Kill Jin

— Знаю, детка. Знаю. Ты скажешь, что я садист, но поверь: сейчас я совершаю свой самый мазохистский поступок. В Маниле солнце светило в десять раз жарче, чем в Бангкоке. Оранжевое марево, выжигающее склеру так, что уже не чувствуешь боли: ни от ожогов, ни от семи колотых ран в животе, бурлящих такой же горячей, густой кровью. По правде говоря, раны — последнее, о чём он думал в тот момент. Не болезненно-сумасшедшие спазмы разорванных мышц, не заливающая глаза багряная пелена, не стоящие вокруг, сардонически хихикающие размытые фигуры. Даже не самая главная, в кремовом пиджаке, нависающая над ним омерзительным сочетанием перегара и одеколона от Джимми Чу. Вместо этого он думал о том, как его достала драная Манила. Это поганое УФ-излучение, от которого не спасло даже два слоя SPF-крема, и теперь обгоревшая кожа его лица адски жглась, когда ледяное дуло пистолета упёрлось ему в висок. Он лежал там, истекая кровью, и думал о том, какое же дерьмо этот крем, стоивший ему две тысячи песо. Какое же дерьмо эти душные, забытые Буддой Филиппины. Джин Хёнпиль улыбнулся ему, а потом раздался выстрел.

___________

Все большие боссы Токийской мафии знали, что Дайсукэ Корээду нельзя убить. Это стало ясно ещё тогда, когда Кэндзи Мисуми только снял своего «Убийцу сёгуна», а Дайсукэ, долговязый подросток в оранжевой спортивной куртке, стоял на горящих руинах матии и держал в сжатом кулаке отрубленную голову своего старого оябуна. Рукоять катаны за его спиной ловила рыжие отблески пламени, и весь район Нисинари, со всеми его вывесками борделей и баров, мерцающими, как глаза голодных зверей в тёмном лесу, пропахший жареным кальмаром и кровью, понял, что в Осаку пришли перемены. Весь преступный мир города шептался, что кровожадное безумие, царившее в голове Дайсукэ, делает его неуязвимым. Так думал и Рэй. Они выросли в Нисинари, среди вони и бездомных. Брат родился на десять лет раньше, и на рынке Кумен все уже знали, что никто не режет мясо лучше него — неважно, звериное или человеческое. Когда их отец спал, сбив о них все костяшки и налакавшись соджу, Дайсукэ брал Рэя за руку и уводил гулять по крышам, и ночная Осака раскидывалась под их ногами, словно брызги блестящей, чёрно-красной венозной крови. — Однажды всё в этом городе будет моим, сестрёнка. — Говорил он, подставляя лицо свежему зимнему ветру. — Вот увидишь. В те времена Рэй верил, что так и будет. Но тридцать лет спустя, проснувшись от коматоза под оглушительное пиканье медицинских аппаратов, Рэй вспомнил о двух вещах. Первое: он всё ещё в грёбанной Маниле. Второе: токийские боссы ошибались во всём, что говорили. Потому что Дайсукэ уже два года был мёртв, а Рэй помнил, как пуля из пистолета проломила его височную кость и вылетела насквозь, но он всё ещё был жив. Всё ещё дышал спёртым, душным филиппинским воздухом. Его тело было оплетено катетерами и капельницами. Ноги лежали мёртвым грузом. Рэй смог поднять себя в положение сидя, и в голове запищало, завизжало, и собственные пальцы с неровно остриженными ногтями царапнули по вискам. Металлическая пластина в его черепе щёлкнула. Он широко распахнул глаза. На противоположной стене висел, бросаясь в глаза цветастыми изображениями котят и дурацкими надписями, календарь с жирно обведённой маркером датой. Первое октября. Две тысячи двадцать пять. Джин Хёнпиль выстрелил в его голову в августе двадцать первого. Мой ребёнок, подумал Рэй запоздалым осознанием, и ногти судорожно царапнули живот под больничной рубашкой. Впалый. Рассечённый шрамом, как туша тунца на рынке. Он знал, что там мёртво и пусто, но всё равно царапал плоть снова и снова. Рэй не помнил, когда плакал в последний раз. Он не плакал, когда мать сбежала, бросив их с братом в пасть отца-монстра. Не плакал, когда, взявшись с Дайсукэ за руки, кромсал грудь отца разделочным ножом до тех пор, пока белого не стало больше, чем красного. Не плакал, когда Дайсукэ всё-таки оказался смертным. Вот и сейчас из горла поднялся только сдавленный, хриплый вой. Рэй задушил его где-то в гортани до того, как он смог вырваться, и стиснул зубы. Маниакальной ярости в нём было больше, чем горя. Она затапливала сознание с каждой секундой, как цунами. Больше, чем что-либо. Рэй схватился дрожащими, похудевшими руками за края больничной койки, пытаясь подтянуть себя к краю; отросшая чёлка лезла в глаза. Он почти смог сдвинуться с места, как дверь палаты со скрипом распахнулась, и Рэй рухнул обратно на подушку, притворяясь спящим.

___________

У президента Джина Хёнпиля блядский язык. Рэй подумал об этом и выгнул шею, подставляя покрытую испариной кожу персиковым лучам заходящего солнца. Его грудь медленно вздымалась и опускалась, неспособная на большее: в Маниле в середине лета температура едва ли ниже, чем в крематории. Рэй позволил себе закрыть глаза и распахнуть рот, как уставшая от погони волчица. Хёнпиль поднял голову от его гладкого, белого лобка, укладывая мокрый от смазки подбородок к нему на коленку. Крепкие, сильные пальцы погладили Рэя по вздымающемуся прессу. — Я слышал, что Пэй Мэй не берётся учить женщин и японцев. — Прошептал он загнанным голосом, а Рэй только фыркнул и положил ладонь ему на затылок, толкая обратно. Следующая фраза Хёнпиля заглушилась о мокрую кожу. — Говорят, он знает, как пятью ударами разорвать человеческое сердце. После них он делает десять шагов, а потом умирает. Джин Хёнпиль много говорил. Несмешного, глупого, надоедливого и нудного. Он любил рассказывать о своих хитрых мошеннических схемах и о том, как вся Манила кормится с его руки. По нему было легко понять, что его вырастил западный мир, голодный до хлеба и зрелищ. По крайней мере, когда Рэй на его глазах перерубил человека катаной напополам, он мог точно сказать, что брюки Хёнпиля натянулись от налившегося кровью члена. Сколько Рэй себя помнил, это было проблемой всех его мужчин — они всегда пытались откусить больше, чем могли съесть. Но, если убрать пунктик на разговоры, у Хёнпиля были и плюсы. Например, вертлявый язык, погружающийся в киску Рэя сладко-тягуче, вылизывая её, словно жадный пёс, пока крепкие бёдра Рэя в его руках двигались по кругу, ища слепого, примитивного удовольствия. Это было хорошо. Почти так же хорошо, как вскрыть гортань и почувствовать этот импульс, судорожный толчок крови под чужой кожей перед тем, как она хлынет алым фонтаном тебе на новый пиджак от Гуччи. Рэй многое мог простить за это, даже если это многое — глупые вопросы о его бывшем учителе. Не дождавшись ответа, Хёнпиль поцеловал его между ног, как поцеловал бы в губы — настырно, заставляя Рэя издать приглушённый звук и аркой выгнуть спину. В оранжево-жёлтом манильском мире пот на его коже блестел, как апельсиновый сок. — Он научил тебя? — В несколько ритмичных движений Хёнпиль оказался над ним. Рэй посмотрел на него безразличным, туманным взглядом, пока пальцы Хёнпиля нашли его измученную и зацелованную дырку. Тяжёлое дыхание опалило его ухо перед тем, как влажный язык медленно и сочно скользнул в ушную раковину. — Научил, как убить человека пятью ударами пальцев? Рэй не знал, как убить человека пятью ударами пальцев. Старый китаец научил его сражаться, как сражаются настоящие воины, несмотря даже на то, что Рэй как существо в системе его тысячелетних ценностей находился где-то между мерзостью и посмешищем. Он звал Рэя исключительно его старым именем и «девчонкой», и колотил палкой каждый раз, когда Рэй настырно пытался возразить. В те дни он понял ценность молчания. В последующие — ценность данных ему уроков. Он не мог остановить сердце пятью ударами пальцев, но для Джина Хёнпиля достаточно будет и одного движения бёдрами. — Да. — Прошептал Рэй, впуская в себя его член. Хёнпиль застонал в голос, и Рэй укусил его за щёку. — И я разорву твоё сердце, как только ты дашь мне ребёнка, а потом съём твою печень. Знаешь, у меня на родине так принято. Хёнпиль запрокинул голову и засмеялся. Рэй вгрызся в подставленное ему горло, позволяя трахать себя, как девчонку из квартала красных фонарей, пусть даже и купленную за большие деньги; на самом деле, разница и вправду была небольшой. Он бы тоже рассмеялся, если бы не распирающее изнутри давление, болезненное, горячее и тянущее, текущее кровью между его раскинутых ног. Конечно, Джин Хёнпиль порвал его — как и во все разы до этого. Он любил, когда у его власти было подтверждение. — Если я сделаю тебе ребёнка, ты никуда отсюда больше не уйдёшь. — Хёнпиль усмехнулся, их рты заскользили друг по другу. Щетина царапала кожу. — Я посажу тебя на цепь, если потребуется, и надену намордник. Я всем расскажу, что у меня в клетке живёт ёбаное оружие массового поражения. Хёнпиль жгуче поцеловал его, и через один хищный рывок Рэй уже был сверху, двигаясь на чужих бёдрах в жадной, грубой погоне, кожа его ягодиц лоснилась под крупными загорелыми ладонями Хёнпиля. Тогда это казалось игрой. Той, в которую играют кошки с птицами, медленно умирающими от их острых когтей. В то лето Рэй убил для Хёнпиля трижды. В дни, когда он не убивал, он учил Хёнпиля рукопашному бою и стрельбе. Иногда делал ему минет. Иногда Хёнпиль лежал на нём, вырисовывая круги на его голом животе, и рассказывал, как в восемь лет впервые обманул человека, украв у одноклассника кости для конгинори, а потом продал ему же под видом новых. Рэй курил и молча слушал, как будто ему вообще было до этого дело. Он не знал, почему возвращался в этот особняк снова и снова. Возможно, голодное существо, сидевшее внутри него с рождения, просто хотело найти новые охотничьи угодья. Возможно, в одну из этих летних ночей они зачали ребёнка; Рэй никогда не думал об этом. Даже когда тест, сделанный через час после того, как Рэя швырнули в окно первого этажа, и ему пришлось добивать свою цель осколком из разлетевшегося стеклопакета, показал две полоски. А потом? Потом стало слишком поздно.

