Игра на опережение

      Следующие пару дней в Хогвартсе прошли под знаком хрупкого, но упрямого перемирия. Шепотки не утихли, но сменились приглушенным гулом, словно школа, истощенная накалом скандала, сделала вынужденную передышку. Разрозненные экземпляры «Пророка» с лицом Гермионы и Драко теперь пылились на дне сумок, уступая место новым сплетням, но для них двоих этот шум был уже не просто фоном – он был напоминанием о цене, которую они теперь платили за свой выбор. Цене, которую Гермиона ощущала каждый раз, вспоминая письмо Кингсли.       А Гермиона и Драко за эти дни выстроили свою собственную, хрупкую крепость. Её стенами были не громкие жесты, а молчаливые договорённости, понятные только им двоим. Это был их ответ и статье Скитер, и политическим интригам, и тому чувству потери, что все еще тлело в груди Гермионы.       Они теперь всегда шли по коридорам вместе. Не случайно пересекаясь, а намеренно выстраивая маршрут, чтобы их пути неминуемо сливались. Драко бесцеремонно занимал место за её столом в библиотеке, отгоняя одним ледяным взглядом любого, кто осмеливался приблизиться. Это была не просто демонстрация – это была оборона.       Но теперь у их совместных занятий в библиотеке появилась и практическая, почти что стратегическая цель. Стол, за которым они сидели, был завален не только учебниками по зельеварению и Защите, но и специфическими фолиантами, которые Гермиона целенаправленно выискивала на самых дальних полках: «Регламенты торговли редкими существами: от драконьей чешуи до чериотиса», «Международные квоты на отлов гиппогрифов: история и перспективы» и внушительный том «Юридические нюансы в регулировании магических популяций: классические случаи и прецеденты».       С этого момента ее подготовка к будущей карьере стала такой же методичной, как когда-то подготовка к С.О.В. Она составляла списки ключевых чиновников отдела, начала изучать их биографии и связи. Она выписывала основные лоббистские группы, влияющие на законодательство о магических существах, и анализировала, чьи интересы они представляют. Это была ее новая форма магии – магия информации, и она погружалась в нее с головой, находя в этой кропотливой работе странное утешение и чувство контроля над собственной судьбой.       Но настоящая жизнь, та, где они могли быть просто собой, начиналась ночью. За плотно задернутыми балдахинами в сырой, пропитанной тайнами спальне Слизерина, возникало их личное пространство. Здесь они не говорили о Кингсли, о циничном расчете Люциуса или о коварных ходах Гринграссов. Здесь не было статей Скитер и осуждающих взглядов. Здесь они оттачивали свое новое, еще не окрепшее оружие - доверие.       И потому они говорили обо всём и ни о чём.       Он, лежа на спине и глядя в бархатный полог, мог спросить: «А этот... «микро-волновой» аппарат – он и правда разогревает еду с помощью... чего? Волн?» И она, уткнувшись носом в подушку, начинала бормотать сложное объяснение, пока он не прерывал её с усмешкой: «Ладно, Грейнджер, я пошутил. Ты сейчас уснёшь посреди лекции».       Она же расспрашивала его о лаборатории. Сначала осторожно, потом всё увереннее.       — А очистку ингредиентов ты думаешь стандартными фильтрами проводить или разработаешь свою систему? — её голос в темноте звучал сонно, но заинтересованно.       — Свою, — отвечал он просто. — На основе принципов алхимии. Нужно будет совместить с современными стандартами Святого Мунго.       — У тебя все получится, — улыбалась Гермиона, сжимая его руку в поддерживающем жесте. В этих словах была не только вера в него, но и робкая, зарождающаяся вера в их общее будущее, которое они, вопреки всему, строили здесь, в темноте, по кирпичику.       ***       Урок защиты от тёмных искусств проходил в просторном классе, где парты были расставлены полукругом. С момента начала занятий прошло всего две недели, и сегодняшний урок должен был стать их первым практическим занятием по окклюменции.       Преподаватель обвела взглядом студентов. В её глазах не было ожидания быстрых результатов – лишь трезвая оценка и глубокая озабоченность.       — Я знаю, что за две недели нельзя овладеть окклюменцией в совершенстве, — голос профессора прозвучал чётко, но в нём появилась стальная, предупреждающая нота. — На это требуются месяцы, если не годы. Но я также понимаю, что многие из вас не научились выстраивать даже базовую ментальную защиту.       Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.       — Поэтому сегодня мы отработаем не саму окклюменцию, а её основу – осознание границ. Вы будете работать в парах. Ваша задача – не проникнуть в разум партнёра. Ваша задача – сосредоточиться и почувствовать сам факт направленного на вас ментального внимания. Попытайтесь уловить это ощущение. А затем – просто мысленно отстранитесь, дайте понять, что вы это заметили.       Профессор медленно обвела взглядом замерший класс, давая своим словам осесть в сознании каждого.       — Мы работаем только с «поверхностным слоем» – с теми мыслями, которые находятся в фокусе внимания прямо сейчас. Не с воспоминаниями, не с чувствами, а с тем, о чём вы думаете в данный момент. Например, о заклинании, которое только что произнесли. Любая попытка реального проникновения будет наказана. Мы здесь, чтобы учиться чувствовать, а не атаковать. Понятно?       Она сделала небольшую паузу, и ее взгляд стал чуть мягче.       — Если вы уже начали учиться выстраивать ментальный барьер и чувствуете, что можете его использовать – пожалуйста, делайте это.       