Едины с механизмом отлаженным

Больше рук, чтобы потреблять больше,

Дёргать себя за хуй — это в прошлом.

Новый человек дёргает рычаги

И машина его благодарит

Лёгкий поцелуй на самой тонкой грани дозволенного остаётся у Стивена Ри где-то между виском и скулой. Нил не смотрит в шеренгу дорогих объективов, только в кудри, заслоняющие электрические искры, летящие на них. Если бы Том был чуть менее реалистичен в своих мечтаниях он, может быть, и пожелал бы сфотографироваться так с Брэдом. Но репутация, любовь фанатов, окутывающая пластиковым пакетом голову, ему слегка дороже минутного желания исполнить всё, что лезло мысли в удушающей лондонской темноте. Фотографии с режиссёрами мало кто смотрит. Фотографии с актёрами лепят на стену, и держатся они на стене не в заслугу скотча, но на жидкостях, которыми смазывают дешёвую журнальную бумагу особо яростные обожатели. Кому-то позволено чуть больше остальных. Позволено убежать от настоящего фильма к будущему, оставляя Круза в неприятной покинутости. Впрочем, не только Нил его оставил. — Где Питт? — Том пользуется моментом — выхватывает Ри из-под настиска обязанностей с перфорацией по краям, надеясь, что ему не всё равно на отсутствие Луи в этом готическом замке. — Ушёл к машине. — Стивен носит невидимый поцелуй на себе гордо, не трет щеку, не поправляет волосы. Его извечное спокойствее сменяет неловкое участие случайного свидетеля, обремененного своей участью быть свидетелем единственным. — Ты уверен, что он будет рад видеть тебя вне мероприятия? — Его раздражали съемки, а не я. — Это факт, которым хочется похвастаться. Не потому что мнение Брэда столь авторитетно, но потому что Том считает себя столь выдающимся, что извечно недовольный новичок был недоволен всем, кроме него. Стивен пожимает плечами. Действительно, почему же теперь не быть уверенным. — Его всё ещё раздражает Ирландия, наверное, точно так же, как и Англия. — Столь важное мнение столь важной персоны Ри даже не оценивает, просто предостерегает Тома. Как будто знает, как вести себя с неуравновешенными. — Если это общее раздражение скажется на тебе... Том не слушает. Ушёл к машине. Даже не попрощался. Такая инфантильность, такое показное пренебрежение жжёт грудь где-то выше искр минералки, осевших на дне желудка. Как бы Крузу хотелось сбить его на полной скорости, лишь бы больше никогда не видеть это широкоугольное лицо на флаерах, на постерах, вживую и изредка в собственных мечтах. Не видеть хотя бы в цвете и без красивейшей чёрной ленты с боку. Лучше бы он сдох, чем продолжал посылать свои фотоны на его сетчатку. Когда режиссёр уходит разговаривать — это творческая обязанность, когда актёр срывается с места своих социальных обязательств — это самодурство, которое папарацци простить могут, а вот Круз не может. Не может, пока уходит, тоже не прощаясь.

Аффинити.

В пространстве, полностью занимаемым мелким дождём, помпезным замком и дорогими машинами, Том чуствует себя комфортно. Без Питта рядом с собой он чувствует себя унизительно. Недостойно. Может быть, у Брэда просто плохой вкус, раз он не стремиться его уважить. Может быть, им нужно просто сделать что-то, что повысит уровень симпатии.

Реальность.

Влажный след из-под дорогого ботинка остаётся на крошечном, но всё ещё сухом куске земли. Что для Брэда реально — то, что актёрская близость их лиц друг к другу ничего не значит, лишь от того, что проходила эта близость на съемочной площадке? Что удар идиотской машинки о машинку на картинге не был для него сублимацией вторжения в недостижимое, но желанное, вылизанное до уродливости идеала тело? Что по ночам он задыхался от кошмаров, а не от того, что клыки в эротических снах питались кровью прямо с остатков его достоинства? У них разная реальность и это, черт возьми, проблема.

Общение.