___________

— …и давай сразу выясним парочку моментов: категорически нельзя целовать взасос, кусать и оставлять синяки. Если на обходе врач что-то увидит, то лавочке конец и можешь искать себе другой шлюходром. — А он типа спит? Ничего не чувствует? — Ну да. Уже третий год тут в отключке лежит, так что не парься — его муж платит за уход, но не навещает. Кончать в него можешь, сколько влезет, матка у него всё равно больше не пашет… о, и вот ещё, как там тебя? Пак? — Ага. — Ну да, точно, Пак… смазку держи. Трахать коматозника — всё равно что совать член в банку с песком. В общем, развлекайся, у тебя десять минут, не уложишься — будет ещё сотня сверху. Всё, давай, Пак. Устрой ему хороший трах. Медбрат захохотал, хлопнул второго мужчину по плечу и направился к выходу. Рэй приоткрыл один глаз, чтобы увидеть, как Пак — явно кореец — с шумным пыхтением расстёгивает свой ремень. Койка со скрипом прогнулась под его весом, и Рэя обдало вонью нечищеных зубов и жареного лука. — Привет, красавец. — Прошептал он на ухо Рэю и поцеловал его. Когда чужой язык проскользнул в его рот, Рэй сомкнул челюсти — и кровь потекла по его подбородку с мокрым, смачным звуком прокушенной плоти. Пак заверещал. Его руки инстинктивно вцепились в плечи Рэя, отталкивая от себя, но от рывка волокнистое мясо его языка только потянулось следом за Рэем, словно клубничная жвачка. Всё ещё вцепившись в него зубами, Рэй схватил один из болтающихся рядом катетеров и с размаху засадил иглу в чужую шею. Боже, боже, — заверещала эта вонючая свинья. Они всегда так делали. Мужская туша рухнула с койки на пол, и Рэя протащило следом — ноги беспомощно подогнулись при соприкосновении с землёй. Ему ничего не осталось, кроме как растянуться на чужом теле. — Ну что, Пак? — Тихо спросил он, тяжело дыша, но в душе его расцвело веселье. Кореец под ним захлёбывался кровью и хрипами. — Устроил трах? Он не стал ждать ответа, сгрёб Пака за мокрые волосы на затылке и с размаху приложил о ледяной плиточный пол. На секунду вокруг стало тихо до звона в ушах. Ноги Рэя не слушались, так что у него было время подумать. Он был в отключке три года. Он понятия не имел, что могло произойти за эти три года. С чего всё началось? Джин Хёнпиль выстрелил в него. Это точно. Перед этим его ручные собачонки хорошенько потрепали Рэя, исколов его ножами, как животное на убой. ​Хуже всего, пережив взрывы гранат и настоящую резню, было умереть от рук такого лживого, жалкого дерьма, как делец Джин Хёнпиль и вся его свора. Но это не главное — почему он всё ещё жив? Рэй думал об этом, глядя на трескучую, едва работающую лампочку на больничном потолке, пока рядом стекал кровью мёртвый мужик, а собственное тело соглашалось передвигаться пока что только ползком. Он не знал ответа. Ладонь снова механически легла на впалый живот и погладила его. Он решил, что ему всё равно. Ответы, которые он всё равно не получит, не имели значения. Важно было другое — для начала, вылезти отсюда. Заставить ноги работать. Проверить свои тайники в Осаке и скрытые банковские счета. Потом — убить Хёнпиля. Медбрат сказал, что вернётся через десять минут. Рэй готов был поклясться, что слышал, как звенели на его поясе ключи от тачки. Если закрыть глаза на разрывающую тело боль, найти что-нибудь острое и проползти до самой двери, будет совсем не сложно перерезать его поганые сухожилия, а потом проломить голову о металлический угол двери. Рэй посмотрел на настенные часы. Оставалось ещё где-то три минуты. Он прикрыл глаза и улыбнулся. Настенные часы пробили полночь. Отлично. У него было полно времени.

___________

Всю свою жизнь Рэй знал, что не умрёт в постели. Его не убьёт инсульт, рак или ишемическая болезнь сердца — если кто-то и создал его по своему образу и подобию, то только для того, чтобы он умер с оружием в руках. Рэй знал это, как знал, что Солнце восходит на Востоке, а садится на Западе. Когда Дайсукэ впервые привёз его к Пэй Мэю, тот спросил, чем «японская дешёвка в блёстках» может его удивить. Кровь текла из носа Дайсукэ после «дружеского поединка», который пришлось устроить для того, чтобы старый монах вообще их принял. Рэй подумал: вот бы слизнуть её прямо сейчас. Вместо этого он дождался конца их разговора, сидя на своём дорожном рюкзаке и допивая айс-американо. Затем он встал и сунул руку в кипящий котёл, в котором Пэй Мэй варил рис. Около минуты Пэй Мэй наблюдал, как ни единая мышцы на лице Рэя не дрогнула, даже когда его рука покраснела до локтя, а затем громко рассмеялся и хлопнул в ладони. Дайсукэ выглядел довольным и гордым. Так Рэя взяли учиться. Его учили пробивать деревянные доски кулаком и драться как тигр, змея или журавль. Учили управляться с катаной так, как ни один кобун или оябун во всей Японии не могли и представить. Он прожил в горах с Пэй Мэем около двух лет. К концу этого срока Рэй знал, что может впрыгнуть в мчащийся на полной скорости поезд и не моргнуть и глазом, может убить восемьдесят восемь человек за один вечер и не испытать усталости. Он был острым, быстрым и жадным до крови — как хороший меч, только-только выкованный искусным кузнецом. Но в тот день? Рэй боялся. Две красные полоски мозолили глаза с края раковины, на которую он швырнул тест, как что-то проклятое. Испарина выступила на лбу. Он зажал ладонями резаную рану на боку и поблагодарил Будду и всех божественных существ за то, что другой убийца не попал ему в живот. Он знал, что так бывает. Иногда девчонки Дайсукэ залетали от него, и те, кто поглупее, находили в себе смелость ему об этом сказать. Вопрос решался ударом под дых с ноги или чем-то вроде того, Рэй никогда не делал этого сам, но, бывало, смотрел, и ему было смешно и противно от того, как девчонки верещали, словно не были виноваты сами. О, оказалось, карма всё-таки существовала. Его руки были в крови, своей и чужой. Он убил человека всего час назад, а как только сделал этот тест, даже не подумав о том, чтобы умыться, дверь в его гостиничный номер вынесло выстрелом из дробовика. В своей прошлой жизни Рэй взялся бы за нож и кинулся в драку. В этой жизни, наступившей вместе с проявлением этих двух полосок, он не знал, что делать. Внезапно всё то, что раньше он делал так легко, стало казаться невозможным. Сухие щепки захрустели под чужими ногами. Рэй выдохнул, перезарядил пистолет и поднялся из своего укрытия. Чон Сухёк стоял в его гостиной, нацелившись на него из дробовика. У Джина Хёнпиля было много врагов, но только этот додумался тоже завести себе карманного киллера, хоть это его и не спасло. — Я убил твоего хозяина. — Сказал Рэй. — Тебе не обязательно драться со мной. Только если ты не хочешь поквитаться. Чон Сухёк усмехнулся. Когда-то они с Рэем работали на одних и тех же людей, но ведь это просто бизнес; сегодня вы союзники, завтра вы враги. Даже мечи иногда предают своих хозяев. — У меня оплачено до конца месяца. — Без энтузиазма пошутил другой убийца, но Рэй видел, что их драка измотала и его тоже. — С каких пор Рэй Мясник ведёт переговоры? Рэю самому было интересно. Он никогда и ни о чём никого не просил. Но что-то инстинктивное, что-то на химическом уровне, в его клетках и костях изменилось, подобралось, готовое и дикое, думающее лишь об одном: как защитить то, что, если верить тесту, его тело носило в себе вот уже восемь недель. Он повторил снова: — Я редко делаю такие предложения, Сухёк-кун. Нам незачем убивать друг друга. Сухёк и бровью не повёл. Его высокая, мощная фигура двигалась в сторону Рэя отмеренными, хищными шагами, и он знал: в этой битве он проиграет, потому что впервые в жизни ему есть, что терять. Рэю хотелось смеяться. Чёртов Джин Хёнпиль с его влажными щенячьими глазами и ебучими активными сперматозоидами. Чёртова Манила, в которой сделать детей оказалось ещё проще, чем убить человека. У него не осталось козырей, поэтому Рэй схватил тест с раковины и швырнул в сторону Чон Сухёка. — Что это? — Брови на чужом лице взметнулись вверх, руки сильнее сжали дробовик. — Если это какая-то игра на отвлечение внимания, то очень плохая. Рэй фыркнул. Он чувствовал себя уставшим. Он не уставал так с тех пор, как гнался за Ким Иннамом по всему Бангкоку, не помня себя от ненависти. Теперь он устал от того, как собственное тело предавало его с каждым днём в пользу чего-то другого, засунутого в его живот без его ведома. И теперь оно питало это что-то, отдавая ему все ресурсы, которые раньше использовало только для того, чтобы резать, колоть и потрошить. Почему-то Рэй не хотел ему мешать. — У меня внутри ребёнок. — Сказал он. Слово «беременен» вылетело из головы. — Он не виноват в том, что папа просто работал. Если не веришь, посмотри сам. Чон Сухёк недоверчиво нахмурился, но всё-таки наклонился, не сводя взгляда и дула с Рэя. Он подцепил тест с пола и вытянул перед собой, пытаясь рассмотреть результат. Воздух в лёгких Рэя выходил с хрипом. Если Чон Сухёк оказался бы достаточно милосердным и глупым убийцей, чтобы отпустить его, ему нужно было быть готовым к побегу: Хёнпиль будет искать его, это точно. Даже тогда Рэй знал, что не позволит ему и пальцем прикоснуться к тому, что они по ошибке создали вместе. Но оно росло и развивалось в плоти Рэя. Оно было только его. Рэй ещё не знал, как это называть. Он даже не знал, на каком сроке обычно становится известно, мальчик это или девочка. Чон Сухёк вскинул дробовик с новой яростью. — С какой стати мне верить, что ты не пристрелишь меня сразу после того, как я опущу оружие? Ни с какой. Они оба это знали. Два охотника не могут разойтись миром, даже если больше нет добычи, которую надо делить. — У тебя есть дочь. — Просто сказал Рэй, как будто это всё объясняло. — Мышка. Я никогда не понимал, почему родители так носятся со своими детьми. Мой папаша разбил мою голову об унитаз, когда у меня впервые начались месячные и я испачкал его вонючий диван. Он опёрся виском о дверной косяк и свободной рукой потянулся в карман пиджака. Только на полпути он вспомнил, что теперь сигареты под запретом. — Я убил своего отца, когда мне было шестнадцать. Мою мамашку драл каждый пьяница на Кабуки-тё. Месяц назад я бы вскрыл горло твоей дочери, если бы мне за это заплатили, а потом оторвал бы тебе голову голыми руками, потому что ты бы точно захотел отомстить. Но знаешь что, Сухёк-кун? Я самый безжалостный убийца в мире, но сейчас я до смерти боюсь за ребёнка у себя в животе. Мокрые от пота пряди липли к его лицу, как щупальца. Он выдохнул последние слова хриплым полушёпотом в раскалённый, тяжёлый от их злости и жестокости воздух гостиничного номера. А потом положил пистолет на пол. Чон Сухёк стоял молча несколько секунд, а затем сделал шаг назад. Затем ещё и ещё. Он опустил дробовик только тогда, когда уже стоял в дверном проёме, и перед тем, как убежать по бесконечному коридору гостиницы, сказал сухо и быстро: — Поздравляю. Рэй сполз по стенке на усеянный щепками и осколками пол и всё-таки закурил.

