распахивает створки, на миг утопая в воспоминаниях о нежных крепких руках и черных, как бездонная яма, глазах. Омега не сдерживает скулеж, обводя грустным взглядом комнату, ставшую ему убежищем, и ныряет в открытое окно, ловко приземляясь на ноги. В этот раз его физическое состояние было намного лучше, раны больше не болели. А если и болели, то только душевные. Джисон поднимает взгляд в небо, где ярко светятся созвездия, одно из которых выделяется больше всех – созвездие разбитой Лиры. По легенде, эта лира принадлежала великому музыканту, чьи песни исцеляли сердца. Но он потерял свою возлюбленную и, безутешный в своей печали, разбил свой инструмент в отчаянии. Боги, тронутые его горем, поместили осколки лиры на небо, чтобы напоминать о силе любви и разрушительности утраты. Как бы Джисон хотел оказаться созвездием на небе, а не обычным беспомощным лисом. Хватит себя жалеть! Омега слабо бьет себя по щекам, чтобы привести свое внутреннее состояние в чувство, и крадется сквозь гущу домов, шарахаясь от каждого звука, разносящегося в волчьих владениях. Листья под ногами характерно хрустят, но ветер завывает симфонию леса слишком громко, позволяя Джисону промелькнуть незамеченным до самого начала леса. Он быстрым движением снимает с себя одежду, беспорядочно заталкивая ее в сумку, и обращается в лиса, мордочкой цепляя холщовую ручку. В этот раз объем вещей больше, чем при первом его побеге, и он мысленно благодарит Феликса, который без труда одалживал ему все, что он считал нужным: начиная от осенней обуви, заканчивая мелочами вроде миниатюрного зеркальца и вырезанного из сосны красивого гребешка. Навострив лисьи уши, Джисон прислушивается к жизни, что таилась в лесной чаще: отчетливо слышались передвижения мелких грызунов, жужжание насекомых и совиное уханье. Судя по запаху, рядом с ним не было волков, что в разы облегчало его побег. Он уверен, что даже ночью альфы патрулируют лес, но нюх лисы достаточно острый, чтобы почувствовать запахи в десяти метрах от него. А уж притаиться в густых кустарниках – плевое дело для его маленького тела. И как только Хан решает пуститься в бег, прямо за спиной слышится хруст веток, а аромат еловых шишек грозит выбить из него дурь: настолько он был насыщенный и терпкий. Но как? Почему я не почувствовал его раньше? Черный мохнатый волк тихой поступью выходит из-за деревьев, прижимая уши и утробно рыча, предупреждая омегу, чтобы тот не двигался с места. Джисон замирает, каждая клеточка его тела кричит об опасности. Он медленно поворачивается, встречаясь с пронзительным взглядом угольно-черных глаз, в которых нет былой нежности – лишь злость, смешанная с легким удивлением. Добрый ласковый альфа превратился в охранника, каким и должен был быть изначально. Волк скалится, обнажая острые клыки. Нет, нет, нет! Я не могу так просто сдаться! Джисон отчаянно визжит, угрожающе показав зубы. Грязно-коричневая шерсть стоит дыбом, а хвост взъерошился, как одуванчик. Альфа продолжает рычать, выпуская в воздух густые феромоны в попытках осадить непослушного лиса, но тот лишь сильнее скалится, в один момент неистово разворачивается и пускается в бега с максимальной скоростью, на которую только был способен. Минхо несется галопом за ним. Волчий вой эхом отдавался в ночной тишине, заставляя кровь стынуть в жилах. Джисон чувствовал, как альфа неумолимо приближается, его тяжелое дыхание слышалось прямо за спиной. Он петлял между деревьями, прыгал через поваленные бревна, стараясь запутать следы, но волк следовал за ним, как тень. «Да что тебе надо?!» – мысленно взвыл омега, цепляясь лапой за отросший корень и падая кубарем вперед, царапая до крови морду. Минхо, воспользовавшись моментом, одним прыжком сократил расстояние, прыгая на лиса сверху, давя лапами на шею. Омега отмахивался, как мог, рыча, скуля: он вгрызался зубами в мощные мышцы, но альфа был слишком силен, и все его укусы были для него словно щекоткой. Однако у волка терпение кончалось, и он угрожающе прикусил открытый беззащитный загривок, заставляя Джисона замереть на месте. Слезы из глаз сами собой полились по морде, и омега завыл, вспоминая всю брань, которую он слышал в своей стае у подростков. «Как ты надоел мне, глупый волк! Почему ты просто не можешь меня отпустить?! Я