Всё, что различает их восприятия можно вылечить разговором, самой важной частью треугольника. Свою ненависть к одному отдельно взятому мудаку Тому нужно свести к минимуму, ведь именно она мешает добиться идеального мира. Он хлопает дверью почему-то открытой машины совсем случайно, но щелчок замка, предвкушающий разлом, вызывает давно забытое чувство приятной взвинченности. Возбуждения. В просторной на вид Ауди довольно тесно, и лучше бы им слиться в экстазе перед приборной панелью, чем думать друг друга избить. Том почему-то уверен, что Брэду тоже хочется его ударить. Может, не из злобы, может, из-за злобы не на него... Но ведь хочется. Сама человеческая натура уподобляет их зверью, а Брэд, не соблюдая рамки приличия, уподобляется животным ещё больше. — Что ты делаешь в моей машине? — Брэд закрывает дверь. Абсолютно осознанно запирает себя в клетке с тем, кого пытался оставить. Тому хочется верить, что он делает это осознанно, а не по собственной глупости. Это ведь даже не его машина. Где для него нашли Ауди на этом Богом забытом изумрудном острове? Зачем ему роскошь собственного места у руля автомобиля, когда можно заказать такси? Почему он один, а не в компании пачки дутых моделей, что обливали бы блеск кресел блеском из своих выбеленных лон? От долгого молчания Питт краснеет, но не от похоти или стеснения, просто при виде надменной сделанной улыбки у него закипает кровь. Он не хочет видеть Тома ни на премьере, ни в фильме, ни уж тем более во взятой на прокат, блять, машине. Не потому что это Том, но потому что это премьера, фильм и вынужденная быть втиснутой в неприятный контекст существования машина. — Хочу извиниться. — Круз не уточняет за что. Думает, что Брэд переберет в голове всё, за что ему стоило бы извиниться самому. Но тот даже не предполагает, что мог чем-то обидеть. Сырость проникает в салон сквозь закрытые окна, от них всё меньше пахнет парфюмом, всё больше пахнет единением кожи с тесными и зачем-то дорогими тканями. — За что? — Брэд заводит машину, но не трогается с места, словно предполагает, что от близости рук к ключу без брелока заводится не только машина. — Не знаю. — Том вздыхает, смотрит вперёд. Смотрит на бардачок, в который так хорошо могли бы лечь сигареты и несколько граммов кокаина. Если бы Том употреблял он бы, конечно, грезил об этом, а не о том, как хорошо Брэд мог бы лечь на пассажирское сидение. — Ты сказал, что тебе не нравилось играть мальчика на побегушках. Я подумал, вдруг ты со мной притворствовал и я тебе тоже не нравлюсь. Он действительно так сказал. Не в разговоре, но на каком-то интервью, которое пробежало через сотни рук разными каплями типографических чернил, и уже въелось чёрными словами Тому в голову. Неприятно быть на вторых ролях, дурно быть на первых, когда снизу пьедестала по подошвам испаряется зависть. Том знает, что в его интонации слишком много внеземного, чтобы Питту хватило ума это всё осмыслить. Осмыслить, как Том тянет свои пальцы к его перенапряженному бедру. — Ты мне вполне нравишься. — Не извинение напрямую, но теперь уж Брэд по-настоящему извиняется. Странно сладко, так, что капли, барабанящие по стеклу, стучат всё сильнее, словно пытаются разбить застенок, ограждающий их от свежесготовленного зрелища. От зрелища, которое ещё дымится, но не полощет рот машинным маслом экстаза. Они сольются в наслаждении, это неизбежно, окно оргазма в клетке автомобиля — единственный выход в общую реальность. — Правда? — Том ведёт языком чуть выше губы, собирая острия собственной щетины на кончик языка. Стирает рецепторы, которые должны отвечать за сладость, лишь бы будущий поцелуй не показался ему сладким. Сожжённые краской пряди смотрятся на Брэде так инородно, но никто этого не замечает. Так же инородно, как чёрная Ауди в окружении перегноя, стремящегося удобоворить исхудавшую под лучами славы землю. — Не в этом смысле. Ты же не виноват, что тебе дали роль Лестата и... — Теперь краснота на его лице, цвета крови, растворяющейся в бензиновой луже, кричит реакцией на близость. Но Брэд, конечно, не считает её специальной, лишь непроизвольной. — Ручка коробки передач правее. Его эрекция — это безусловный рефлекс, который подстегивать умеет только Том. Том, по крайней мере, так много о себе думает. На съемках это не работало, не та атмосфера. Но в машине мрак скрывает не опасности, а участки кожи, которые ещё можно пометить укусами, атавизмами роли засевшими в языке любви. Круз сглатывает прозрачность фильтрованной крови, готовясь встретить сопротивление или триумф: — Мне нужна не ручка. Конечно, это триумф. Привкус