Слова о возможности использовать барьер дали некоторым ученикам, включая Гермиону, долю уверенности.       — Начинайте.       Студенты разбились на пары, и вскоре в воздухе зазвучали шёпотом произносимые заклинания, прерываемые иногда вздохами раздражения или одобрительными кивками.       Первым в пару Гермионе попался Тео Нотт.       Он стоял расслабленно, одна рука в кармане, другая свободно держала палочку. Но за этой кажущейся небрежностью скрывалась настороженность – его холодные глаза внимательно следили за каждым её движением.       — Легилименс, — произнесла Гермиона, поднимая палочку.       И… ничего.       Она попыталась найти хотя бы слабую точку, малейшую трещину в его защите, но его разум был закрыт, как заброшенная гробница – ни звука, ни образа, только глухая стена.       — А ты хорош, — невольно улыбнулась она.       Тео ответил едва заметной усмешкой.       — Легилименс, — он не стал ждать, пока она оправится.       Ощущение было странным – не грубым штурмом, а скорее как легкое, но настойчивое дуновение, которое проскользнуло мимо ее поверхностных мыслей. Он не стал копаться в воспоминаниях, не тронул ничего личного. Вместо этого он просто... вошел.       Ее сознание представляло собой обширную библиотеку. Бесконечные стеллажи, уходящие ввысь, были аккуратно заставлены томами. Идеальный порядок.       В следующее мгновение она услышала его голос – не звучащий в ушах, а рождающийся прямо в ее сознании, наполненный теплой иронией: «Ну конечно. Даже в твоей голове – библиотека. И я почти не удивлен, что книги здесь расставлены в хронологическом порядке и по цвету корешков».       Мысленный взгляд скользнул по ближайшей полке, и он будто бы покачал головой: «Скучно, Грейнджер. Где творческий беспорядок? Где метафорические пятна чая на страницах твоих мыслей?»       Он не рылся в содержимом, не пытался открыть ни один том. Ему было просто интересно, как все устроено. Но для Гермионы даже это нейтральное вторжение за пределы «поверхностного слоя» стало триггером.       Вместо того чтобы просто мысленно отстраниться, как советовала профессор, она инстинктивно применила более мощный, отработанный прием. Ее ментальный барьер не просто вытолкнул его – он контратаковал. Формулы, заклинания, отрывки из книг – всё это обрушилось на Тео лавиной бессвязной информации.       Он вздрогнул, моргнул, на мгновение потеряв концентрацию.       — Ужасный прием, — пробормотал он, морщась, но в его глазах читалось не раздражение, а скорее понимание. Он понял, что задел нечто большее, чем просто ее учебные планы.       — Зато эффективный, — парировала Гермиона, ее взгляд стал твердым. — И, Нотт, мой разум – не экскурсия для любопытных. Правила здесь для всех. Понятно?       Уголок его рта дрогнул в почти что извиняющейся усмешке. Он кивнул.       Гермиона продолжила переходить от одного ученика к другому, но теперь уже никому не позволяла проникнуть даже на порог своего сознания, используя уже не атаку, а тот самый барьер, который она успела возвести за эти две недели.       Последними в пару с ней должны были вступить Дафна Гринграсс и Драко Малфой.       Бледноволосая девушка стояла с холодным, почти ледяным выражением лица. Но когда она подошла к Гермионе, её губы сложились в тонкую, вежливую улыбку.       — Грейнджер, — кивнула она. — Твой ход. Покажи, чему научила «золотую девочку» война.       Гермиона нахмурилась, но подняла палочку.       — Легилименс.       Ее сознание уперлось в ожидаемый барьер – гладкий и холодный, как отполированный мрамор. Дафна явно тренировалась в окклюменции. Гермиона готовилась к долгому и методичному поиску слабых мест, но вдруг ощутила нечто странное. Не провал, а едва заметную уступку. Крошечную трещину, будто сама Дафна позволила щиту на мгновение истончиться.       Перед ней предстала картина, мутная, но навязчивая.       Утро. Гостиная Слизерина. Она, Дафна, сидит, сжимая в руках свежий выпуск «Пророка». Её плечи напряжены. Драко подходит, его тень падает на газету.       — Читаешь этот бред? — его голос звучит ровно, без эмоций.       Дафна резко поднимает на него взгляд.       — Это правда?       Он усмехается – коротко, беззвучно.       — Не будь наивной. У всех нас своя роль.       — И моя роль – ждать? — голос Дафны дрожит от обиды.       И здесь воспоминание дрогнуло, будто плёнка в проекторе перескочила на кадр. Картинка стала еще мутнее, затянутая белесой пеленой.       Драко наклоняется ближе, его шепот обманчиво нежен.       — Терпение, Дафна. Всё вернётся на круги своя. Это просто... временная необходимость.       Он медленно, почти демонстративно, вынимает газету из её сжатых пальцев и откладывает в сторону. Его движение плавное, почти ритуальное. Затем он приподнимает ее подбородок. Он смотрит ей в глаза несколько мгновений, а потом так же медленно наклоняется и целует её. Это не страстный поцелуй, а скорее... печать. Штамп. Формальное скрепление обещания, лишённое настоящей теплоты, но от этого выглядящее ещё более циничным.       «Нет, — мелькнуло у Гермионы где-то на задворках сознания, пока основная её часть горела от боли. — Это не его почерк. Слишком театрально...» Но было поздно. Яд сомнения уже проник слишком глубоко.       Гермиона отпрянула так резко, что её бедра больно ударились о край парты позади. Воздух вырвался из лёгких коротким, беззвучным выдохом – словно кто-то сжал ей грудную клетку стальным обручем. Весь шум в классе – шёпот заклинаний, шаги профессора – пропал, поглощённые оглушительным гулом нарастающей паники.       