разве много прошу?! Почему ты такой злой?!» «Джисон». Что? Хан на миг перестает дергаться, неверующе поднимая взгляд на альфу, в темноте глаз которых не было прежнего гнева, лишь отчаяние и сокрушение. Почему я слышу его в своей голове? И почему она так раскалывается? «Джисон, перестань дергаться, щенок». «Сам ты щенок! Мне уже восемнадцать! Я взрослый!» «Взрослые не сбегают под покровом ночи непонятно куда и зачем». Джисон косит на него взгляд, улавливая насмешку в голосе. «А альфы не несутся за маленьким слабым омегой, накидываясь всем своим весом сверху. Ты вообще-то тяжелый!» «Ну, точно с зубками. Мне нравится». Волк довольно урчит, ослабевая хватку на шее и слизывает дорожку крови на лисьей морде. Джисон зависает, понимая, что это его шанс выбраться из-под альфы, но тот, казалось, знает наперед все его движения, предупреждающе рычит, прикусывая загривок. «Что ж ты такой непослушный? Правда думаешь, что можешь от меня сбежать?» «А вот и смогу! Зачем я тебе нужен? Ты не можешь закрыть глаза и отпустить меня?!» Минхо глубоко вздыхает, понуро вильнув хвостом. «Не могу. Ты мой омега. И твое место рядом со мной». Джисон не верит своим лисьим ушам. «Твой омега? Хах, поэтому ты игнорировал меня две недели и воротил нос при каждой нашей встрече?! Поэтому собираешься отдать меня лисам обратно?! Поэтому сначала заставил меня влюбиться в тебя, а затем так хладнокровно бросил? Отпусти меня!» Каждое слово попадает точно в цель, и волк виновато прижимает уши. «Ты сказал, что не хочешь оставаться в стае. Я подумал, что ты еще не готов. Я хотел, чтобы ты сначала освоился, не хотел давить на тебя. И откуда ты узнал насчет лисов?» "Откуда узнал? Пусть твой Чанбин меньше с Феликсом ругается!" Альфа раздраженно морщит морду. "Со Чанбин и его длинный язык." "Да и какая разница, он все равно сказал, что не может ничего сделать, как бы Феликс его ни умолял." "Он не может, зато я могу." "Что…?" Джисон ничего не понимает. Он отводит морду в сторону, чтобы рассмотреть безумно красивые глаза волка, в которых плескалась прежняя нежность и безмерная любовь. Что происходит? "Я сделаю все, чтобы ты не попал обратно им в руки. Я уже говорил с Чаном и выразил намерение защитить тебя от лисов. Он возмущался, но обещал подумать. Я не хочу идти против стаи, Джисон, но ради тебя готов пожертвовать всем". "Но почему?" "Потому что ты мой омега". Лисье сердце пропускает удар. Он замирает, пытаясь осознать услышанное. Слова альфы проникают в самую душу, согревая ее теплом и надеждой. "Но ведь мы даже не общались с тобой толком…" "Разве это важно? Иногда достаточно одного присутствия человека, чтобы понять, что он твой". Джисон всю свою жизнь мечтал услышать когда-то столь трепетные слова. Только теперь он не может в это поверить. Разве такой, как Минхо, может влюбиться в такого, как он? "Но я ведь страшный, и запаха у меня нет…" Легкий, напутствующий укус приходится неожиданно. Волк сурово тычется носом в шею, продолжая покусывать. "Какой же ты глупый, Хан Джисон! Ты очень красивый омега. Не знаю, кто тебе вбил эту чушь в голову. И разве у тебя нет запаха? Почему я тогда ощущаю ненавязчивый запах брусники?" Брусники? Но Джисон никогда не пах брусникой. Он вообще не пах. "О чем ты…?" Неожиданно низ живота сводит тянущей судорогой, которая отдавалась болезненной ломотой, доходящей до самых кончиков пальцев. Резкая волна жара окатывает все тело, заставляя шерсть на загривке встать дыбом. Джисон вздрагивает, словно от удара током, мышцы напрягаются, а лисье зрение застилает мутная пелена. В нос бьет незнакомый, терпко-сладкий аромат, от которого голова идет кругом. Лисий нос, обычно чуткий и безошибочный, словно отказывается воспринимать информацию, выдавая лишь одну навязчивую ноту — его собственную. Паника нарастает с каждой секундой, Джисон судорожно пытается понять, что с ним происходит, но разум словно затуманен. Он чувствует, как тело становится непослушным, движения скованными и неестественными. Слабый стон срывается с его губ, переходя в жалобный скулеж. Внутри все горит, словно разгорается пожар, смешиваясь с ощущением болезненной пустоты. В этот момент до Джисона доходит осознание. Течка? Сейчас? Это его первая течка. Нежданная, незваная и абсолютно не ко