___________

Поглощённая ночью потрёпанная, забытая всеми филиппинская больница на первый взгляд напоминала скорее хоспис. Оставив позади мёртвое тело дежурного медбрата (прости и прощай, Мануэль Морин, если верить бейджу) и его неудачливого соучастника, Рэй вскарабкался на стоящую в коридоре инвалидную коляску и с пыхтением покатил к лифту. Ключи с говорящим многое брелком «Шмаровозка» подсказали ему, где искать. В коридорах было пусто. Словно он всё-таки умер, а это всё было последним жалким импульсом его угасающего сознания, барахтающегося где-то между подземным Мэйдо и топлёным взглядом Хёнпиля, всаживающего в него пулю с видом христианского мученика. Пока Рэй лежал на заднем сидении чужой тачки, пытаясь пробудить конечности от атрофии, у него было время на воспоминания. Перед глазами всплывали лица мерзавцев, которые сделали это с ним, и ублюдка, который руководил ими. Кто бы мог подумать, что мысли о Джине Хёнпиле имеют такую целительную силу — через десять часов тридцать минут Рэй смог пошевелить большим пальцем левой ноги. Он смотрел на свои тощие, сухие ступни, и думал о том, как ставит их на голову валяющегося на полу Хёнпиля, и заставляет вылизывать их, как собака. Через ещё семь он уже мог твёрдо стоять на земле. Когда судьба улыбается тебе в таком неприглядном деле, как месть, нужно уметь быть благодарным за мелочи. Например, за небольшую пачку песо в бардачке уродливого фургона Мануэля Морина, которых хватило на покупку одноразового телефона и стакан ядрёного американо на заправке, где все смотрели на Рэя, как на восставшего из мёртвых. Он вспомнил, что забыл сорвать медицинскую бирку с руки и протереть кровь с шеи. Итак, первый пункт его плана был сделан — его ноги работали. Оставалось всего ничего. Рэй снова подумал о Хёнпиле. О том, как он любил расспрашивать его о Пэй Мэе и его жестоких уроках. Однажды жаркой манильской ночью Рэй, уставший и мокрый от смазки и спермы, рассказал ему историю о священнике клана Белого Лотоса Пэй Мэе. Он услышал её от Дайсукэ, а Дайсукэ — от самого Пэй Мэя, и теперь глаза Джина Хёнпиля переливались медью, пока он целовал бедро Рэя и слушал. Слушал, как много лет назад, когда Японии ещё не было на карте, Пэй Мэй повстречал на своём пути шаолиньского монаха и в приливе великодушия приветствовал его кивком. Хотел ли монах из Шаолиня оскорбить Пэй Мэя или же нет, он не ответил на этот жест. Тогда на следующий день Пэй Мэй пришёл в Шаолиньский храм и потребовал голову настоятеля в знак извинения за нанесённую ему обиду. Настоятель отказался, и Пэй Мэй убил каждого монаха, что жили в этом храме. Кого-то он сразил своим мечом, кого-то — всего лишь пятью ударами пальцев. Хёнпиль любил эту легенду, как любят сказки мечтательные дети. Ему нравилось, как Рэй рассказывал её сухо и кратко, но всегда складным, текучим слогом, который вложил ему в рот старший брат. Хёнпиль любил смеяться: жаль, что это всё неправда, не так ли? Но всё равно просил рассказывать снова и снова, а Рэй не отказывал. Теперь Рэй снова вспомнил об ней. Не как о народной легенде, а как об очередном уроке старого монаха. Поняв, что Хёнпиля в Маниле нет, как нет и никого из его прихвостней, Рэй дал своей ярости самой найти нужную дорогу. Для начала, ему нужен был меч — если речь шла о мести, то следовало совершать её, как учил его старик Пэй Мэй. С этими мыслями Рэй купил билет до Окинавы.

___________

— Почему ты сделал это? Рэй промычал. От восемнадцатичасового перелёта и джетлага у него болела голова, и он хотел спать. И он спал, пока Хёнпиль не пришёл со своей очередной «чертовски-важной-для-бизнеса» встречи и не завалился к нему в прохладную кровать прямо в своём серо-голубом поло и наглаженных брюках. Его тело, прижавшееся к боку Рэя, было горячим, как нагретый солнцем янтарь. — Сделал что? — Пробурчал Рэй и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Не открывая глаз, он почувствовал, как сухие губы Хёнпиля коснулись его обнажённой спины, повторяя тугое плетение мышц. Рэй не видел его около месяца, но ему не хотелось заниматься сексом или чем-то ещё. Он хотел отдохнуть, чтобы завтра его руки снова помнили, что такое держать в руках нож. В конце концов, за это Хёнпиль ему и платил. — Два месяца назад, когда тот придурок швырнул в меня гранатой на пресс-туре. Ты повалил меня на землю и закрыл собой. — Хёнпиль провёл носом по его шее и шумно выдохнул в затылок. Рэй рухнул спать сразу же, как приехал из аэропорта, и от него пахло солёным потом и металлом. — Мы не поговорили потом, но я всё думал об этом. О тебе, детка. Ты закрыл меня собой и прижался так близко, что я чувствовал, как часто ты дышишь. Мне показалось, или ты за меня испугался? — Отвали. — Ответил Рэй принципиально по-японски и зарылся лицом в подушку. Конечно, кореец Хёнпиль ни слова не понимал по-японски, и только с мурчанием засмеялся ему в плечо. На минуту тяжесть его тела пропала. Шестым чувством Рэй ощутил, что Хёнпиль устало снял с ног ботинки и размял шею. Встав, он распахнул окно и включил напольный вентилятор, позволяя порывам тёплого воздуха разгонять по комнате мало-мальскую прохладу и аромат цитрусовых, исходящий от растущего из горшка в углу дерева каламанси. Иногда Рэю казалось, что Хёнпиль любит это дерево больше, чем всю свою мошенническую империю вместе взятую. Это было одно из импульсивных увлечений Хёнпиля. Они менялись периодически. Рэй помнил, как однажды мама Ким притащила ему мамиллярию в терракотом горшочке. Джин назвал её Одиллией и всех вокруг заставил так её называть, нацепил на иголки игрушечную розовую ковбойскую шляпу и разговаривал с ней каждый вечер после работы. Когда Одиллия ему наскучила, он поставил её на столбик во дворе и поспорил с Рэем на штуку, что собьёт её одним выстрелом из автомата. Он проиграл, но на второй попытке Одиллию всё равно размазало на кучу зелёных колючих ошмётков. Рэй не привязывался ни к вещам, ни к людям. Ему нравилось покупать дорогие шмотки, но так же ему нравилось поганить их в крови и кишках очередного придурка. Может, в этом у них с Хёнпилем даже было что-то общее. Горячее тело снова умостилось рядом. Рэй поморщился и отвернулся от ещё одного слюнявого поцелуя, но обвить себя за талию рукой позволил. — Вокруг одни уроды и кидалы. — Сонно пожаловался Хёнпиль куда-то ему в шею. — Одна моя верная кицунэ с ледяным сердцем всегда со мной, да ведь, Рэй? Кицунэ не бывали верными. Они служили сами себе, а мужчин обводили вокруг хвоста, как глупых щенков. Но Хёнпиль всё равно бы не понял, если бы Рэй начал объяснять; поэтому он промолчал, как и всегда. Лишь позволил мошеннику, преступнику и просто мрази обвить его руками и ногами, засыпая рядом. В конце концов, Хёнпиль платил ему за услуги телохранителя, а следить за охраняемым телом в любом случае проще, когда оно мирно сопит у тебя под боком.

___________

Когда не знаешь ничего о своих врагах, лучше всего начинать поиски с того, кого легко найти. Пак Чан Гун был первым в списке. Подняв миллионы долларов на программировании и лоббистских схемах для президента Джина, сложно жить и не выпятить это напоказ. Рэй помнил, как в детстве впервые увидел гремучую змею. Общаясь с Пак Чан Гуном, он чувствовал то же самое. Разговорить его оказалось просто. Жизнь под личиной богатого программиста, этнического корейца из Пасадены с домиком с белым заборчиком и бархатным газоном не шла ему на пользу. Как и женитьба с детективом Син Джемма, родившей ему красавчика-сына, которому уже было около четырёх. Забавно, подумал Рэй. Комфорт может размягчить даже самую зубастую кобру. А брызги, как оказалось, могут испортить даже самую симпатичную американскую кухню в стиле лофт. Пак Чан Гун не знал, где находится Джин Хёнпиль. Сначала Рэй сомневался, но пять отрезанных пальцев и литр крови спустя ответ оставался неизменным, а Чан Гун не был из тех, кто умрёт за своего господина. Впрочем, Рэй всё равно его убил. Как минимум потому, что Чан Гун никогда ему не нравился. Потому что он стоял за спиной Хёнпиля, пока Рэй истекал кровью под невыносимо палящим солнцем, и без конца трещал по телефону о сделках и логистике. Потому что у него был четырёхлетний ребёнок, а у Рэя больше не было. Рэй как раз стоял посреди чужой кухни, небрежно стряхивая ошмётки человеческого мяса со своих белых сапог-таби, когда лестница на второй этаж скрипнула. Рэй поднял голову, всё ещё сжимая нож в руке. Четырёхлетний мальчишка посмотрел сначала на него, а затем на труп своего отца, лежащий в постепенно разрастающейся луже крови на керамической плитке. Рэй вздохнул и сунул нож под кожаный ремень, перетягивающий его бедро поверх тёмно-синего денима. — Я не хотел делать это на твоих глазах. — Поделился он с раздражением. Мальчик стоял неподвижно, одетый в глупую пижаму с обезьянками. — Поверь, твой папаша сам нарвался. Он ещё раз протёр руки тряпкой и швырнул её, потемневшую от крови, в раковину. Затем надел обратно солнцезащитные очки. Стекло на левом глазу слегка треснуло после того, как Пак Чан Гун вломил стулом ему по голове. Затем Рэй присел на корточки прямо напротив пацана и вдруг фыркнул с собственной мысли: их с Хёнпилем ребёнку сейчас было бы столько же, сколько и ему. От этой мысли что-то тёмное шевелилось в его груди. — Вырастешь, захочешь поквитаться со мной… — Задумчиво протянул Рэй и стряхнул невидимую пылинку с детского плеча. — Буду ждать. В другой жизни он убил бы мальчика следом за отцом; дождался возвращения его матери с работы и убил бы и её тоже. Но сейчас он просто перешагнул тело бывшего помощника Джина Хёнпиля и направился к выходу из дома, тихо насвистывая себе под нос.

