Лисья луна в объятиях волчьего солнца

Джисон глубоко вдыхает стылый воздух в попытках восстановить дыхание. Руки трясутся, а в душе целый ком противоречивых чувств, обрушившихся на него, как цунами. Увидеть своего бывшего жениха, еще и при таких обстоятельствах - верх абсурда. Чувства безысходности и боли вгрызаются в подкорку сознания, а перед глазами всплывают воспоминания, о которых он мечтал забыть. Жизнь - злая и абсолютно бесчеловечная вещь. Но самое болезненное оказалось то, что родители, приехавшие вместе с лисами, смотрели на него так, будто он им и не сын вовсе. Этот холод в родных глазах показался острее, чем заточенный для охоты нож. Они безучастно стояли в стороне, наблюдая и слушая, какие страшные слова произносил Сынхен, а потом с таким же спокойствием ушли вслед за вожаками. Их безразличие было больнее, чем Джисон мог себе представить. Он думал, что давно смирился, на деле же раны по-прежнему кровоточили, обнажая сущность, которую он с таким трудом пытался скрыть: трусливого забитого мальчишку, который темными ночами, опухший от нескончаемых слез, желал получить хотя бы толику любви. — Ты в порядке? — взволнованно шепчет Минхо, сжимая его в объятиях так крепко, словно Джисон мог исчезнуть в сию же минуту. Альфа сгреб его на руки и унес в сторону захудалой скамьи сразу же, как только вожаки стай исчезли в доме. И сейчас он выпускал успокаивающие феромоны, потираясь носом о оголенную чувствительную шею, не стесняясь любопытных взглядов, направленных в их сторону. Казалось, что мужчину в этой жизни ничего не может смутить. Джисон же чувствовал себя неловко, но в душе плескалась благодарность с неоспоримой любовью. — Все хорошо, — шепчет он, вжимаясь спиной в крепкую горячую грудь. — Мне уже лучше. Минхо втягивает воздух, недоверчиво фырча. — А запах твой говорит об обратном. Мне его убить? — добавляет холодным тоном, устремляя пронзительный взгляд в сторону повозки, из которой ранее вылез лис, поспешно ретировавшийся в дом вожаков. — Не нужно! — восклицает Джисон. — Так нельзя. — А пугать моего омегу можно? Хан смущенно склоняет голову: все еще непривычно слышать такие громкие слова в свою сторону. Альфа оставляет легкий поцелуй на загривке, но запах его становится ярче и озлобленнее. — Что он тебе сделал? — тихо спрашивает, стараясь контролировать гнев в своем голосе. — Он тебя обижал? Сделал что-то ужасное? Джисон вздрагивает. Как объяснить любимому человеку, что его собственный сородич пытался его изнасиловать в старом дряхлом сарае, но, увидев все увечья на хрупком теле, струсил, покрывая омегу грязными, ужасными словами? Только Минхо и говорить ничего не надо. Он чувствует. Ощущает, как болезненно сжимаются чужие плечи, как спирает дыхание, а запах становится до безумия кислым и испуганным, словно то, что хранилось годами, сгнило, вырываясь наружу одним зловонным ароматом. Мужчина замирает. В голове тысяча сценариев произошедшего, и от этого осознания хочется выть. Бешенство стреляет до самых кончиков пальцев, заставляя альфу глухо зарычать. По коже спины пробегают ледяные мурашки, а руки, до этого мирно покоящиеся на тонкой талии, сжимаются в кулаки. — Он тебя… трогал? — сипло хрипит Минхо, боясь услышать ответ. Джисон молчит. Поджимает под себя колени и утыкается взглядом в пол. Аромат брусники становится еще более затхлым. Мужчина не может сдержать сдавленный скулеж. Альфа внутри него рычит, кусается, намереваясь взять верх над человеком и разорвать на мелкие куски лиса. Это было безумие! Разве можно так обращаться с омегами? Разве можно насильно заставлять их ложиться под себя? Минхо никогда не понимал этого. У него в груди огромная яма потери и сожаления с ядовитым чувством вины, которая только начинала зарастать рубцами благодаря Джисону. Нет, конечно, он знал, что над омегой издевались. Но чтобы подвергали сексуальному насилию? В их стае наглого лиса давно бы изгнали, перед этим избив до полусмерти. Такое прощать нельзя. Альфа глубоко выдыхает и разворачивает Хана к себе