времени. Организм, еще не успевший оправиться от ран и стресса, взбунтовался, выкинув его из привычного состояния в бездну инстинктов и гормонального безумия. И он, маленький слабый лис, совершенно не готов к этому испытанию. Волк чувствует все мгновенно: шерсть встает дыбом, а внутренний альфа заходится слюнями от умопомрачительного запаха девственного и никем не помеченного омеги. Минхо рычит, обнажая острые клыки, и утыкается носом в лисий загривок, вдыхая чарующий аромат полной грудью. Взгляд затуманивается, а нутро кричит о том, что он немедленно должен сделать омегу своим. Волк надавливает всем своим весом на беспомощного лиса, который уже не чувствовал ничего, кроме дикого желания ощутить клыки альфы на своей шее. "Минхо…" Тихий голос омеги проникает в самые недра сознания, и Минхо успевает отскочить в сторону, как ошпаренный, прежде чем сделать непоправимое. Перед ним распластался маленький лис, продолжая поскуливать и расцветать ягодным ароматом все больше и ярче. Альфа внутри него воет, не понимая, почему человек остановился, но Ли знает, что поставить омеге метку в таком бессознательном состоянии — значит убить все искренние чувства, которые только начали раскрываться между ними. Он вгрызается зубами в землю, впиваясь когтями во влажную траву, и, как мантру, проговаривает в голове: "Нельзя! Не смей! Ты не должен!" "Минхо… мне ужасно плохо. Помоги". Джисона ведет от аромата еловых шишек. Ему уже все равно и на лисью стаю, и на волчью, на побег и на все переживания, которые метались в его душе. Сейчас он хочет одного: чтобы этот глупый большой альфа подошел к нему и сделал своим. Инстинкты кричат. Омега поднимается на лапы, дрожащие от каждого движения, и подползает ближе к волку, продолжая поскуливать и неприлично оттопыривать зад. "Пожалуйста…" Альфа держится на последних крупицах терпения, завывая на тусклую луну. Ему требуется немало усилий, чтобы обратиться в человечью форму и подойти к омеге. — Хороший мой, потерпи, я тебя сейчас унесу в дом… потерпи, сладость моя, — воркует Минхо, аккуратно поднимая лиса на руки, и старается дышать через раз, чтобы окончательно не сорваться. — Красивый мой… сейчас-сейчас мы будем дома… Альфа несется в сторону деревни, молясь всем богам, чтобы его выдержки хватило. Он не впервые сталкивается с течным омегой. Но когда речь идет о его сокровище, которое он только приобрел, — ситуация становится в три раза сложнее. Минхо всегда отличался стальной выдержкой, тогда почему же сейчас он готов разрыдаться и лечь к ногам маленького лиса, прося разрешения к нему дотронуться? Джисон превращается в человека неожиданно, и альфа едва успевает схватить его, чтобы не уронить на стылую землю. Все тело юноши горело, отдавая пылающим жаром и желанием. Медовые глаза метались из стороны в сторону, а щеки покрылись болезненным румянцем. Омега утыкается в межплечье, где запах еловых шишек был гораздо насыщеннее, и на пробу целует чужую шею, проходясь влажным языком по коже. — Джисон, прошу, не надо так… — цедит сквозь сомкнутые зубы Минхо, от омежьих действий которого покрывался мурашками, а желание становилось все сильнее. — Не сейчас. Мы не должны. — Почему? — скулит в полудреме Хан, продолжая измываться над несчастной шеей, игриво покусывая. — Я тебе не нравлюсь? — О боги! Ты мне безумно нравишься, но ты ведь совсем не понимаешь, что делаешь! Ты потом будешь жалеть! Позволь мне донести тебя до безопасного места. Джисон ничего не отвечает, окончательно проваливаясь в задурманенный разум. Он ерзает на чужих руках, поскуливая, и трется носом об обнаженные ключицы. Он никогда не думал, что инстинкты настолько сильны, что сносят все заслоны и стены благоразумия, которые удерживали его всю жизнь на плаву. Тело слабеет, а по бедрам течет смазка, выделяя феромоны для привлечения альф. Минхо с силой кусает внутреннюю сторону щеки, удерживая себя от того, чтобы возлечь с омегой прямо в лесу, и продолжает бежать, до побеления сжимая хрупкие ноги. — Минхо? — у самой окраины деревни показывается взволнованный Хенджин, а позади него — обеспокоенный Чан. — Все нормально? Мы слышали твой вой. Но стоит ему сделать шаг, как альфа злобно оскаливается, утробно рыча, сильнее сжимая Джисона в своих объятиях. — Не подходи, — угрожающе шипит, делая