___________

Лунное пирожное крошилось на пальцы. Рэй это ненавидел. Казалось, он съел весь ассортимент кондитерской лавки на рынке Кумен и был готов съесть ещё, если это означало, что чудовище в его животе наконец-то будет сыто. Но оно не было. Рэй устало закрыл глаза и потянулся за молочным коктейлем. — Стоило догадаться, что она будет прожорливой, если вспомнить, как её отец уплетал кислый мармелад, ага? Конечно, никто ему не ответил. Надгробие Дайсукэ не умело говорить. Рэй всё равно приходил к нему и иногда рассказывал всё, что думает по поводу плотоядной сирены, которую таскал в себе вот уже почти полный срок. Прилететь в Осаку было глупым поступком. Люди, жившие здесь во времена его юности, знали Э-Ри Корээду, а не Рэя, но рисковать всё равно не стоило. Рэй решил, что во всём виноваты гормоны, заставляющие его блевать от одного вида американской еды, жадно мечтая об острой лапше или свежем юэбине, и возникшая вдруг сентиментальность — он хотел родить здесь, среди таких же японцев, как и он. Рядом с местом, где закопали Дайсукэ. Как оказалось, тоска по дому в последствии обойдётся ему в очень высокую цену. Джин Хёнпиль нашёл его по истечению восьмого месяца. — Вот ты где. — Сказал он, словно Рэй просто вышел из их спальни на пять минут. Рэй обернулся, сжимая челюсти. В Осаке начинался сезон дождей, и он видел, как прохладные капли остывают на всё таком же загорелом, скуластом лице Хёнпиля. Он начал короче стричься, и привычная пастельно-голубая рубашка выглядела тесной ему в плечах. Он присвистнул, оглядывая Рэя с ног до головы. — Смотрю, без меня время ты зря не терял. Он медленно шёл между мокрых, блестящих от влаги надгробий и всё не мог оторвать восторженный взгляд от живота Рэя, выглядывающего из-под кожаной куртки — бордовая атласная рубашка под ней задралась, обнажая уязвимую полоску кожи. Рэй считал, что шмотки для беременных должны гореть адским пламенем. — Зачем пришёл? — Резкость вопроса выдавала больше нервозности, чем Рэй планировал. Он уже заметил чёрный джип у входа на кладбище, дожидающийся Хёнпиля. Заметил бритоголового головореза с автоматом. Заметил странный, могильный отсвет в глазах Хёнпиля, блестящих, словно ониксы в разрезе. — Хотел проведать свою любимую детку. — Просто ответил Хёнпиль и сел на гранитный выступ напротив Рэя. — Она ведь так плохо поступила, заставив меня думать, будто её убили на заказе, и сбежала. Ты знаешь, я долго-долго плакал тогда, пытаясь понять, чем заслужил такое отношение. Он театрально всхлипнул и утёр кулаком несуществующие слёзы, а затем перехватил стаканчик Рэя с коктейлем и присосался к трубочке, шумно выпивая остатки, смешивая следы их слюны на розовом пластике. — Действие нашего контракта подошло к концу. Я просто ушёл после того, как выполнил свою работу. — Какой важный. — Хёнпиль фыркнул в стакан, раскачивая ногами в воздухе, словно ребёнок. Лучи морщинок протянулись от его глаз к вискам. — Вижу, торопиться было куда. Ты у нас теперь маленькая мама? Рэй усмехнулся. — Как видишь. — Мальчик? Девочка? — Не знаю, я не спрашивал. Думаю, что девочка. — Почему это? — Просто чувствую. Хёнпиль закусил губу и посмотрел себе под ноги, затем снова на Рэя. Со свинцового неба снова закапал мелкий дождь, мерзкий и склизкий, но всё ещё лучше, чем филиппинская духота. Рядом с Хёнпилем казалось, будто Рэй никуда и не уезжал. Его присутствие окутывало, как мелодия из индийской флейты, когда змея уже заворожена ей, но пока только догадывается об этом. Когда Хёнпиль снова подал голос, на горизонте раскатился первый гром. — Не думал, что моя лучшая гончая окажется такой дешёвой потаскухой. Надеялся, ты хотя бы напишешь смску. Тебе было меня совсем не жалко? О, жалобные речи. Хёнпиль был в них хорош. Таким тоном он распинался перед теми, чьи жизни разрушил до корня своим обманом, а затем предлагал ещё один обман — и так до тех пор, пока не высосет даже душу. Многие люди верили ему, но Рэя среди них никогда не было. — Ты ждал корзины с фруктами и любовного письма? –Попытался подыграть. Рука легла на живот словно в успокаивающем жесте, но на деле нащупала метательный нож в бордовой подкладке куртки. Рэю было нечего бояться. Даже круглый, как сраная мама-кошка, он уделал бы Хёнпиля и всех его прихвостней за диапазон времени от десяти до пятнадцати минут. — Хотя бы этого. Знаешь, я ведь был так удивлён, когда узнал, что мой дорогой Рэй, которого я оплакивал целых четыре месяца, на самом деле жив… ах, погоди. Ты ведь больше не Рэй. Мицуко Канемура, так ведь тебя теперь зовут? Решил окончательно попрощаться со своей «лицензией на убийства»? Последней фразой он передразнил Джеймса Бонда из старого фильма с Тимоти Далтоном. По хребту Рэя пробежал холодок, мышцы напряглись, готовые ко всему. Прохладный ветер пронёсся по кладбищу между могил, потрепал воротник рубашки Джина и подхватил порывом отросшую чёлку Рэя, которую он в последние месяцы всё чаще забывал укладывать лаком. — Как видишь. — Снова сухо ответил он. — Молчаливый, как всегда. — Внезапную улыбку Хёнпиля можно было назвать почти нежной. Рэй моргнул, и в следующую секунду на загорелой равнине чужого лица не было ничего, кроме скрытого злорадства. — Я это предвидел, так что навёл справки сам, не благодари. Наверное, в твоём положении даже долгий разговор может утомить. Так вот, значит… Мицуко Канемура, этнический японец в Калифорнии, никогда до этого не бывал на родине и… охо-хо, владелец небольшого швейного ателье. Вот это да, Рэй, неплохо, да-а. Всяко лучше, чем мотаться по свету, убивать людей и получать за это огромные деньги, не так ли? Рэй медленно моргнул, пропустив половину слов мимо ушей. Для него они звучали белым шумом, как и многое из того, что говорил или делал Хёнпиль. Если Рэй и ценил в нём что-то, то отнюдь не слова. — Ребёнку будет лучше расти в конкретном месте. В Калифорнии тепло, много солнца. Здорово. — Это точно. — Протянул Хёнпиль, и его глаза снова скользнули к животу Рэя, к белеющей полоске кожи под красной тканью. — А можно мне… можно мне потрогать? Он не знал, как реагировать, поэтому просто заторможено кивнул. Хёнпиль протянул руку и уложил горячую, бронзовую ладонь прямо поверх оголившейся плоти, послав по замёрзшей коже странно-приятные волны тепла. Сначала Рэй почувствовал, как дочка внутри недовольно пнулась, а потом увидел, как широкая улыбка распарывает рот Хёнпиля от уха до уха. Он выглядел восторженным, как ребёнок. — Не представляю, кто этот самоубийца, заделавший малыша Рэю Мяснику, но на его месте я бы праздновал так, будто выиграл в лотерею. — Рассмеялся он и ткнул пальцем ровно туда, где кожа натянулась от толчка. — Маленькая дикарка. Такая же, как ты. Может быть, в другом мире, подумал Рэй, в другом своём перерождении я сказал бы ему, что это его ребёнок. Что хочу родить, позволив ему быть рядом в каждый момент болезненных схваток, и воспитать эту девчонку где-нибудь, где она росла бы здоровой и сильной. Рэй ничего не знал о детях. Он никогда не думал, что они у него будут. Не в его хищно-алом мире. Не с этим мужчиной. Скольких детей Рэй оставил без родителей? А скольких родителей Джин оставил в нищете, неспособными даже оплатить приём у педиатра, и их дети умирали — от рака, инфекций или голода? Самым главным было то, что Рэю не было стыдно. Но он чувствовал, что должен перестать. Возможно, если бы его отец тоже перестал бы в нужный момент, они с Дайсукэ выросли бы нормальными людьми. — Мне пора. — Сказал Рэй и отвернулся, чтобы не видеть проблеск нежности на чужом лице. — Дождь собирается. Я угощу тебя сакэ, а потом проваливай. — Не нужно. — Джин выпрямился. Казалось, ему совсем не холодно в одной-единственной рубашке. — Я хотел тебя увидеть и я увидел. Ты, конечно, повёл себя, как настоящая сука, но прошлое пусть остаётся в прошлом, да? Вы, японцы, любите так говорить. Было приятно снова поглядеть в глаза своей ледяной кицунэ, а теперь я пойду. Рэй внимательно посмотрел ему в глаза, но не увидел в них подвоха. Словно Джин Хёнпиль, мошенник и манипулятор, и вправду совершенно по-щенячьи прибежал в Осаку просто для того, чтобы посмотреть на него. Он тихо фыркнул и кивнул Хёнпилю. Потом всё-таки перехватил его за запястье, наклонился и поцеловал его в ассиметричный, мягкий изгиб губ. Хёнпиль обхватил его за челюсть, мягко лизнув его рот за секунду до того, как отстраниться. Возможно, это и вправду ничего не значило. Возможно, Хёнпиль был здесь по делам бизнеса и просто решил предаться ностальгии на короткий срок. Возможно, беременность от этого человека сделала Рэя слепым. Что-то острое вонзилось в его шею. Сознание помутилось, разошлось кругами по воде, и Рэй почувствовал, как медленно теряет его. Хёнпиль продолжал улыбаться. Чёртова сука. Зарычав, Рэй рванулся вперёд и ударил его головой в нос, словно мясистый хруст сломанной переносицы и хлынувшая ему на куртку чужая кровь могли на что-то глобально повлиять. Ну, по крайней мере, ему было приятно. — Тише, сука. — Прошипел Хёнпиль ему на ухо, а затем приложил с размаху виском о что-то твёрдое. — Кажется, у нас всё-таки остались не оплаченные счета. Больше Рэй ничего не видел.

___________

Мамаша Ким орала, как свинья. Рэй пошутил с ней, что даже свиноматки на скотобойне и дворовые сучки из его детства не верещали так, когда он резал их, вздёрнув вверх ногами. Он облизал нож от её густой крови и всадил в её утробу ещё раз, и ещё, и ещё, пока по рукам не потекло до самого локтя, а требуха не хлынула к его ногам воняющим, склизким водопадом. Она была второй в списке. Честно говоря, иногда Рэй думал, что Хёнпиль её трахает, настолько часто эти двое обменивались странными, длинными взглядами. Хёнпиль всегда замечал и смеялся в голос, словно услышал невероятную шутку. О, моя детка ревнует. Не переживай, Рэй. О, ты прямо-таки сейчас набросишься на неё, Рэй. О, ты такой сексуальный, когда злишься, Рэй. Поганое корейское дерьмо. Рэй пережил бы, даже если бы Хёнпиль заразился СПИДом от какой-нибудь проститутки и умер. Ему было бы всё равно, даже если бы Хёнпиль затащил в их постель целый букет венерических заболеваний. Мама всегда учила его не ждать добра от корейцев. Во всяком случае, Рэй успокоился, пока отрезал чужие руки-ноги и бережно фасовал по чемоданом. Почему-то ему хотелось, чтобы этот подарок дошёл до Хёнпиля. Он хотел, чтобы Джин нашёл его маленькое послание и понял, что Рэй знает, и хочет, чтобы Джин тоже знал, что он знает, и что Рэй идёт за ним, даже если он спрятался в самой тёмной, глубокой и укромной дыре на свете. Он решил, что оставит маленький секретик. Отсылку, как в любимых Джином фильмах про гангстеров. Снимок узи четырёхлетней давности лёг в чужой мёртвый рот, как влитой. Кажется, на нём их дочка впервые перевернулась.