Она узнала каждую деталь. Тот выпуск «Пророка». Его позу, его отточенные, холодные манеры аристократа, которые он давно перестал использовать с ней. И этот поцелуй... не украдкой, не в порыве чувств. Это был расчётливый, демонстративный жест. Жест хозяина, успокаивающего свою собачку. И самое ужасное – ей казалось, что в нём не было лжи. Это был его голос, его прикосновения, его ледяная логика, с которой она уже была знакома.       Холодная волна прокатилась от висков к кончикам онемевших пальцев. Статья Скитер, письмо Люциуса, презрительные взгляды однокурсников – всё это обрушилось на неё разом, найдя своё жуткое подтверждение. Он говорил с Дафной на их общем, ей чуждом языке – языке циничных сделок. А она... что она? Та самая «временная необходимость»?       Её логика, её принципы, всё, что делало её Гермионой Грейнджер, рухнуло в одно мгновение, оставив после себя лишь зияющую пустоту, пронзённую одним-единственным животным страхом: «А что, если это правда? Что, если он действительно собирается уйти?»       Она даже не заметила, как он подошёл. Его присутствие обожгло её, как раскалённое железо.       — Что случилось? — прозвучал его голос, резкий и тревожный.       Она подняла на него взгляд. В её глазах не было слёз. Только нарастающая паника дикого зверя, попавшего в капкан. Он видел её отчаяние, её гнев, её уязвимость. Но этого – этого леденящего, безмолвного ужаса – он не видел никогда.       — Что ты увидела, Грейнджер? — он нахмурился, его серые глаза впивались в неё, пытаясь понять.       Пальцы, вцепившиеся в палочку, побелели от напряжения, и эта дрожь была видна со стороны. Весь урок она только тем и занималась, что прощупывала чужие защиты, искала слабину, проникала. И теперь, повинуясь не голосу разума, а слепому, паническому инстинкту, она направила это оружие на него.       — Легилименс.       Его разум встретил её непробиваемой стеной – стальным бастионом, выстроенным за годы изнурительных тренировок. Она билась о него, но не могла найти ни единой трещины. И тогда, в отчаянии, она пошла на пролом, пытаясь силой продавить его защиту.       — Мисс Грейнджер! — раздался резкий голос профессора Уильямс, уже направлявшейся к ним. — Немедленно прекратите!       Но Гермиона не слышала. И в этот миг, когда её отчаяние достигло пика, она ощутила нечто иное – не мысль, а чувство. Вспышку такой всепоглощающей боли и разочарования, что её собственная ярость мгновенно погасла, ослеплённая этим светом.       — Хватит, — мысленно прошептал он, и его защита не рухнула, а… растворилась. Это была не капитуляция. Это было саморазрушение.       И в этой внезапной, оглушительной тишине его разума прозвучал её собственный, отчаянный ментальный голос:       — Покажи мне утро, когда вышла статья Скитер. Покажи сцену с Дафной.       В его сознании мелькнула вспышка удивления, быстрая, как удар молнии. Потом - облегчение. Горечь. И он не стал ничего скрывать. Вместо этого он буквально повёл её за собой.       Они словно шагнули в тёмный, беззвучный коридор, стены которого были усеяны бесчисленными чёрными дверьми – запертыми, заколоченными.       И он подвёл её к одной из них. Она была приоткрыта, и из-под неё струился тусклый, печальный свет.       Гермиона шагнула внутрь и увидела воспоминание: ту же самую гостиную Слизерина. Он подходит к Дафне, сжимающей газету. Его лицо, увиденное теперь изнутри, со стороны его собственного восприятия, не выражало ничего, кроме тяжёлой, ледяной усталости, идущей из самого нутра.       — Читаешь этот бред? — его голос плоский, лишённый всяких эмоций.       — Это правда? — её голос дрожит.       Драко усмехается – сухо и беззвучно.       — Не будь наивной. У всех нас своя роль.       — И моя роль – ждать?       Он замирает, его взгляд становится тяжёлым. Он смотрит на Дафну, но словно видит сквозь неё.       — Нет, — отвечает он тихо, но твёрдо. — Твоя роль – оставить меня в покое. Всё уже решено.       Он замечает, как её пальцы впиваются в газету, и резким, почти отрывистым движением выхватывает её и отшвыривает в сторону. Он не целует её. Он даже не прикасается к ней. Он просто разворачивается и уходит, оставив её одну в полумраке гостиной.       Гермиона отпрянула, будто её ошпарили ледяной водой. Облегчение, что видение было ложью, даже не успело пронзить её – его тут же затмила, раздавила, сожрала вся грандиозность её ошибки. Она застыла в оцепенении, смотря на него и видя в его глазах не гнев, а оголенный нерв – ту самую боль, которую она ему только что нанесла. Стыд был таким всепоглощающим, что она физически не могла издать ни звука.       В этот момент голос профессора Уильямс прозвучал прямо рядом с ней.       — Что здесь происходит? Мисс Грейнджер, я ясно видела попытку глубокого вторжения! Это прямое нарушение всех правил урока! Объяснитесь!       Гермиона, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, не могла вымолвить и слова.       Драко медленно выдохнул, и его плечи слегка опустились не от гнева, а от усталой горечи.       — Ты перешла черту, Грейнджер, — тихо произнёс он, в его голосе звучало истощение. — Ту, за которую нельзя было заходить.       Затем он повернулся к преподавателю.       — Всё в порядке, профессор. Просто учебный процесс. Никаких нарушений.       — Мистер Малфой! — Уильямс смотрела на него с недоверием. — Я не слепая...       — Я сказал, всё в порядке, — перебил он её, и в его голосе впервые зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. — Мы закончили.       Он солгал. Прямо и холодно. Он дал ей понять, что не станет жаловаться, не вынесет сор из избы. Но в этой лжи была не защита её, а окончательное отделение. Он сам очертил границу, которую она переступила, и теперь отгораживался ею.       — Мистер Малфой, я ценю вашу... солидарность. Но мисс Грейнджер нарушила технику безопасности. Двадцать баллов с Гриффиндора и дополнительное эссе об этике ментальной магии.       Профессор, недовольно фыркнув, отошла, но продолжила наблюдать за ними с настороженным видом.       Именно в эту секунду Гермиона осознала, что за ними наблюдает весь класс. Десятки пар глаз. Они не видели ментальных образов, не знали о провокации Дафны. Они видели только финал: его – холодного, отстранённого, уходящего прочь после тихого, но чёткого «Ты перешла черту». И её – уничтоженную, стоящую как преступница.       Шёпот, который тут же разорвал тягучую тишину, был полон не сочувствия, а того самого, гадливого понимания, которого она боялась.       «...видела? Он от неё ушёл...»       «...после статьи Скитер это было лишь вопросом времени...»       «...говорила же, он её использует, а она...»       Они связывали его уход со скандалом в «Пророке». Её отчаянная, ревнивая атака и его законная обида в глазах школы стали лишь подтверждением теории Риты: их союз – фарс, и вот он трещит по швам.       Не оглядываясь, Драко зашагал к выходу, оставляя её одну в центре этого круга. Он ушёл, унося своё прощение и свою боль.       Где-то в глубине, сквозь ледяную ярость, шевельнулось мерзкое, предательское понимание. Что он сам заслужил это недоверие. Но черт возьми, он же старался! Разве его усилия ничего не стоили?       ***       Свинцовая тяжесть невысказанного, оставшаяся после урока Защиты от Тёмных искусств, давила на Гермиону всю оставшуюся часть дня. Слова «Ты перешла черту» висели между ними невидимой, но непреодолимой стеной.       Она не находила себе места, мысленно возвращаясь к тому мгновению, когда проникла в его мысли. Физически дурно становилось от стыда. Она нарушила его доверие самым чудовищным образом.       На Нумерологии он сидел не просто рядом – он сидел близко, и каждый дюйм расстояния между ними жёг Гермиону как укор. Она чувствовала, как он перелистывает страницу, слышала его ровное, нарочито спокойное дыхание. Но он не говорил с ней, даже не смотрел в ее сторону.       После пары она решилась. Подойдя к нему, пока он собирал вещи, она проговорила, глядя в пол:       — Малфой, мне нужно...       Он не дал ей договорить. Резко подняв голову, он посмотрел на неё ледяным, отрезающим взглядом.       — Нет. Не нужно. Ничего тебе сейчас не нужно, Грейнджер.       И развернувшись, он ушёл, оставив её стоять с невысказанным извинением и горящими от стыда щеками.       На Зельеварении она украдкой наблюдала, как он работает с Блейзом. Его движения были отточенными, но лицо – закрытой маской. Ни одного взгляда в её сторону. Он будто вычеркнул её из своего поля зрения, и это ранило больнее, чем любая ссора.       В библиотеке слова из старинных фолиантов расплывались. Мысль о том, что всего два дня назад они вместе сидели здесь, а сегодня она сама всё это разрушила, вызывала тошнотворный приступ стыда. Тогда, в его объятиях, она впервые позволила себе расслабиться, почувствовать себя в безопасности. А сейчас она сама стала для него угрозой, против которой нужно выстраивать защиту.       К вечеру тягостное ожидание и груз вины стали невыносимы. Возвращаясь в подземелье, Гермиона уже готовилась к ночи в ледяной тишине. Но, войдя в гостиную, она застала интересную картину: слизеринцы сидели около камина. Драко сидел в отдельном кресле, отстраненно слушая Блейза, рядом с которым на удивление сидела Джинни Уизли. Тео и Пэнси сидели на диване. Воздух был густым и напряженным. Блейз что-то говорил о вечеринке, но его шутки падали в гулкую, неловкую тишину.       Драко поднял на нее взгляд и жестом указал на место рядом с собой, на подлокотнике. Это был не призыв, а холодное указание.       — Грейнджер, мы только тебя и ждем, — повернулся на нее Тео, его голос был нарочито бодрым, пытаясь разрядить обстановку.       Гермиона смущенно подошла и села на указанное Драко место. Довольно интимное положение, но никто даже взглядом не повел. Он больше не посмотрел на неё, но его предплечье касалось её бедра, и это прикосновение было единственной тёплой точкой в ледяной броне, которой он, казалось, оброс за день.       — Итак, — Блейз развалился на диване, его взгляд скользнул по Джинни, сидевшей близко к нему. — Мы завтра планируем очередную вечеринку, Выручай-комната. В прошлый раз это послужило нам хорошее подспорье, предлагаю продолжить эту маленькую традицию.       — Только давайте без дурацких игр, вроде «Правды или Действия», — тут же парировала Пэнси. — Хватило прошлой вашей стычки с Поттером.       Джинни фыркнула, запрокинув голову на спинку дивана, чтобы посмотреть на Блейза снизу-вверх.       — В этот раз Гарри не будет. Можем немного поиграть. Без лишних драм.       — Я поиграю с тобой, Джиневра, — Блейз подмигнул ей, его бархатный бас приобрёл игривые нотки. — Уверен, мы найдем, как развлечься и без драм.       — Фу, не смей называть меня так, — со счастливым, беззаботным смешком Джинни ткнула его в бок, и он с притворным стоном отстранился, но его рука тут же легла на спинку дивана позади неё, завершив картину лёгкого, почти инстинктивного флирта.       Гермиона видела, как пальцы Драко, лежавшие на колене, сжались. Он не смотрел на них, но каждое их слово, каждый смех, казалось, впивался в него, как игла. Он видел эту простоту, эту откровенную игру, и контраст с их собственным тяжёлым, невысказанным напряжением был для него слишком заметен.       Внезапно дверь открылась, и в гостиную вошла Дафна Гринграсс. Она замерла, её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по собравшимся, на мгновение задержавшись на Гермионе, сидевшей на подлокотнике кресла Драко.       Воздух на секунду сгустился, но никто не дрогнул. Это было не просто молчание. Это был активный, демонстративный акт игнорирования.       Блейз, не моргнув глазом, продолжил, обращаясь к Джинни, как будто в комнате никого не появилось:       — Так о чём мы? Ах да, о напитках. Я позабочусь о чём-то особом. Для тебя.       — Особом? — Джинни подняла одну бровь, её взгляд на мгновение метнулся к застывшей Дафне, потом она поймала взгляд Гермионы – быстрый, понимающий, полный молчаливой поддержки, но тут же она вернулась к игре. — Я уже заинтригована.       Дафна продержалась так ещё несколько секунд. Её губы сжались в тонкую, белую ниточку. Она явно ждала, что её заметят, спросят, впустят в круг. Но круг сомкнулся без неё.       — Никто не хочет знать, где я провела вечер? — её голос, резкий и высокий, прорезал тягостную тишину.       Пэнси, не глядя на неё, перелистнула страницу в книге, которую держала.       — Вряд ли это представляет для кого-то интерес, Гринграсс, — равнодушно бросила она через плечо.       Дафна застыла, превратившись в изваяние изо льда и гордости. Её пальцы судорожно сжали складки платья. Всё, что она считала незыблемым – её статус, её место рядом с ними, сама почва под ногами – рухнуло в одно мгновение.       — Драко? — её голос был тонким. В нём не было просьбы, был последний ультиматум, попытка достучаться до того, кого, как она думала, она знала. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?       Он медленно поднял на неё взгляд. Не поворачивая головы. Его серые глаза были пустыми и холодными. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этом молчании был его ответ, окончательный и бесповоротный.       Словно тень, сорвавшаяся со стены, Дафна метнулась к выходу. Плечи её были отведены назад, а осанка – неестественно прямой, будто её позвоночник стал стальным стержнем, не позволяющим ей сломаться.       Щелчок двери прозвучал оглушительно громко. В наступившей тишине Гермиона смотрела на дверь, за которой скрылась Дафна, и на лица окружающих – на полное безразличие Блейза, на понимающую усмешку Джинни.       Они... знают?       Мысль пронзила её внезапно, заставив сердце ёкнуть. Но что именно они знают? О её позорном вторжении? О том, как она сломала доверие Драко? Но тогда почему они смотрят на неё не с осуждением, а с... молчаливой поддержкой?       Он рассказал им. Но... не о ее истерике. Не о том, как она полезла в его голову.       Её взгляд упал на Драко. Он сидел, отстранённый, но его поза, его холодная ярость - всё это было направлено не на неё. Это было...       Он сказал им о Дафне. О её провокации. Пусть даже он не знал, что та ей показала.       Обрывки мозаики начали складываться в голове, но картина выходила невероятной. Неужели он, Драко Малфой, поставил их общие позиции выше своей личной обиды? Перевёл её ошибку в разряд второстепенных проблем на фоне внешней атаки?       В её груди что-то ёкнуло – тёплый, почти болезненный толчок. Если её догадка верна... это значило, что он защищал её. Даже сейчас, когда он ненавидел её, он защищал её место здесь.       Тео тяжело вздохнул, и его слова о Астории лишь закрепили это осознание.       — Я надеюсь, все понимают, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало с предельной ясностью, — что происходящее между нами и Дафной не должно отразиться на Астории. Она... другая. Она не заслуживает быть заложницей чужой глупости.       Они не просто игнорировали Дафну. Они уже успели обсудить границы и последствия этого наказания. Без неё. Приняли решение как клан. И Драко был его инициатором.       Ирония ситуации была оглушительной. Всего несколько часов назад она сомневалась в нём, поддалась ревности и недоверию. А он… он в это время закладывал основу для её абсолютной неприкосновенности в этом подземелье, просто перевернув ситуацию с ног на голову. Он, чьё прикосновение к её бедру всё ещё пылало живым упрёком, одновременно выстроил вокруг неё невидимую, но незыблемую стену.       Он не сделает первый шаг. Его гордость, его раненое доверие не позволят. Он будет молча нести этот крест, защищая ту, кто его предала, и отдаляясь на метр с каждым часом. Такова его природа – мстить молчанием, прощать действиями, но никогда – словами.       Значит, это придется сделать ей. Не извиняться – этого было мало. Не оправдываться – это уже не имело значения. Ей нужно было потребовать диалог. Сломать эту стену тем же напором, с каким она вломилась в его мысли. Только на этот раз – чтобы построить что-то новое.       Гермиона резко встала. Её движение было настолько чётким и уверенным, что все взгляды мгновенно прилипли к ней.       — Малфой, — её голос прозвучал твёрдо, без тени просьбы, разрезая тягостную тишину. Она смотрела прямо на него. — Нам нужно поговорить. Сейчас.       