шаг назад. — Минхо, ты чего? — взгляд Чана скользит по хрупкому лису: пазлы складываются в голове, а в нос ударяет насыщенный запах омеги. Он прикрывает лицо рукой, дергая Хенджина на себя. — Течка? — Не подходи, — вторит, как обезумевший, Минхо, продолжая злобно оскаливаться. — Он мой. — Твой, Минхо, твой, — Чан успокаивающе машет руками, выпуская успокаивающие феромоны вожака, которые действовали на всю его стаю. — Мы не претендуем. Но, прошу, отнеси его в дом Феликса. Он знает, что делать. Минхо словно выныривает из мутного омута. Он моргает, пытаясь прояснить сознание, и видит перед собой обеспокоенные лица друзей. Слова Чана медленно, но верно доходят до него, отрезвляя. "Терпи, терпи", — твердит он себе, пытаясь удержать волка внутри. — Феликс… — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. Феликс действительно знает, что нужно делать. Он опытный омега, и его дом — самое безопасное место для Джисона сейчас. Минхо делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Его мышцы постепенно расслабляются, и он немного ослабляет хватку. Он все еще ревниво прижимает омегу к себе, но рычание постепенно сходит на нет. — Хорошо, — соглашается он, его голос звучит хрипло и неуверенно. — Я отнесу его к Феликсу. Чан облегченно вздыхает, чувствуя, как уходит напряжение. Хенджин все еще держится позади, готовый вмешаться, если что-то пойдет не так. — Мы пойдем с тобой, — предлагает Чан. — Просто… чтобы убедиться, что все в порядке. Минхо недоверчиво ведет носом, но кивает, следуя чуть в стороне от своих товарищей. Феликс тем временем отаптывал порог собственного дома, не понимая, что происходит и куда сбежал Джисон. Он чувствует, что, скорее всего, повлиял на него их разговор с Чанбином, и это делало больно его сердцу. Он нервно сжимает кулаки, вглядываясь в кромку леса, и когда перед глазами появляются знакомые силуэты, он радостно сбегает по лестнице. Только улыбка его гаснет моментально, когда взгляд цепляет хрупкого маленького омегу, беспокойно лежащего на руках Минхо. Тот выглядел настолько сломленным, что у Феликса сердце в пятки падает, а когда нос улавливает ароматный запах брусники и едкий аромат еловых шишек, он удивленно прикрывает рот ладонью. — Феликс, нам нужна помощь, — Чан стоит в паре метров от Минхо, который выглядел еще хуже, чем омега: тяжелое дыхание, кожа, покрытая крупицами пота, вздувшиеся венки на шее и безумный хаотичный взгляд, полный тревоги и дикого желания. Альфа держался из последних сил. — Проходите! Феликс отступает, всем своим видом показывая, что понимает всю серьезность ситуации, и покорно помогает занести бессознательного Джисона в дом. Подхватив поудобнее омегу, Минхо уже более уверенно заходит в знакомую комнату. Он оглядывается по сторонам, словно оценивая каждый уголок, проверяя на безопасность. Ему не нравилось, что кто-то, даже Феликс, будет так близко к Джисону в таком состоянии. Запахи других альф, даже самые слабые, вызывали прилив ярости и собственничества: его омега не должен пахнуть никем, кроме него. — Положи его здесь, — Феликс указывает на кровать в дальней комнате, стараясь говорить как можно спокойнее и размереннее. — Остальных попрошу выйти, — добавляет, видя состояние Минхо, который огрызался даже на омегу. Чан и Хенджин послушно ретируются, а блондин достает весь свой запас трав, находя нужные, которые способны были помочь успокоить течку и нервозность альфы. Минхо осторожно опускает Джисона на мягкие подушки, стараясь не причинить ему боль. Он задерживает взгляд на его лице, запоминая каждую черточку, каждый изгиб губ. Желание остаться рядом, охранять и защищать, сдавливает грудь с невыносимой силой. Но он понимает, что сейчас это не лучшее решение. Его присутствие лишь усугубит состояние обоих. Однако, когда Джисон неожиданно выстанывает его имя, бесстыдно потираясь о простыню, Минхо едва не прикусывает себе язык, с одной лишь силой воли отпрыгивая от кровати. — Альфа… мой альфа, помоги, — шепчет в лихорадке Джисон. — У меня все болит, все горит, мне плохо! Помоги… — Сладость моя, я не могу, — отчаянным хрипом произносит Минхо, закрывая пасть волку внутри себя голыми руками, который рвался наружу, подбивая его довериться инстинктам. — Феликс о тебе позаботится. Я буду рядом.