___________

Когда Хёнпиль пил свою дрянь, казалось, что даже листья его дерева каламанси вянут. Впрочем, это никогда не было для него поводом сдаться. — Просто попробуй! Рэй, чёрт… Рэй медленно выпустил его член изо рта. Густые нити смазки и слюны протянулись от его покрасневших губ к бархатно-красной головке, наполнив комнату звуком, словно кто-то с жадностью откусил кусок от спелого персика. Пойло в руках Хёнпиля имело свекольный цвет и дерьмовый запах. По словам самого Хёнпиля, это должно было быть полезным. По мнению Рэя, этим стоило травить мышей на нижних этажах особняка. Хотя, когда его мнение здесь в последний раз кого-то действительно интересовало? — Отсоси. — Фыркнул он и с усмешкой подул на истекающую щель, заставляя Хёнпиля вздрогнуть и подавиться своей травой, перемолотой в блендере и посыпанной какой-то сомнительной хренью. — Вечно ты так. — Хёнпиль усмехнулся и с наслаждением оттянул его нижнюю губу большим пальцем, размазав смазку по его подбородку. Рэй не упустил шанс укусить с мелочной кошачьей злость. — Может, я просто забочусь. Хочу побаловать мою девочку. Рэй замер на середине движения, так и оставшись с открытым ртом и высунутым над чужим стволом языком. Металлическая штанга — гвоздь сегодняшней программы, из-за которой у Хёнпиля сорвало резьбу и чуть не случилась мальчишеская поллюция — поблёскивала в приглушённом свете спальни. Он закрыл рот и вдруг взобрался вверх по чужим коленкам, позволяя члену мокро проскользить по его животу. — Ты жрёшь одну траву и омерзительно-сладкий мармелад. — Проурчал Рэй в лицо замерзшему Джину, пока его киска опасно близко скользнула по чужой разгорячённой плоти. — Знаешь, что бывает, когда мальчики питаются только травой и сладостями? Они сами становятся сладкими, как конфеты. Он высунул язык снова и скользнул им по потной шее, затем по щеке, к концу игриво и быстро лизнув Хёнпиля прямо в широко распахнутый глаз. Хёнпиль вздрогнул, выругался и едва не врезал Рэю в скулу, но Рэй вовремя со всей силы схватил его за горло, одновременно с этим позволяя горячему члену скользнуть в его тугое, пульсирующее, голодное нутро. Они застонали в унисон. — Ты сладкий, как яблоко в карамели, Джин Хёнпиль. — Шепнул Рэй и легко надавил ему на кадык прежде, чем отпустить. — Смотри, как бы я не перепутал и не съел тебя однажды. В вечерней полутьме у Хёнпиля были ошалевшие, абсолютно пьяные глаза, вроде тех тапиок, что Рэй любил кидать себе в коктейли-конструкторы вместе с сырным топпингом и листиком мяты. — Чёрт, это самое сексуальное, что я слышал в своей жизни. С этими словами Хёнпиль поцеловал его, и его руки обвили талию Рэя, как оковы.

___________

Третья цель нашла его сама. Хотя, наверное, правильнее было бы сказать «цели». Рэй знал, что его попытаются проверить на прочность, бросить вызов; он был готов. В восемь тридцать шесть вечера он шёл по оживлённым улицам Токио, среди офисных планктонов и дворовых девок, его новая катана ловила отблески неона, закреплённая в ножнах за его спиной. Молния на застёгнутом наглухо воротнике белого спортивного костюма бряцала каждый раз, когда Рэй поворачивал голову. На повороте из тёмного переулка до него донёсся рык нескольких мотоциклов. Потом — из темноты вынырнуло около десяти мотоциклистов в тонированных шлемах и с мечами на поясе. Корээда Рэй, — рявкнул на грубом японском один из них. Их было десять, пятнадцать, потом двадцать и сорок, они лезли из всех углов Токио и стекались вокруг него, как стая голодных шакалов, распугивая прохожих, пока полиция закрывала глаза и отворачивалась. Иокогама принадлежал Инагава-кай, но Рэй знал, что никто из их семьи не тронет его. Значит, Хёнпиль получил его подарок и наконец прислал свой в ответ. Рэй выплюнул клубничную жвачку себе под ноги и медленно вытащил катану из-за спины. Головорезы в мотоциклетных шлемах последовали его примеру. Лезвия катан засверкали в огнях ночного города. В восемь пятьдесят их катаны схлестнулись — и начали танцевать. Когда всё закончилось, Рэй стоял посреди рук, ног и голов, которые он отрубил, и фонтанирующих кровью тел, подставляя лицо лучам рассветного солнца. Кто-то под его ногами застонал, и Рэй воткнул в него катану быстрым, отработанным движением. Он уже не помнил, с чего всё началось. Ему было неважно, кто купил этих людей и послал расправиться с ним. Неважно, что шрам на животе жёгся и болел каждый день, с утра до глубокой ночи. Неважно, что он больше не знал, какой сегодня день недели и число, и когда он в последний раз ел. Всё, что имело значение — идти по кровавому следу, что вёл его всё дальше и дальше в тёмные угодья мести, поразившей его мозг и сердце, словно кровоизлияние. Рэй стоял там, среди трупов, тяжело дыша, и что-то холодное одиноко упало ему на ресницы, тут же растаяв. Его руки дрожали от усталости, но миру было всё равно. В Токио пошёл первый снег.

___________

У смерти, если говорить начистоту, было неограниченное, но очень предсказуемое число лиц: все они гротескно искажали черты человеческого лица в те последние секунды, в которые жизнь покидала тело, вскинувшееся последней судорогой. Многие умирали уродливо. Некоторые, бывало — даже красиво. Рэй редко думал о том, как умрёт он сам. В перспективе это должно было случиться от оружия, как уже было сказано. Возможностям для этого не было числа. К каждой из них Рэй относился по-своему, надеясь лишь, что это случится хотя бы… красиво. Наверное. В том, чтобы сдохнуть, лёжа на холодном полу с девятимесячным животом и опухшей от ударов рожей, чувствуя, как из тела вместе с кровью вытекает чужая сперма? О, в этом не было ничего красивого. В этом даже не было чего-то достойного. Это было так в стиле проклятого всеми божественными существами президента Джина Хёнпиля, застегивающего ширинку после того, как резкими, рваными толчками трахнул Рэя, волоча по земле, как сучку, а потом вместе с последней струёй спермы внутри собрал во рту побольше слюны и плюнул ему в лицо. — …и не смотри на меня так. Ты знал, что так случается, когда плохие мальчики не слушаются тех, кто их купил. Наверное, вся проблема была в ребёнке. Он делал Рэя слабым, неповоротливым и тормозил его реакцию до такой степени, что он не смог ничего сделать, когда проснулся в особняке, в гниющей жёлтой Маниле, и не мог даже дёрнуться, потому что дочка сдавила мочевой пузырь. Может, поэтому Пэй Мэй и не брался учить женщин. Ведь в какой-то момент они могли сделать с собой это, и безжалостный убийца становился беспомощнее котёнка, брюхатым, как самка для разведения. Но ничего, малышка. Ты не виновата. Просто твой отец — жалкий придурок, решивший, что может нами обладать. Хуже было только то, что шавки Хёнпиля вились вокруг них, о чём-то негромко переговариваясь. Рэю хотелось встать и вгрызться каждой из них в глотки, но он лишь тяжело перевернулся на бок и скрутился калачиком, обнимая живот, потому что он помнил о сдавливании матки и нижней полой вены, как будто это ещё могло иметь значение. Боль, невыносимая, острая, раздирала всё его тело. Рэй не издал ни звука. Это был всего лишь проигрыш в не самом честном поединке. Всего лишь смерть. Предохранитель вычурно-золотистого пистолета Хёнпиля щёлкнул, он взвёл курок так близко, что сквозь гул крови в ушах Рэя услышал каждый щелчок идеально выверенного механизма, созданного для того, чтобы убивать. — Знаешь, Рэй, в детстве я постоянно влюблялся в девчонок старше и выше меня ростом. Отец как-то показал мне «Во власти луны», это там, где Шер с Николасом Кейджем, и я просто влюбился в Шер. Смотрел «Во власти луны»? Ай, да откуда тебе знать… Рэй медленно сморгнул кровь с ресниц. Его било крупной дрожью — он не знал, от заканчивающегося в лёгких кислорода или от гондонской болтовни Хёнпиля, которая никак не прекращалась. — Отец тогда сказал, что сразу понял, что всю жизнь я буду влюбляться в высоких черноволосых моделей. И не прогадал ведь, а? Жалко только, что мои влюблённости так и продолжают трагично заканчиваться. Рэй кашлянул и с хрипом втянул воздух. — Хёнпиль, блядская сволочь, это твой р… Он не смог продолжить дальше, потому что дуло пистолета упёрлось в его висок, а умирающее сознание переключилось на мысли о солнце, Маниле и херовом SPF-креме, а Хёнпиля поглотила его обида — не только на Рэя, но и на комок их общего ДНК и плоти в его утробе. Так это всё должно было закончиться. Рэй верил, что закончится. Он почти был готов об этом умолять.