В гостиной воцарилась абсолютная тишина. Даже Блейз перестал строить глазки Джинни. Все замерли, наблюдая за этим открытым вызовом.       Драко медленно поднял на неё взгляд. Его лицо было бледным и непроницаемым, но в глубине серых глаз плескалось удивление, смешанное с холодной яростью. Он не ожидал такого.       — Не сейчас, Грейнджер.       — А я говорю – сейчас, — парировала она, не моргнув глазом. Она сделала шаг вперёд, её осанка, её взгляд – всё говорило о том, что она не отступит. Она не умоляла. Она требовала. Диалог. Немедленно. — Или ты предпочитаешь, чтобы мы выяснили наши отношения здесь, при всех?       Он замер, его пальцы сжались на подлокотнике кресла. Он видел, что она не шутит. Она готова была устроить сцену похуже, чем на уроке, если это заставит его с ней говорить. И в этом был её шантаж, её сила.       Секунду, другую он измерял её взглядом, оценивая её решимость. Затем, с почти незаметным, раздражённым движением брови, он резко встал.       — Как знаешь, — бросил он сквозь зубы, его тон говорил, что этот разговор ему неприятен, но он принимает вызов.       Не говоря ни слова, он развернулся и направился к двери в спальню. Но на этот раз это был не уход – это было ведение. Он шёл, потому что она его позвала, и каждый его шаг отмерял дистанцию, которую ей предстояло пройти за ним.       Щелчок двери, отрезавший их от внешнего мира, прозвучал как выстрел. В наступившей в гостиной тишине Блейз первым нарушил молчание, медленно поворачивая голову к Тео.       — Ну что ж, — растянул он, с наслаждением выдыхая дым от невидимой сигареты. — Полагаю, пари считать закрытым?       Теодор, не отрывая взгляда от запертой двери, едва заметно улыбнулся.       — Закрытым. И, должен признаться, я никогда не был так рад проиграть десять галеонов.       Пэнси фыркнула, закрывая книгу.       — Десять галеонов? Вы ставили на то, сколько минут она будет терпеть его пассивно-агрессивное страдание, прежде чем взорвется?       — О, нет, дорогая, — Блейз подмигнул ей. — Мы ставили на то, сделает ли она это вообще.       Пэнси покачала головой, но в ее глазах плескалось странное удовлетворение.       — Главное теперь, чтобы у Гринграсс хватило ума не лезть. Потому что после сегодняшнего, — она многозначительно посмотрела на дверь в спальные покои, — он ее просто размажет по стенам. И мы ему поможем.       Игра была сделана. Ставки – расставлены.       А за дверью, в сыроватом воздухе спальни, повисла та самая тяжесть, что копилась весь день. Драко резко развернулся к Гермионе, и все его подобранные манеры, вся холодная сдержанность испарились, сожженные белой яростью.       — Потрясающе, — он растянул слово, наполняя его таким ядом, что у Гермионы похолодело внутри. — Не удовлетворившись тем, что вломилась в мой разум, ты решила устроить и публичный спектакль? Ты хоть представляешь, как это выглядело?       — Это не спектакль! — выпалила она, сжимая кулаки. — Это был единственный способ до тебя достучаться! Ты выстроил стену изо льда, Малфой, и я ломаю её! Потому что то, что между нами… — её голос дрогнул, но она заставила себя выдохнуть, — оно важнее твоей обиженной гордости!       — Моей гордости? — он издал короткий, резкий звук, похожий на смешок, и сделал шаг вперед, заставляя ее отступить. — Ты назвала мое доверие, растоптанное тобой же, гордостью? Я тебе доверял! Я, Драко Малфой, пустил тебя туда, куда не ступала нога ни одного живого человека! В самые темные, самые грязные, самые постыдные уголки! И знаешь что? Я был готов пустить тебя еще глубже! А ты… ты предпочла взломать дверь!       — Да! — закричала она. — Да, я совершила самый ужасный, самый низкий поступок в своей жизни! И мне мерзко, и стыдно, и я ненавижу себя за это!       — О, не останавливайся! — он ринулся вперёд, загоняя её к стене. Его руки с силой уперлись в камень по бокам от её головы, запирая её. Его лицо было так близко, что она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Раз уж ты начала эту жалкую исповедь, давай договорим до конца! Ты не просто «вломилась». Ты осквернила единственное, что у меня осталось после всей этой гребаной войны! Единственное, что я начал строить заново! Ты думаешь, это легко было? Довериться тебе, которая всю жизнь меня презирала?       — А что я должна была думать? — ее голос надорвался. Она задыхалась от его близости, от жара его тела, от собственного стыда. Из глаз медленно потекли слезы. — Я увидела ее воспоминание! Я увидела, как ты целуешь ее! Я видела твой взгляд, я слышала твой голос! Это был ты, Малфой! Настоящий! Холодный, циничный! И ты говорил ей «терпение»! Говорил, что я – временная необходимость!       — Ты ДОЛЖНА была спросить у меня! — взревел он, и его голос сорвался на крик. Он ударил кулаком по стене рядом с ее головой, и она вздрогнула. — Один вопрос, Грейнджер! Всего один! «Драко, что это было?» И я бы рассказал! Я бы рассказал тебе все! Каждый мерзкий, паучий шаг этой стервы! Как она подходила, как строила глазки, как пыталась давить! Но нет! Великая Гермиона Грейнджер, которая всегда все знает лучше всех, решила, что ей не нужны слова! Ей нужны доказательства, добытые грязным путем!       — Я ЗНАЮ! — она выкрикнула это, и ее тело затряслось в беззвучных, судорожных рыданиях. Ее кулаки бессильно ударили по его груди, не в силах сдвинуть его с места. — Я знаю, что должна была спросить! Но я увидела это… и во мне все рухнуло! Я не думала, я не анализировала! Я просто… я испугалась!       