лицом, заглядывая в его полные слез глаза. В них плещется такая боль и страх, что его сердце разрывается на части. Он нежно касается щеки Джисона тыльной стороной ладони, стирая большим пальцем слезы, льющиеся ручьем по покрасневшим щекам. — Посмотри на меня, Джисон, — тихо просит он, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее. — Посмотри на меня и послушай. Я здесь. Я рядом. Я никогда не позволю никому причинить тебе боль. Никогда. Слышишь? Омега судорожно кивает, продолжая дрожать в родных руках, словно маленький лисенок посреди ледяной зимы. Минхо позволяет ему быть слабым. Позволяет надеяться на поддержку и полное доверие. Позволяет обращаться с собой, как с самым дорогим человеком на земле. Альфа нежно целует его лоб, нос, щеки, задерживается на губах, оставляя россыпь едва ощутимых касаний. — Скажи мне, что он сделал, — шепчет он с мольбой в голосе. — Мне нужно знать, чтобы защитить тебя, чтобы больше никогда этого не повторилось. И Джисон рассказывает. Вышептывает все события, которые с ним происходили в стае: как над ним издевались, как не любили, все свои чувства, обиды и боль. Когда рассказ переходит к Сынхену, омега начинает рыдать. Минхо приходится навострить уши, чтобы разобрать болезненные сумбурные заикания. Впрочем, когда сказанное преобразовывается в смысловые фразы, лицо его темнеет с каждой секундой все больше, взгляд становится все свирепее, а неконтролируемые феромоны взрываются фонтаном, выплескивая все негодование наружу. Джисон затихает, обессиленный воспоминаниями. Он чувствует себя выпотрошенным, словно его кто-то окунул в воду и вышвырнул обратно, как безвольную рыбу на берег. Однако тот груз, что висел на его плечах непосильной ношей, неожиданно стал легче. Вот как ощущается чувство, когда рядом с тобой появляется человек, которому можно рассказать обо всем на свете? Омега впервые чувствует себя так, будто с его шеи сняли самую тяжелую кованную цепь. Стало легче дышать. Минхо молчит. Выражение лица его настолько нечитаемо, что Хан не знает, о чем думать. Неужели ему не поверили? Неужели думают, что он сам во всем виноват? — Пойдем, — наконец говорит мужчина, и его голос звучит хрипло и глухо. Он подхватывает Джисона на руки, игнорируя протестующие слабые удары в грудь. Ноги сами несут его в сторону дома, где сейчас находятся вожаки стай. Омега пытается вырваться, но хватка Минхо слишком сильна. — Минхо, прошу, не надо, — шепчет он, чувствуя, как к горлу подступает новая волна слез. — Все это в прошлом! — В прошлом? — сквозь сомкнутые зубы рычит альфа. — Поэтому ты по сей день расплачиваешься, а, омега?! Поэтому ты до сих пор дрожишь от каждого воспоминания о произошедшем? Поэтому у тебя все тело в ранах, которые напоминают тебе обо всем?! Поэтому ты так горько плачешь на моих руках, будто… — тише добавляет, — … я не могу тебе ничем помочь. Словно ты не видишь во мне поддержку. Словно я тоже... могу тебя обидеть. В глазах мужчины омега неожиданно видит себя: маленького, хрупкого, загнанного зверя, который научился никогда никому не верить. И он действительно следовал этому принципу всегда. Даже когда альфа и вся волчья стая относилась к нему с нежностью и бескорыстной любовью, Джисон думал, что такого просто не может быть. Что с ним играют. Ведь никто не может любить без причин, верно? Неужели он ошибся? — Прости, — тихо шепчет он, прижимаясь щекой к сильной шее альфы. — Прости… — Глупый, — Минхо ведет носом по растрепанным волосам, прижимая омегу крепче к себе. — Тебе не за что извиняться. Просто разреши мне помочь, хорошо? Я буду рядом. Всегда. Джисон верит. Он слабо кивает, и для альфы этого достаточно. Они останавливаются возле входа в дом, где уже вовсю велись разговоры. Минхо опускает его, переплетая их пальцы, и уверенно распахивает дверь, не обращая внимания на удивленные взгляды присутствующих, обращенные к ним. В просторной гостиной сидят вожаки стай, Бан Чан, который при виде друга лишь нахмурился, родители Джисона и Сынхен, стоящий чуть поодаль