___________

Колёса пронзительно завизжали, когда машина съехала с гравия и затормозила по гладкой, как змеиная шкура, подъездной дороге напротив особняка, размер которого вызывал в горле ком тошноты от нарочитой помпезности и западной безвкусицы. Возможно, Рэй просто ничего не понимал в особняках. Панама была таким же дерьмом, как Филиппины, ещё и наполненная болезненными воспоминаниями. Рэй бы не удивился, узнав, что в прошлой жизни Джин Хёнпиль был ящерицей, одной из тех, что вечно дрыхнут на нагретых камнях в самый жаркий сезон на Окинаве. Так хотя бы стало ясно, почему его так тянет к теплу. В какой-то степени Панама была похожа на Калифорнию, и это тоже злило. Особняк был два раза больше того, в котором Рэя убили. В нём не было охраны. Пусто и тихо. Затем он услышал детский смех. Что-то загремело впереди, и прежде, чем Рэй успел выкинуть руку с обнажённой катаной, из-за угла выскочила девчонка — маленькая, совсем крошечная. У неё были раскосые большие глаза и выкрашенные в пепельный блонд длинные волосы. На первый взгляд, ей едва ли исполнилось больше четырёх. — Пау-пау! — Выкрикнула она, сложив ладошки на манер пистолета и наставив их в сторону Рэя. — Я убила тебя, омма! Рэй замер. В глазах потемнело. — Джин Хён-Рэ, не будь такой грубой! Сквозь наступающую в горле и голове гипоксию он услышал, как детскому смеху вторит мужской, низкий и бархатный. Джин Хёнпиль сидел в гостиной, выглядывая через спинку дивана на развернувшуюся перед ним атаку. — Слышал, омма? — Улыбка растянула его губы. — Сдавайся. Ты убит. Пуленепробиваемая воительница Хён-Рэ победила тебя. Рэй посмотрел на него. Потом снова на девочку. Та стояла, переминаясь на босых ногах. Рэй увидел свои высокие круглые скулы, мягкий изгиб носа, но чужую асимметрию губ и черные миндалины глаз. Это было от него и от Хёнпиля — так явно, что грудь сковало невыносимой, жгучей болью, от которой Рэя согнуло пополам. Он задыхался. Ножны катаны за его спиной громко загремели, когда он рухнул на пол. — О, Хён-Рэ, — выдохнул он, пробуя это отвратительно-корейское имя на вкус, — я не знал, что ты… лучший… стрелок… Он театрально закатил глаза и откинул голову назад, имитируя смерть. Девчонка тут же залилась смехом и подбежала к нему, вцепляясь маленькими ручками в грудь и целуя его в рассечённую царапиной щёку с непосредственностью, на которую обычно способны только сумасшедшие и дети. — Омма, я же пошутила! Это всё понарошку, не умирай. Аппа сказал, что будет весело, если мы так тебя разыграем. Рэю не было весело. Когда он поднялся с пола, девчонка счастливо рассмеялась и прижалась к нему так, словно делала это уже много тысяч раз. Хёнпиль улыбался, глядя на них с другого конца комнаты. Это было похоже на кошмар. — Я сказал Хён-Рэ, что ты уже очень долго спишь. — Он поднялся с дивана и медленно направился к ним. Рэй прижимал дочь к себе, подняв горящий, полный ненависти взгляд через детское плечо. — Но однажды ты проснёшься и найдёшь её. Недавно Хён-Рэ спросила меня: «омма ведь спит с тех пор, как я родилась. Как он узнает меня?». Знаешь, что я ответил? Хён-Рэ фыркнула и спрятала лицо в его шею, смущаясь сказанного. Рэю было плевать, что ответил ей Хёнпиль. Его интересовали более насущные вопросы: например, то, что Хёнпиль приучил его дочь называть их «омма» и «аппа». Дал ей корейское имя и свою фамилию. Посмел решить, что имеет право рассказывать ей о Рэе и называть то, что он с ним сделал, «просто сном». Рэй знал, что сегодня вечером убьёт Джина Хёнпиля, но пока только взял дочку на руки и процедил сквозь зубы: — И что же? Хёнпиль обошёл их дугой, делая вид, будто уважает это минутное единение отца с дочерью, и остановился за домашней барной стойкой. Его руки подцепили грейпфрут из тарелки и принялись срезать с него кожуру кухонным ножом. — Я сказал, — он весело хмыкнул себе под нос, — что всё очень просто. Я сказал: «омма видел тебя во снах». Хён-Рэ оживилась и потёрлась о щёку Рэя, как котёнок. — Это ведь правда? Ты видел меня во снах? Рэй повернул голову в её сторону. От его дочки пахло карамелью, цитрусом и теми детскими шампунями, что при попадании в глаза не вызывают слёз — он ткнулся в её висок и вдохнул полной грудью. Собственный голос казался хрустким, как битое стекло. — Конечно, малышка. Каждый день. Это было ложью. Если что-то и снилось ему в коме, то это были реки крови, боль и блеск солнца на металле. Это были одинокие вершины гор, сокрытые облаками в китайской глуши. Это были налитые кровью глаза отца, которые Рэй выдирал из его глазниц, пока он был ещё жив. Это был его брат, вложивший в руки Рэя нож, и прошептавший на грани слышимости: «я буду держать, а ты резать». Хёнпиль посмотрел на них хитрым, лисьим взглядом. — А знаешь, что Хён-Рэ сказала, когда я показал ей твою фотографию? Рэй вскинул брови. Хэн-Рэ наклонилась к его уху и очень-очень тихо прошептала: — Я сказала, что ты самый красивый мужчина из всех самых красивых мужчин на всём белом свете. Бровь Рэя дёрнулась. За ней дёрнулся уголок губ. Затем он рассмеялся, сощурив глаза и запрокинув голову. Хёнпиль опёрся руками о стол, наблюдая за ними; в огромном аквариуме за его спиной лениво плавали красные и белые карпы, тёплая подсветка выхватывала силуэт Хёнпиля оранжево-жёлтым ореолом. — Тогда Хён-Рэ сказала, что хочет такие же чёрные волосы, как у тебя. Я повёл её на окрашивание, и с тех пор мы никак не успокоимся экспериментировать с цветом своих волос, да, принцесса? Кстати, кое-кто обещал мне поесть фруктов перед сном. Он потянулся и ущипнул Хён-Рэ за голую пятку. Она взвизгнула и сжалась на руках Рэя в напряжённый клубок, словно не была готова отпустить его хотя бы на секунду, но Рэй сам усадил её на высокий барный стул и придвинул тарелку с нарезанными грейпфрутом, киви и апельсином. Хёнпиль положил перед ней розовые детские палочки с фигуркой Hello Kitty на концах. — Вот так. — Улыбнулся он. — Если будешь хорошо себя вести, мы с оммой разрешим тебе посмотреть кино перед сном, и я даже не расскажу ему ту историю, что недавно с тобой приключилась. — Что за история? — Без задней мысли спросил Рэй. Он не мог перестать разглядывать лицо Хён-Рэ. Он осторожно сдвинул осветлённую прядку волос с её лица, наблюдая, как дочь ест фрукты и умилительно чавкает. Словно его собственная маленькая копия, но вымытая и сытая, без единого синяка на нежном детском лице. Его лучшая версия. — О, это было что-то! — Загорелся Хёнпиль, тут же забывая все данные им обещания, как делал всегда. — Я расскажу, принцесса, можно? Можно? Короче. У Хён-Рэ была лягушка. Зелёная такая и страшная. Хён-Рэ подобрала её на улице после дождя и сказала: «аппа, я буду о ней заботиться». Она была так увлечена своей миссией, что мы даже купили лягушке террариум с домиком в виде маленького каменного замка Эдо. Хён-Рэ назвала её Огами-сан. Рэй скрестил руки на столе и уложил на них голову, слушая и периодически поглядывая на дочь, что энергичными кивками в нужный момент подтверждала подлинность истории. — Не знаю, что это за имя, но думаю, что юной госпоже надо смотреть меньше старого японского кинематографа. Не суть. В общем, в один прекрасный день Огами-сан пропал. Я искал его повсюду, даже под диван залезал, но нигде не находил. Тогда я пошёл в комнату Хён-Рэ и увидел картину: моя принцесса сидела на полу, а Огами-сан лежал перед ней кверху брюхом, распоротый заколкой с принцессой Тианой, словно тесаком. Хён-Рэ была безутешна. Плечи Хёнпиля затряслись от сдерживаемого смеха. Он подмигнул Хён-Рэ, потрепав её по макушке, пока дочь, расправившись с фруктами, перелезла обратно на колени к Рэю и теперь сосредоточенно возилась с застёжками на его катане, всё ещё оттягивающей плечо, словно единственная реальная вещь в доме. Хёнпиль продолжил: — Я воскликнул: «о Боже, Хён-Рэ! Как же так получилось?!». А она повернулась ко мне, шмыгнула носом и ответила: «аппа, я читала сказку про лягушку, у которой в животе была жемчужина. Мне стало интересно, есть ли у Огами-сан такая же». Но Огами-сан оказался пустышкой. Этот обман разбил ей сердце, и она смыла трупик Огами-сан в унитаз. Тогда я понял, что она твоя дочь больше, чем моя. Рэя требовательно задёргали за рукав. Он уже чувствовал себя так, будто его разрывают надвое, но всё равно покорно наклонил голову к Хён-Рэ снова. Сопящее дыхание опалило его ухо: — Зато папа храпит так, что от нас ушла уже вторая няня. Ну, конечно, от Хёнпиля и не стоило ожидать меньшего, чем доверить его дочь каким-то женщинам с улицы. Сраный мудак. Получив эту информацию, Рэй многозначительно кивнул и стрельнул в сторону Хёнпиля ещё одним уничтожающим взглядом. Через несколько минут Хён-Рэ зазевала. Он позволил Хёнпилю подхватить её на руки, чтобы отнести спать в одну из комнат, число которых казалось Рэю слишком большим, чтобы считать. Катана осталась лежать на барной стойке — резать Хёнпиля в спальне своего ребёнка было как минимум нежелательно. Кровать Хён-Рэ была такой большой, что легко вместила их троих. Огни ночника в виде цветков лотоса скользили по стенам, полу и потолку, а тихий шум телевизора мягко давил на уши: Хён-Рэ очень хотела показать Рэю «Убийцу сёгуна», так что он заставил Хёнпиля десять минут искать кассету, а потом ещё пять пытаться заставить работать ретро-проигрыватель. Хён-Рэ в этот момент повернулась к Рэю, пригревшись у него под боком, и прошептала: — Ты ведь больше не будешь засыпать так надолго? Рэй просто ткнул пальцем ей в носик и поцеловал в круглый лоб. К тому моменту, как мальчик на экране телевизора прекратил рассказывать историю о своём отце-самурае, чьё горе по убитой жене превратило его в демона, Хён-Рэ уже сладко сопела в свою подушку. Вот и поиграли, подумал Рэй, ощутив горячее дыхание Хёнпиля на своём затылке, но не выпустил дочь из рук. Хёнпиль поцеловал его в шею чуть ниже роста волос. В сонном умиротворении комнаты звук соприкосновения губ с кожей оказался звонким, как пощёчина. Он решил, что больше не хочет ждать. Рэй отстранился от дочери и быстрым, бесшумным рывком навис над Хёнпилем. Сперва коленями, а потом и локтём, вжатым в глотку, прижал его к матрасу всем своим весом. — Тшшш. Глаза Джина блестели в полутьме. Выдох был сиплым из-за стремительного сгорающего кислорода в его лёгких. Но он всё равно улыбнулся и протянул ладони, укладывая их на бёдра Рэя с такой наглостью, словно там им было самое место. Дрожь прокатилась по телу. Его собственные глаза поглотил вакуум, непроглядный мрак, как у речного чудовища, глядящего на свою добычу по ту сторону покрывшейся льдом воды. Он думал, он был готов: действительно убить отца своего ребёнка в постели этого самого ребёнка. Он хотел сжать шею Хёнпиля и держать до тех пор, пока не останется даже хрипов. Такие желания вспыхивали, как пожар, и пылали до тех пор, пока их не удовлетворяли, заливая пальцы кровью. Рэй быстро переметнул взгляд в сторону дочери. Она тихо шевельнулась под одеялом. — Хён-Рэ спит. — Прошептал Хёнпиль и наклонил голову, чтобы поцеловать Рэя в вены на запястье. Синие, как реки. — Давай поиграем в родителей ещё немного. Я уже перестал рассчитывать, что ты придёшь. Мертвенный холод сгустился между ними. Рэй снова чувствовал себя побеждённым, хотя это под его пальцами, под слоем кожи и жил, билась чужая жизнь. Он вжал запястье в шею Хёнпиля так сильно, что скрипнула кровать, но ублюдок оказался быстрее: ледяное лезвие перочинного ножа укололо Рэя в бок так, что под белой тканью его майки поползла первая струйка крови. — Ты не убьёшь меня в кровати нашей дочери. — Прошипел Хёнпиль, подаваясь вперёд и больше не встречая сопротивления. Его губы замерли в нескольких коротких движениях от губ Рэя. — Потому что ты хорошая мать, разве нет? Рэй скрипнул зубами. За несколько месяцев своей охоты он почти поверил, что боссы Токийской мафии ошибались: это его на самом деле нельзя было убить. Но его дочь смогла — из пистолета, сложенного из её крошечных детских рук. И Рэй больше не чувствовал, что его тело может быть неуязвимым. Не найдя, что ответить, он вонзил зубы в чужой рот. Кровь потекла между их лицами, горячая и сладкая. Только потом он почувствовал пальцы Хёнпиля между ног. Нож ткнулся Рэю под самую челюсть, впиваясь в подъязычную мышцу до неглубокого пореза — он больше не был главным. — Дёрнешься, и я проткну твою щёку. Хёнпиль рычал, пока его пальцы расправлялись с ширинкой Рэя. Казалось, он обезумел, слетел с катушек, как бывает с гончими, впервые почувствовавшими вкус крови во рту, и теперь первобытный голод заливал их зрение алым, а пасти — слюной. Ладонь скользнула Рэю в брюки. Что-то заклокотало в горле Хёнпиля, когда он не встретил преграды в виде нижнего белья. Их дочь что-то забормотала во сне. Они замерли, как по команде. На экране верный палач сёгуна убивал людей одного за другим. Мощное тело вдруг двинулось и подмяло Рэя под себя, показывая своё превосходство — требуя не страха, а покорности. Щека Рэя проехалась по подушке и угодила прямо в длинные, разбросанные по подушке обесцвеченные волосы Хён-Рэ. — Ты дрожишь. — Проурчал Хёнпиль. Его зрачки расширились. Костяшки пальцев коснулись Рэя в самой середине мокрой, пульсирующей киски. — Скажи, что хочешь этого. Свободной рукой он сгрёб Рэя за волосы и потянул со всей силы — зубы Рэя клацнули в миллиметре от его лица. Затем он быстро, но хлёстко и унизительно шлёпнул Рэя между ног, словно наказывая. Рэй захлебнулся рычанием. Его рот широко раскрылся, глотая воздух. Теперь это его горло сжимали пальцами, не давая дёрнуться, заставляя испытывать это унизительное, жгучее чувство, словно жвалы проросли внутри его живота и методично кромсали его внутренности вместе с тем, как Хёнпиль снова и снова вжимался в него, как похотливый кобель. Это было мерзко. Мерзко и уродливо. Они оба знали это лучше, чем что-либо в своей жизни. — Когда её достали из тебя, — доверительный шёпот обжёг ухо, — я подумал… Смотри на меня!.. Подумал только о том, как жалею, что не увижу, как ты её рожаешь. Как моя дочь разрывает тебя на части. Пальцы скользнули внутрь грубо и без предупреждения, заставляя Рэя глухо зашипеть, пока он извивался под Хёнпилем, задыхаясь в бесконечной череде вдохов и выдохов между насильственными поцелуями. Нож прижимался к его горлу обжигающе-острым краем. Три пальца скользили в него по самые костяшки, идеально мягко-влажно по гладким, текущим стенкам. Рэй вцепился зубами в нижнюю губу Хёнпиля и потянул. Как же он его ненавидел. Он ненавидел его за ложь. За то, что так и не почувствовал, как рождается его дочь. За то, что молоко в его груди пропало зря. За то, что четыре года дочь Рэя жила в его доме, с выбранным им именем, и звала его отцом, как будто Рэй давал на это разрешения. Она росла в его утробе. Питалась его кровью и кальцием из его костей. Она была его, и Рэй знал, что перережет даже всю терракотовую армию, если та вдруг оживёт и встанет между ними. Он чувствовал, как его влагалище сжимается вокруг чужих крепких пальцев, врезающихся в него снова и снова с мокрым сочным звуком, толкая его тело вверх и вниз по скомканным розовым простыням с диснеевскими принцессами. Почему-то Рэй знал, что от них к его дырке сейчас тянется склизкая, перемешанная с кровью смазка — Хёнпиль никогда не следил за тем, насколько осторожно он пихает в него свои пальцы или член. Ребро его ладони упёрлось между складок, мучительно надавливая на клитор. С носа Хёнпиля скатилась капелька пота и повисла на кончике. Он загнанно дышал. Они целовались, стукаясь зубами, широко раскрывая рты, как два диких демона, пытающихся сожрать друг друга. Рэю казалось, что он стал невыносимо скользким, мокрым от крови и смазки. Казалось, пальцы Хёнпиля вот-вот достанут до шейки его неработающей матки и раскроют её, чтобы засунуть туда ещё одного ребёнка. Что-то первобытное. Насилие. Случка. Он так и кончил — с ножом, приставленным к горлу. С дочкой, спящей у его груди.