Последнее слово повисло между ними, хрупкое и обнажённое, срывающее все маски.       Он замер, его дыхание все еще было тяжелым.       — Испугалась? — прошептал он, и его голос внезапно осип. — Чего? Скажи. Чего ты испугалась, Грейнджер?       Она подняла на него заплаканные глаза, и в них не осталось ни гордости, ни упрямства – только голая, животная правда.       — Что это правда! — она почти закричала, вцепившись пальцами в его рубашку, чтобы не упасть. — Что ты очнешься! Что ты поймешь, что все это – ошибка! Что я – ошибка! Что Гринграсс, твой мир, твоя чистота крови – это то, что тебе действительно нужно! И что ты оставишь меня! Что ты уйдешь! И я останусь одна с разбитым сердцем и еще одним предательством в жизни!       Ее голос сломался. Она стояла, вся дрожа, уничтоженная собственным признанием.       — Да, я поступила ужасно. Непростительно. Я предала твое доверие, и я буду ненавидеть себя за это до конца своих дней. Но…       Она сделала глубокий, прерывистый вдох, собираясь с силами, чтобы произнести самое главное. То, что перевесило бы всю его ярость, всю ее боль.       — Но я не хочу тебя терять.       Ее простое, беззащитное признание повисло в воздухе, разбивая его гнев вдребезги.       Драко замер, его напряженные плечи медленно опустились. Ярость в его глазах начала уступать место чему-то более сложному, более глубокому – изумлению, боли, и странному, неуместному облегчению. Он видел её – не противника, не обидчика, а напуганную до смерти девушку, которая только что вывернула свою душу наизнанку.       Его руки медленно разжались, оторвались от стены. Одна из них поднялась, и большой палец грубо, почти небрежно, смахнул слезу с её щеки. Прикосновение было не нежным, но в нём не было и прежней жёсткости – лишь тяжёлое, неохотное понимание.       — Глупая, — прошептал он, и в его голосе не было злости, лишь усталое, почти смиренное признание. — Ты действительно так думаешь? Что после всего, что было между нами… после тех ночей, после тех разговоров… что я просто уйду? Ты думаешь, я стал бы тратить на тебя свое время, свои нервы, если бы ты была для меня просто… развлечением?       Его рука скользнула с её щеки на затылок, пальцы вплелись в её волосы. Это не было захватом. Это было утверждением. Возвращением.       — Никаких больше взломов, — приказал он шёпотом, и его дыхание смешалось с её. — Говори. Спрашивай. Кричи, если надо. Дерись со мной. Но не замыкайся в себе. И никогда, слышишь, никогда больше не ломись в мою голову. Поняла?       — Поняла, — выдохнула она, и это было больше чем согласие. Это была клятва. Клятва, которая стоила им обоим почти непереносимой боли, но которая, наконец, привела их к истине.       Его взгляд, всё ещё тёмный от пережитой бури, задержался на её губах. Воздух сгустился, наполнившись тихим гулом, в котором пульсировало одно-единственное, выстраданное ожидание. Он медленно, почти нерешительно, приблизил лицо, давая ей последний шанс отступить. Она не воспользовалась им. Она замерла, встретив его взгляд, в ее глазах читалась та же жажда примирения, та же потребность залечить раны, нанесенные словами.       Его губы, сухие от напряжения, коснулись её уголка рта – теплое, вопрошающее прикосновение, в котором смешались извинение и просьба. Легкое, почти неуловимое движение, заставившее её дыхание прерваться, а сердце сжаться в груди. Затем он повторил то же с другой стороны, как бы очерчивая контур её губ своим дыханием, изучая их.       И только потом, с глубоким, сдавленным вздохом, вырвавшимся из самой глубины его души, он окончательно закрыл расстояние. Его губы мягко, но безвозвратно прижались к её – уже не как вопрос, а как тихий, непререкаемый ответ. Они были удивительно мягкими, и в их неподвижности в первые драгоценные секунды была вся тяжесть пережитого – прощение, которое ещё не остыло, и доверие, которое только начало заново прорастать сквозь трещины.       Он не двигался, дав ей возможность осознать новую реальность – реальность, в которой его губы касаются ее. Мир сузился до этой единственной точки контакта, до смешанного вкуса соленых слез и горького привкуса ссоры.       И тогда ее губы ответили. Сначала – лишь легкое, почти неосязаемое движение, сомнение, растворяющееся в прикосновении. Потом – увереннее, тверже, наливаясь жизнью. Ее молчаливое «да», переданное не звуком, а дрожью ответного поцелуя. Ее «прости». Ее «я здесь».       И поцелуй изменился. Его губы разомкнулись в беззвучном вздохе, мягко охватывая ее верхнюю губу – не захватывая, а приглашая, умоляя о доверии. Его нижняя губа скользнула по ее, и в этом простом, интимном движении родилось новое понимание, вспыхнувшее между ними как пламя. Боль и недоверие отступили, смытые нарастающей волной чего-то более сильного, более настоящего.       Он позволил поцелую углубиться – не спеша, давая каждому движению родиться естественно, позволив страсти нарастать вместе с биением их сердец. Он не просто целовал её – он изучал: медленное, почти ленивое скольжение сменялось целенаправленным давлением, заставляя её губы разомкнуться в немом зове. Кончик его языка провёл по линии её губ, влажное и нежное обещание, прежде чем углубиться внутрь, встречая её собственное робкое, а затем всё более уверенное движение.       