масла, скопившегося на сыре, умершим на зубочистке канапе, застывшим у Брэда на зубах. Его губы, которые так захватывают Тома, что от образа пахнущей сладким винилом куклы Барби ничего не остаётся. Он так похож на куклу с этим блондом... Так похож на куклу, по строению, по прессу во все шесть кубиков, пока Том не добирается до члена. О, кажется, Брэд Питт вполне обычный человек, без изюминки бесполого строения или хотя бы интересного консервативного менталитета, что так уничтожает чары возбуждения. Брэд кусает его щеку, нарушает планы, словно отбирает у Круза поводья клячи судьбы, словно смеет брать в руки руль, который находится перед ним. — Не кусай меня. Ты ведь хотел видеть кого-то другого вместо меня, да? — Идеальный прикус съезжает со скрипом со своего привычного положения. Том не помнит кого Брэд мечтал видеть Лестатом, но это не так важно, когда мечтал видеть не его. — Не надо измерять языком мои пропорции. Это бесполезно, ты их не запомнишь. Представляй чужие. Брэд не находит, что ответить. Такая патовая ситуация, и он как на зло из ряда вон плох в шахматах. Не найти ему комбинацию рельефа идеального лица, даже если от перенапряжения взорвётся розовыми ошметками по внутренностям черепа его гиппокамп. Он не запомнит столь красивых черт, потому что на величественные статуи смотрят, их не облизывают. Великолепие на каждый орган чувств своё. На органы чувств Тома приходится только жажда адреналина. Жажда, сравнимая только с жаждой скорости и жаждой славы. Последнее удовлетворено у него сполна, а вот первого не хватает. Отсутствия воздуха от одного взгляда на человека не хватает. Иногда он скучает по Вэлу. Скучает по тому, как вокруг настоящей мужественности рябит воздух. Около Питта воздух только смердит. Потому и возбуждает, похоже... — Ты сумасшедший. — Брэд толкается в унизительно миниатюрную для мужчины руку. Позволяет придавить свою ногу к педали газа. Позволяет взять себя, но не стать принимающим. Он в плюсе, и Круз это исправит. Исправит, потому что они уже оба на водительском сидении. Может быть, Том только на половину, но это не страшно. Он снова давит на педаль сквозь чужую ногу. Автомобиль набирает скорость, Том двигается резче, когда Брэд пытается затормозить. Когда ноет, обливая предэякулятом сидение общественного транспорта. Когда колёса оставляют чёрные, как гадкая нефть, следы по асфальту, каждый — несовершенный оргазм. Застывшее мгновение перед взрывом, гораздо блаженнее самого блаженства. — То, что ты гонял, не значит... — Питт тормозит. Тормозит слишком часто, создаёт ситуацию ещё более опасную, чем неадекватная езда с одной скоростью. Если бы они ехали с той же скоростью, с которой Том двигает рукой и вздыхает в кожаную куртку, всё было бы в порядке. — О, разве знание гонок бедных и глупых не делает меня более весомой фигурой в вождении? — Слишком искусственное противостояние за скорость, слишком сладко от адреналина. Пусть всё надумано, пусть, это почти тот же лондонский картинг, Том не планирует проигрывать. Пока на его щеках остывает чужая слюна, он не намерен лишать себя радости скорости. — Как-то ты не любишь НАСКАР. — Брэд тормозит, экстренно и теперь слишком испуганно. Кто-то за рулём дешёвой легковушки тормозит тоже. Кусая Брэду губу, Том даже думает о врачах, железе машины, перемешанном с железом крови, будущих ожогах на сетчатке от вспышек фотокамер прямо на месте аварии. О том, как жёлтые газеты будут издеваться над трагедией и о том, как неприлично перевёрнутые слова окажутся правдивыми. О том, как его тэтан сольётся с таким неприятным, но до странного первобытным тэтаном Брэда Питта. Думает в последнюю секунду перед столкновением, но разбитая фара их совсем не задевает. Кроме лампочки за фарой и капель спермы о приборную панель ничего и не разбилось. Какая досада. — Упс! — Том падает на пассажирское сидение, смакуя странную победу. Победу, кажется, с привкусом чужой крови, всё, прямо как в их первой совместной сцене. Победу, выбитую его собственным безумно колотящимся сердцем. Зато теперь они настолько близки, что для общения им не нужны слова. Тому всегда везёт. Хорошо, что у другой машины тоже подбита только фара. В конце концов, даже не он был за рулём, и за мелкую аварию Брэду влетит от менеджера, ведь Ауди берут не для того, чтобы её разбивать. За порванную Томом губу он получит очередную банку томных вздохов фанатов мужественности. Если только они ещё раз пересекутся, Круз отвернется. Ничего более интересного с этой мордашкой уже не придумать. Это вершина их аффинити — где-то минус десять по положительной стобалльной шкале.