от стола за старым лисом. — Что здесь происходит, Минхо? — строго спрашивает один из волчьих вожаков. — Я же сказал, что позову тебя позже, — шипит Чан, понимая, что весь план опять идет наперекосяк. Минхо никак не реагирует, лишь прикрывает могучим плечом Джисона, который не поднимал с полу взгляда. — Здесь происходит то, что должно было произойти уже давно, — твердо отвечает он, стреляя взглядом в сторону насупившегося молодого альфы. — Правосудие. Этот лис, — указывает на Сынхена, — пытался изнасиловать Джисона. Он годами издевался над ним, бил и унижал. И я требую, чтобы его наказали по всей строгости закона. Как и всех участвующих в этом гнусном деле. В комнате воцаряется тишина. Вожаки стай переглядываются, не понимая, как нужно реагировать. Джисон округляет глаза, ощущая липкие, любопытные взгляды, а его родители даже не смотрят на него, словно сказанное их никак не касалось. Сынхен возмущенно вскрикивает: — Это ложь! Джисон всегда был лжецом и истеричкой. Он просто хочет отомстить мне за то, что я его бросил! — Ты кусок дерьма, — шипит Минхо, приходя в ярость от сказанных слов. — Ты сам своим поганым ртом некоторое время назад говорил, что пытался взять его силой! Хочешь сказать, что нам всем просто послышалось? Все взгляды устремляются на молодого лиса, который вспыхивает прямо на глазах, покрываясь липким потом. — Заткнись! — рычит он. — Он сам полез ко мне! И он был моим женихом! Я имел полное право… — Разве до вступления в брак в вашей стае альфам разрешено набрасываться на омег? — прерывает строго Чан, видя, что еще чуть-чуть и Минхо просто-напросто взорвется и убьет здесь всех. — Даже если у вас договоренность о браке, то все связи между молодыми должны быть в брачную ночь. Разве я не прав? Вожак лисов растерянно впивается взглядом в Сынхена, который от стыда начал выглядеть еще хуже и смешнее, чем до этого. Всю напыщенность как рукой сняло. — У вас есть доказательства?! — визжит он, понимая, что в шаге от огромной пропасти. — Доказательства? — неверующе восклицает Минхо. — Одно твое существование — это доказательство! Не знал, что лисы держат таких отбросов в своих рядах! — Ч-что ты себе позволяешь, мальчишка? — рычит вожак лисов, вскакивая на ноги. — Как ты смеешь так обращаться к нам?! Откуда нам знать, правда это или нет? Какие у тебя есть доказательства?! Покажи! Минхо не верит собственным ушам. Этот старик прекрасно знал, что в его стае, по его молчаливому согласию, над Джисоном измывались, и теперь он тут строит из себя невинную жертву? Может, просто убить их всех? Комната моментально покрывается удушающими феромонами угрозы. Омеги начинают задыхаться, а альфы подскакивают, готовясь в ту же секунду обратиться и кинуться в ответ. Чан пытается угомонить присутствующих, но ситуация накаляется с неимоверной скоростью. Когда казалось, что все в итоге закончится побоищем и войной, Джисон медленно выходит вперед, словно хрупкий цветок, пробивающийся сквозь сухую землю. Его глаза, еще недавно полные слез, теперь искрятся стальной решимостью. В комнате тишина, тяжелая и гнетущая. Минхо издает предостерегающий рык, полный беспокойства и защиты, но Джисон не обращает на него внимания. Он лишь твердо смотрит в глаза своему альфе, словно говоря: «я должен это сделать». — Омега, что ты творишь? — рычит мужчина и тянется к нему, пытаясь остановить, но Джисон отстраняется. — Послушай меня, мой альфа, — произносит он, и в его голосе чувствуется тихая, но несгибаемая сила. — Я люблю тебя. Люблю так, как никогда не думал, что смогу. И я понял, что ты любишь меня не меньше. Поэтому я больше не намерен прятаться. Не намерен жить в тени своих страхов. Он делает глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. Его пальцы, слегка подрагивая, касаются первой пуговицы рубашки. Каждый звук становится оглушительным, каждый вздох — невыносимым. Он медленно расстегивает пуговицу за пуговицей. — И это увидят все. Рубашка распахивается, обнажая его измученную кожу. Шрамы — то тонкие, как нити