Одна его рука впилась в её волосы, запрокидывая её голову, открывая для себя ещё больше, давая себе полный доступ, а ладонь другой прижалась к ее спине, вдавливая ее в себя, стирая последние доли миллиметра между ними, пытаясь стереть и саму память о недавнем раздоре. Тихий, почти животный звук удовольствия вырвался из её горла, когда он слегка присосался к её нижней губе, и этот звук, казалось, подстегнул его ещё сильнее.       Он попятился к кровати, увлекая её за собой в немом танце, не разрывая поцелуя – словно боялся, что магия этого хрупкого примирения рассыплется от малейшего неверного движения. Его руки скользили по ее телу, охватывая ее, ведя и поддерживая. Опустившись на край, он притянул её на себя, усадив сверху, и она всем телом прижалась к нему, ощущая каждым нервом твёрдые мышцы его торса и напряженные бёдра под собой, чувствуя, как отвечает его тело на ее присутствие.       Его ладони, скользившие по её спине, замерли на талии, крепко обхватив её. Пальцы впились с почти болезненной силой, и он начал двигать ею – сначала едва заметно, короткими, покачивающими движениями, помогая ей найти нужный угол. Затем он сильнее притянул ее к себе, вжимая ее в упругий изгиб своего паха, где сквозь слои ткани пульсировало твердое, безошибочное свидетельство его желания. Когда ее тело отозвалось, ответив встречным волнообразным движением, его хватка стала тверже, а ритм – увереннее. Одна его рука опустилась ниже, грубовато и властно обхватив ягодицу, не просто фиксируя, а активно направляя её бёдра, заставляя их двигаться шире, размашистее, глубже вжиматься в него.       Они дышали в унисон, сквозь поцелуй, и воздух вокруг стал густым от желания. Каждое движение было обоюдным согласием, каждое трение – клятвой. Ему хотелось тонуть в ней, в этом забытьи, где не было места боли и обидам, а были только тепло и всепоглощающее ощущение «мы». Но где-то на дне сознания, сквозь туман страсти, пробивался холодный луч ясности. Он чувствовал, как теряет контроль, как эта ярость плоти пытается заместить собой ту сложную, хрупкую правду, что они только что обнажили.       Его руки замерли, вдавившись в её тело, не в силах оторваться, но и не в силах продолжать. Он оторвался от её губ с таким усилием, будто отрывал от себя часть плоти.       — Стой, — выдохнул он, прижимая лоб к её лбу, и в этом слове слышался хруст ломающейся воли. — Стой. Не так. Не сейчас.       Он отстранился, тяжело дыша, чтобы посмотреть ей в глаза, его взгляд был ясным и твёрдым, несмотря на одолевавшую его страсть.       — Я не хочу, чтобы первый раз... чтобы это было вот так. Из-за ссоры. На нервах. Ты заслуживаешь не этого. Всё между нами... оно должно начинаться с чего-то... хорошего. Понятно?       Слова доносились до неё сквозь густой туман собственного желания, и ей потребовалась секунда, чтобы пропустить их через себя. Он не отталкивал её. Он не отвергал. Он... берег. Берег их. Эту хрупкую, только что восстановленную связь, которую так легко было снова порвать, заместив подлинное чувство простым физическим действием.       — Понятно, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и непривычно для неё самой.       В нём не было обиды или разочарования – лишь лёгкое, почти пьянящее головокружение от той силы воли, что заставила его остановиться на краю.       — Да, — прошептала она снова, уже увереннее, и её губы дрогнули в лёгкой, смущённой улыбке. — Это... правильно.       Он не отпустил её, а притянул ещё крепче, перевернувшись на бок и уложив её рядом с собой в прохладные складки простыни. Одной рукой он прижал её голову к своей груди, и она затихла, слушая, как бешеный стук его сердца постепенно сменяется ровным, успокаивающим гулом. Его пальцы медленно вплелись в её волосы, расчёсывая спутанные пряди.       — Драко? — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в его рубашку.       Она впервые назвала его по имени в состоянии полного, безоговорочного доверия. Его сердце, едва успокоившееся, вновь забилось чаще, отозвавшись гулким, радостным ударом прямо у её виска.       — Тихо, — он мягко прервал её, коснувшись губами её макушки. — Просто помолчи. Всё в порядке.       Они лежали в тишине, прислушиваясь к отдалённому шуму озера за окном и собственному дыханию, постепенно выравнивающемуся в унисон. Напряжение дня, ярость, стыд и боль медленно, будто под его ладонью, растворялись, сменяясь непривычным, но пронзительным покоем.       Медленно, не размыкая объятий, он отдалился, чтобы посмотреть на неё. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них не осталось и следа недавней бури – только тихая, обнадёживающая ясность.       — Выходит, что ты теперь – моя проблема, Грейнджер. А я – твоя. Ужасная перспектива, не находишь?       Уголки её губ дрогнули в тени улыбки, и она провела костяшками пальцев по его щеке, ощущая лёгкую щетину.       — Просто помни, Малфой, – я решаю свои проблемы. А не бегу от них.       Его губы снова коснулись её – не в порыве страсти, а с почти священной бережностью: уголка рта, переносицы, век. Каждое прикосновение было тихим обещанием. Шелковистые ресницы щекотали её кожу. А потом его руки обвили её, крепко и надёжно, притягивая так близко, будто хотел стереть любую возможность разлуки.       Она утонула в этом объятии, отвечая ему с той же силой, прижимаясь всем телом в безмолвном обещании: «Я здесь. Я твоя». И впервые за этот долгий, мучительный день она почувствовала не просто облегчение, а предвкушение того самого «чего-то хорошего», что ждало их впереди.