___________

Прибой бил где-то в подножье открытой веранды, большой и зелёной, словно сад, и в этом саду Рэй видел каждый след, оставленный его дочерью: разбросанные тут и там игрушечные мечи и водные пистолеты, Барби с изуродованным маркерами лицом и огромный плюшевый Тоторо, сидящий на одном из кресел. Казалось глупым сидеть на соседнем и курить, закинув ногу на ногу, пока Хёнпиль наливал им по стакану водки. — Хён-Рэ? — Наконец, сказал он. — Серьёзно? Джин рассмеялся. — Тебя что-то не устраивает? Извини, она не собака, так что не получится переучить на что-то получше. Он сел напротив, уложил катаны Рэя к себе на колени и плавно вытащил лезвие из ножен ровно наполовину. Гравировка бледно мелькнула, отразив лунный свет. Рэй сжал челюсти. — А я всё думал, чем ты захочешь меня убить. — Задумчиво протянул Хёнпиль и с хлопком вогнал лезвие обратно. — Приятно знать, что я стал причиной этого киношно-самурайского гнева. Ветер с моря зашуршал в листьях пальм и кустарников, разгоняя по веранде запах морской соли с перцем; было слышно, как где-то вдалеке на одной из дверей звякнула связка колокольчиков. Хёнпиль свил им с Хён-Рэ хорошее гнёздышко. Тёплое и уютное. Рэй готовился его сжечь. — Дело не в тебе. — Его пальцы обхватили стакан, и водка растеклась по горлу жалящим ожогом. — Дело в ней. Я пришёл забрать её. Знаешь, Хёнпиль, если бы четыре года назад меня попросили составить список самых поганых, вонючих ублюдков из всех, что я встречал, ты бы не вошёл даже в первую десятку, но сейчас… Рэй наклонился к нему ближе, затягиваясь сигаретой. Оранжевый кончик вспыхнул в синих сумерках. Он позволил дыму вытечь через нос окружить его голову запахом ванили. — Сейчас ты уверенный претендент на первое место. Оранжевый свет фонарей обтекал лицо Хёнпиля, подчёркивая его выточенные скулы и крупные, рубленые черты лица — Рэй видел липкую плёнку пота, остывающую на его коже после того, что случилось в спальне Хён-Рэ, и естественную седину в тех местах, где мелирование потихоньку начинало сползать с его волос. Он стал старше. Мягче. У Рэя было мало времени и возможностей, но он всё равно мог поклясться, что на месте твёрдого пресса теперь проступал мягкий домашний животик. Кажется, Джин Хёнпиль подумал, что для него началась тихая семейная жизнь. Как это мило. — О, только не начинай ныть, Рэй. Не делай вид, что никто тебя не предупреждал. Я столько времени думал, что тебя убили, что даже готов был мстить, но что случилось, когда я решил отыскать твоих убийц? Я их не нашёл. Зато нашёл тебя. В Америке. Беременного от какого-то неизвестного мне мудака. Я отреагировал. — Отреагировал? Так это называется? — Я не буду оправдываться перед тобой. Ты знал, что я подонок и убийца. Ты трахался со мной по своей воле. Плохие вещи случаются, когда разбиваешь сердце подонку и убийце. Рэй усмехнулся, едва не подавившись дымом. С таким же успехом Хёнпиль мог сказать ему, что в теракте больше всего страдают террористы-смертники. — Твоё разбитое сердце обошлось мне дорого. Дешевле было вырвать его голыми руками ещё тогда. — Да ладно, Рэй! — Хёнпиль вдруг разозлился, с грохотом поставив стакан на стол. — Скажи, ты правда думал, что вся эта история хорошо закончится? Что жизнь мамочки в тихом городке в Калифорнии — это для тебя? Что она будет счастлива с тобой? Рэй глядел на него, не моргая. — Нет. — Честно ответил он. — Но я думал о Хён-Рэ. Не мне было решать, родится она или нет, и я не стал убегать от судьбы. Спустя несколько минут молчание между ними натянулось как дрожащая, напряжённая до предела струна. Рэй не торопился говорить, а Хёнпиль, кажется, впервые не мог найти слов. Что бы вы сказали человеку, выносившего вашего ребёнка, после того, как избили его до кровавых соплей и выстрелили в голову, не обратив внимания даже на уязвимую округлость девятимесячного живота? Рэй не был капризным. Для уплаты долга ему хватило бы всего одной валюты, котирующейся в любой стране мира. Фонд крови и плоти. Но Хёнпиль, видимо, подумал, что он ждал извинений. — Говоря честно, я догадывался. Он потянулся к бутылке, чтобы обновить водку в их стаканах, предназначенных, вообще-то, для виски. Рэй выхватил бутылку из его рук и молча сделал несколько крупных глотков из горла. Так-то лучше. Он скептично вскинул бровь, призывая продолжить. — Тебе тогда хреновасто было. — Задумчиво протянул Хёнпиль. Пальцы его неспешно касались рукояти катаны. — Перед самолётом рвало. Я подумал, тебя просто подстрелили где-то или пырнули ножом, и ты скоро оклемаешься. Но дело было не в этом. Ты сам стал… спокойнее. Послушнее. Я думал, ты скоро свернёшься калачиком у меня на постели и не поедешь никого резать. Тогда я подумал: вдруг ты… беременный? Он хмыкнул себе под нос. Мякоть его ладони проскользила по краю лезвия меча, оставляя на коже длинный, тонкий след. Тёмно-красный на бронзовом. — Мне самому смешно стало. Я был уверен, что ни одно событие в мире, включая твой теоретический залёт, не заставило бы тебя прекратить убивать. Я думал, что если я и вправду сделал тебе ребёнка, то ты вырежешь его из себя, как злокачественную опухоль, намного раньше, чем я об этом узнаю. Но мне хотелось думать иначе. Это значило бы, что я приручил самое свирепое чудовище, которое только мог себе представить. Рэй видел, как блестят глаза Хёнпиля, как его крупные белые зубы прикусывают нижнюю губу. Он сказал об этом почти шёпотом — как о мечте, о которой было стыдно говорить. Но Рэй не хотел о ней слушать. Он пришёл сюда, чтобы убить, его мало интересовали чужие цели и мотивы, но что-то… что-то заставляло его сидеть неподвижно, позволяя каждому слову закручиваться в воздухе, словно гипнотическая спираль. Ладонь Хёнпиля истекала кровью, но он только обхватил ей стакан и опрокинул в себя остатки водки, зажмурившись от ожога, который она оставила на его горле. — Так что когда я узнал, что ты жив и ты на последних сроках, все мои мысли о каком-то безымянном ублюдке, обрюхатившим тебя, были просто самообманом. Будь это я, чёртов Ким Иннам или любой другой придурок, на самом деле это всё не имело значения. Потому что я понял самое главное: как бы я не фантазировал о другом, на самом деле ты никогда не принадлежал мне по-настоящему. Ты никому и никогда не принадлежал. Их взгляды пронзили друг друга, словно колотый удар, ломающий рукоять грудины и добирающийся до сердца, качающего ресурсы всего тела на пределе своих возможностей. Хёнпиль смотрел ему прямо в глаза. — И я ненавидел это. Хочешь правду? Я выстрелил не потому, что думал, что это не мой ребёнок. Я выстрелил, потому что хотел, чтобы последним, что ты увидишь и почувствуешь в своей жизни, было моё лицо. Моя дочь в твоих внутренностях. От него несло водкой, злостью и кубинскими сигарами. Рэй вдохнул этот запах, позволил ему заклубиться в лёгких, отравляя каждую частицу его тела. Когда-то давно он увидел по гостиничному телевизору передачу про смертельно больных, находящихся в терминальной стадии заболевания: врачи спасали их капельницами, инъекциями и горькими таблетками. Но даже через экран Рэй видел, что они умирают, и был уверен, что они тоже это знали. Он представил, как они пахнут. Страхом, моральным истощением, предчувствием неизбежного. Он представлял, как распахнутся в ужасе и начнут стекленеть их глаза, когда они поймут, что время пришло. Он кончил, думая об этом и сжимая подушку между ног. Когда он рассказал об этом Дайсукэ, тому почему-то стало противно. Что-то похожее происходило и теперь. Что бы ему сейчас не говорили, Рэй чувствовал, что Джин Хёнпиль боится его. Наслаждаясь этим чувством, Рэй выдохнул дым в чужое лицо и процедил: — Глупый корейский мальчик решил поиграть в самурайские игры. Интересно, чем же это для него закончится? — Вот тебе откровение, детка: пока ещё ни одна катана не оказалась быстрее выстрела из старой-доброй M9. Рэй отклонился назад, прищурившись. — Просто признай, что твоё хрупкое эго посыпалось. — Он хмыкнул и стряхнул пепел о подошву своих кроссовок. Не очень изящно, но удобно, когда последние полгода каждый день дерёшься на мечах до звона в костях. — Потому что я ушёл не из страха. Я ушёл, потому что не хотел, чтобы моя дочь