паутины, то грубые, как засохшая кора дерева — покрывают его тело, словно карта пережитых страданий. Порезы, словно линии судьбы, исчертили его кожу, рассказывая историю боли и унижения. Старые ожоги, словно засохшие цветки, напоминали о днях, когда он был лишь безвольным лисом. В комнате раздается сдавленный вздох ужаса, а тишина становится почти осязаемой. — Это мои доказательства, — произносит Джисон, обводя взглядом лица присутствующих. Его голос, хоть и дрожит, но звучит твердо и уверенно. — Каждая отметина на моем теле — это отпечаток вашей жестокости. Каждый шрам — это крик о помощи, который вы предпочитали не слышать! Минхо, побледнев, инстинктивно пытается накинуть на него свой плащ, словно желая спрятать от чужих глаз его боль. Но Джисон останавливает его ладонью, не позволяя сделать и шагу. — Нет, альфа, — говорит он, глядя ему прямо в глаза. — Они должны увидеть. Они должны ощутить всю тяжесть того, что они натворили. Хватит прятаться. Хватит позволять им думать, что они могут безнаказанно причинять боль. Он поворачивается к своим родителям, и в его голосе звучит не ненависть, а глубокая, всепоглощающая печаль. — А вы… — начинает он, и его голос надламывается. — Вы всегда отворачивались. Вы делали вид, что ничего не видите и не слышите. Я был для вас лишь нежелательным бременем, от которого вы мечтали избавиться. Он переводит взгляд на Сынхена, и его глаза вспыхивают яростным гневом. — Ты… — шипит он, словно змея, собирающаяся сделать выпад. — Ты пытался сломать меня. Ты хотел уничтожить меня, лишить всего, что еще осталось. Ты возомнил себя хозяином моей жизни, но ты ошибался. Потому что я выжил. Потому что я сильнее, чем ты когда-либо мог себе представить. Джисон снова поворачивается к Минхо, и в его глазах плещется нежность и надежда. — Я люблю тебя, Минхо, — любовно шепчет он. — И я знаю, что ты больше не позволишь мне страдать. Я сделаю все, чтобы остаться в твоей стае. Я буду полезен. Я стану сильным. Я докажу, что достоин твоей любви. Минхо смотрит на него, и в его глазах отражается буря эмоций — боль, сострадание, восхищение и безграничная любовь. Он подходит к Джисону, накидывает на него свой плащ и бережно обнимает его, прижимая к себе, словно самое драгоценное сокровище. — Омега, ты прекрасен, — шепчет он, дрожащим голосом от переполненных в душе чувств. — Ты самый сильный омега, которого я только встречал. Но будет лучше, если в нашей семье за силу буду отвечать только я, — слабо ухмыляется, — а ты просто будь рядом, хорошо? Джисон кивает, не сдерживая легкой улыбки. Минхо оставляет поцелуй на макушке и поворачивается в сторону застывших гостей. — Теперь вы все видели, — произносит он гробовым тоном. — Теперь вам известна вся правда. Сколько же в вашей стае лицемеров, раз вы позволяли такое отношение к одному из вашей стаи, — ухмыляется, с удовольствием наблюдая, как от стыда лисы отводят взгляды. — Я требую, чтобы Сынхен был наказан по всей строгости закона. Если вы не сделаете этого, я сам свершу правосудие. И тогда, клянусь луной, вам всем придется пожалеть о своей трусости. В комнате повисает зловещая тишина. Вожаки стай переглядываются, понимая, что ситуация вышла из-под контроля. Им придется сделать выбор, и этот выбор определит будущее не только Джисона и Сынхена, но и будущее взаимодействие их стай. — Пойдем, — тихо шепчет Минхо Хану, помогая ему собрать вещи. — Нам больше нечего здесь делать. Он ведет его прочь из дома, оставляя позади вожаков стай и бесчувственных родителей, в чьих сердцах, казалось, не осталось места для сострадания. Он клянется себе, что сделает все возможное, чтобы помочь Джисону исцелить его раны и начать новую, счастливую жизнь. Жизнь, наполненную любовью, радостью и безмятежностью. И он будет рядом, чтобы защитить его от всех невзгод. Чан провожает их взглядом, мысленно радуясь, что большую часть за него сделал Минхо. И теперь ничто не сможет отбелить репутацию лисов, а это значит, что они, как миленькие, согласятся на мирное решение проблемы.