знала, что её папаша такое жалкое, продажное ссыкло. — А это, как ты сам сказал, уже не тебе было решать. Хёнпиль поднялся с места. Катана в его руках выглядело нелепо. Неестественно. Это всё было таким глупым — то, как общий ребёнок связал их друг с другом, не оставив выбора. Кровь сковывала лучше любых цепей и верёвок. Забавно, но в прошлой жизни Рэй молился бы никогда не встретить этого мужчину — а теперь он жаждал, чтобы жизнь текла тем руслом, которое выбрала. Какой бы склизкой сволочью не был президент Джин Хёнпиль, он был отцом его ребёнка. Без него Хён-Рэ бы не существовало. Это окупало многое: все его предсмертные мучения, четыре года комы и металлическую пластину в голове. Он пережил бы это снова, если бы это означало оказаться в здесь, в этом дне, и снова прижать дочь к своей груди. Это была Хён-Рэ, а Хён-Рэ была всем. Остальное не имело значения. — Мне плевать. — Рэй поднялся. — Я ухожу. Вместе с ней. — Только попробуй! Стакан разлетелся о стену в нескольких сантиметрах от головы Рэя. Хёнпиль рвано выдохнул, в порыве швыряя катану подальше в сторону, на гладко стриженный газон. Даже если бы Рэй захотел, он не смог бы добраться до неё быстрее, чем Хёнпиль. — Ты разрушишь её. Она уже растёт жестокой. — Выплюнул Джин. — Ты можешь поменять хоть пятьдесят имён, сменять страны, но это ведь будут всего лишь маски, под которыми прячешься… ты. Мясник Рэй. Даже надев шкуру Мицуко Канемуры, нося Хён-Рэ в своём животе, ты оставался Рэем. И ты будешь им до самой своей смерти, и ты лучше меня знаешь, что она не наступит в тёплой постельке. Пыл спал с него так же быстро, как накатил. Хёнпиль пригладил растрепавшиеся короткие пряди и отвернулся, щёлкая зажигалкой. Рэй молча сбросил кроссовки с ног и ступил на траву голыми ступнями, мягкими кошачьими шагами двигаясь в его сторону. Этот мужчина. Ещё полчаса назад Рэй прижимался к нему, позволяя трахать себя и шептать грязные вещи прямо в ухо. Он позволял ему быть грубым, жадным, иногда — глупым, поплывшим от похоти, брать Рэя всего в крови и синяках, чтобы потом залить поверх спермой, сделать липким и привязанным, соединённым с ним плоть к плоти. Этот мужчина ничего не знал о Рэя по-настоящему. И он хватался за дочь Рэя так, как будто она была единственным смыслом его жалкой жизни. — Ты всё равно ничего не сможешь с этим сделать. Хёнпиль вздрогнул от его слов, спокойных и категоричных. Он нервно затянулся сигаретой, его смех ходил ходуном от напряжения в голосе. — Я так не думаю. Лезвие просвистело перед лицом Рэя. Ему повезло — он рванул назад, почувствовав оружие раньше, чем увидел, и перехватил чужую руку с ножом. Удар по коленной чашечке заставил Хёнпиля вскрикнуть и разжать кулак. В свою очередь, он с размаху вдарил Рэя под дых. Они покатились по земле озверевшим диким клубком. Хёнпиль не был хорошим воином. Он даже не был хорошим бойцом — пустая трата уроков и навыков, полученных от учителей. Но он дрался отчаянно. Возможно, он и вправду не хотел отдавать Рэю дочь, потому что любил её. Это всё было неважно, потому что в конечном счёте — Рэй сделал то, что должен был. Пальцы взметнулись к чужой груди, пробежались по животу, вдавились в кадык. Ровно пять раз. Хёнпиль замер, захлебнувшись собственной кровью из прокушенного языка. Рэй застыл напротив, задыхаясь от усталости. Вокруг было тихо. Только волны бились о берег вдалеке. Хёнпиль болезненно усмехнулся. Его глаза налились красным, вылупленные на Рэя, как две кровавых лужицы. — Вот оно что. Он стоял, пытаясь отдышаться, кровь стекала по подбородку, пачкая светлую бороду и воротник небесно-голубого поло. Рэй согнулся, упираясь ладонями в колени. Свинцовая усталость навалилась на него так быстро, что он едва успел передохнуть. — А я думал, что ты не умеешь. Удар, разрывающий сердце. Мне рассказывали, что Пэй Мэй никому его не учит, но тебя… тебя обучил, да? Рэй медленно кивнул. Пальцы дрожали, сгибаясь и разгибаясь от напряжения. Они молчали несколько секунд, слушая, как всё так же настырно звенят на входной двери колокольчики. Хёнпиль широко улыбнулся окровавленными зубами. — Чёрт. Ты даже убил меня сексуально. Его голос дрожал, но не от страха или раскаяния, а от насмешки. Если слова извинений и рокотали в его горле, словно электричество под высоким напряжением, он их не сказал — не за что было извиняться. Некоторые вещи не могли быть прощены. Наверное, они оба одновременно подумали об этом в тот момент. — Что ж… — Вздохнул Хёнпиль и поправил воротник своего поло. Суетливо, прихорашиваясь, коснулся седых растрепанный волос. — Как я выгляжу? — Дерьмово. — По-японски ответил Рэй. Он улыбнулся, хоть ему и не было весело. Хёнпиль рассмеялся, а потом сделал первый шаг.

___________

»…люди говорили, что его мозг был заражён дьяволом и что он гнил изнутри. Сёгун говорил, что люди ему не верны. Он говорил, что у него много врагов, но он убил больше людей, чем они. Это было плохое время. Все жили в страхе, но мы всё равно были счастливы. Отец приходил домой к матери и, увидев её, забывал об убийствах. Он не боялся сёгуна, но сёгун боялся его. Может, в этом и была проблема» Когда Рэй вошёл в номер отеля, его встретил только мерный гул телевизора и тихое шуршание детских игрушек, которые Хён-Рэ методично и со вкусом раскидывала по его постели каждое утро. Она была увлечена фильмом — как-то Рэй выведал у неё, что Хёнпиль рассказал ей, что «Убийца сёгуна» его любимый фильм. С тех пор Хён-Рэ смотрела его по несколько раз в неделю. «Убийца сёгуна» не был любимым фильмом Рэя, он уснул на середине, когда Дайсукэ потащил его в кинотеатр — но это была маленькая ложь во благо, так что он не стал ничего говорить. Он тихо и незаметно скользнул в ванную, плотно прикрыв дверь. Заткнул слив в раковине и наполнил её водой. Когда он опустил руки в воду, она покраснела до насыщенного, багряного цвета. Рэй намылил руки до самого локтя и сунул под горячую струю. Потом сделал это снова. Красная корка осталась у него под ногтями, но это не казалось ему важным. Он встретился взглядом со своим отражением. Он не знал, что хотел там увидеть. Из запотевшего зеркала на него смотрел Мясник Рэй. Всё тот же, с дырами от пуль вместо глаз и грязным орнаментом татуировок на шее, разве что свежая мягко пульсировала возле ключицы — цветок лотоса с белыми контурами лепестков. Рассечённая надвое нижняя губа кровила. Руки, сжимающие мокрую холодную керамику, дрожали. Он уже знал, что не скажет Хён-Рэ правду, если она спросит. Рэй ткнул себя в уголок губ, плавно оттянув его в сторону, затем то же самое проделал со вторым. Он пытался где-то три месяца, даже распечатал себе фотографии из интернета и повесил рядом с зеркалом, но, сколько бы он не тренировался, у него не выходило воссоздать нужную улыбку, в которой нуждалась Хён-Рэ. Мягкую и… материнскую. Когда Рэю надоело, он перестал пытаться и просто решил, что не будет улыбаться лишний раз. Он подумал, что нужное количество косых гримас и глупых улыбок его дочери уже с лихвой подарил Хёнпиль. Рэй спустил мутно-красную воду в слив и вышел. Хён-Рэ лежала, обнимая плюшевого тигрёнка, и хихикала с гротескной сцены боя на катанах. На ней была ярко-розовая футболка, которую Рэй купил ей после того, как она увидела у него такую же и просопела ему все уши просьбами о похожей. Как оказалось, покупать шмотки своему ребёнку было в десять раз интереснее, чем себе, так что все деньги с последнего трупа Рэй слил на целый ворох заколочек, платьев и брендовых кофточек, на общую сумму которых при желании можно было бы купить небольшой дом на горячих источниках. Но Рэю не нужен был дом. Он не хотел, чтобы дочь привязывалась к определённому месту. Он осторожно скользнул на кровать и прижал Хён-Рэ к груди. Она с готовностью обняла руками его шею, а ногами — торс. В его голове было пусто, как в мёртвом, заснеженном лесу, в котором холод убил всё, что было живого. Это было прекрасное чувство. Впервые за много лет Рэй спал — и не видел снов.

Все сострадание, слезы и мечты

Снежные ночи и завтрашний день не имеют никакого значения

Я погрузил свое тело в реку возмездия

И отбросил свою нежность много лун назад

— Meiko Kaji, «The Flower of Carnage»