И лишь руки любви меня погубили

Сотни столетий я то и дело, слышу от смертных одну и ту же фразу, вызывающую  легкую ненависть и обреченность людей, на бестолковую, никчемную  жизнь и осознание на сколько их мышление узко, «любовь живет три года»  возможно по этому она выбрала не меня ? Возможно по этому она ушла, обманула, встала на сторону предателя, возглавляя руку об руку с ним мир ? Тогда почему они уже целую вечность вместе ?  Неужели так просто забыть ?  Я до сих пор прихожу к ее отцу, до сих пор навещаю инвалида, прикидываясь смертным волонтером, а ей то какое дело ? Царица мира, небес и моего разбитого сердца живет свою лучшую жизнь где то в далеке со своим королем. И это и есть она на самом деле ? О такой жизни она мечтала ? Главный вопрос все же не в этом: «о такой ли судьбе мечтал я ?»  Король Ада, по требованию ее высочества, милостыня которую она обранила к моим ногам, будто использованный платок, еще больше задев мое достоинство. Разве этого хочу я ? А может я просто до сих пор хочу ее ? Мысли пожирают.  Я бессилен.  Мальбонте - король мира, не лезет в мои дела, будто давая право выбора, жить так, как позволила его королевы или не жить вовсе. Но эта «свобода» — клетка, чугунные прутья которой режут кожу с каждым годом. Мои поступки, моё существование в этом мире вызывают у меня лишь раздражение и ярость. Я на грани — готов пойти на всё. Лучше свернуть шею этого лицемерия тогда, когда все уже решили, что я сдался, чем продолжать жить во лжи самому себе. Я идеалист и палач своих идеалов. Если смерть — единственный способ вновь обрести власть над собой, то пусть будет так. Но знайте: даже в этом желании — не слабость. Это окончательное решение того, кто устал быть оскорблённым удобством чужого счастья. — Мистер Уокер, — говорю мужчине в коляске, засевшему у окна, — я закончил с вашей кроватью. Теперь вам легче будет передвигаться, спокойно маневрировать на коляске. — Спасибо, мой мальчик… — прохрипел старый голос, усталый, но с оттенком чего-то почти священного. Мужчина продолжал смотреть в окно, будто пытаясь увидеть что-то, чего давно нет. — Всегда мечтал о таком сыне, как ты… или женихе для моей дочери… — сухой вздох, который не кричит, а давит. — Благодарю тебя… и Бога, что послал мне тебя перед моей кончиной… — кашель прорезал тишину, оставляя после себя горечь. Он медленно разворачивает коляску, устремляя свои полуопустевшие, но ещё живые глаза на меня. Свет солнца играет на его лице, делая его ещё более суровым, а морщины, синие мешки под глазами — глубокими, почти окаменевшими. — Бростье… — отмахиваюсь рукой, скрывая демоническую печаль. В висках скрежет собственных зубов прокручивает одну и ту же фразу: «или женихом для моей дочери…» — Поговори со мной… останься… хотя бы ненадолго… — мычит старик, сжимая сухие, прозрачные пальцы, будто держит меня в заложниках, хотя я здесь — господин Ада. И вот я стою здесь, ощущая всю тяжесть своей вины. Каждый раз обещаю себе оставить старика, позволить ему уйти в покой, доверить его кому-то живому, кому-то, чья жизнь так же бренна и ничтожна. Но земля и этот мужчина пожирают мою совесть, превращая Люцифера — короля Ада — в слугу, дворецкого, мальчика на побегушках. Я чувствую ярость, холодную и смертельную, но под ней скрывается то, чего я не могу уничтожить: любовь и милосердие к этому старому человеку. И это делает меня одновременно сильным и разорванным на части.  Я плюхнулся на синий, замшевый диван, и воздух словно сжал грудную клетку. Кажется, само пространство хочет давить, вытеснять, заставить меня ощутить его плотность. Я медленно втянул воздух, как будто его катастрофически не хватает. — Я вас слушаю, — сказал я, прислоняясь спиной к мягкой спинке, пальцами скользя по щекам. — Мальчик мой… — голос старика дрожал, хоть он и пытался быть сдержанным. — Глядя на тебя, я вижу себя в молодости… сильного, высокого, сжигающего себя страстью к жизни. — Он подъехал аккуратно к дивану, осторожно, будто боится сломать что-то в этом воздухе. — Мне одиноко. Чертовски одиноко. — Слова рвались наружу, сухие, трескучие, словно стекло под ногтем. — Когда-то была семья, друзья, работа… а теперь — лишь пустота. Где я оступился? За что мне такие удары судьбы? Я наблюдал за ним: дрожащие руки, морщины, глаза, которые пытаются не пустить боль внутрь. Человек, который всю жизнь скрывал слабость, теперь сидел передо мной голый душой. Одинокий, старый инвалид, которому не нужны деньги, власть, тщеславие — только внимание. — Прошу вас… — я положил руку на его плечо, и холод костей сквозил сквозь ткань свитера, — не вините себя. Ваша жена… — я замер, вспоминая момент её смерти, когда руки собственной дочери вонзали в грудную клетку Ребекки меч, — И дочь… — слова застряли в горле, словно пытались вырваться с криком. — Они ушли не по вашей воле. Это не наказание, не воля Господа. Просто так устроилось время. Вы сильный, добрый человек. Вы не заслуживаете этой боли. Попробуйте отпустить их. И им, и вам станет легче. На земле нельзя лить слезы по усопшим — они видят нас, и им тяжело от нашего страдания.  Если бы это было так… Старик вытер слезы рукавом, голова его поникла, почти исчезая в тени. Мне, сущности с других сфер, почти чуждой человеческой боли, было невыносимо видеть его таким. Столько света и доброты, которые жизнь выжгла, оставив лишь угли... Или это сострадание, данное Вики, дало мне возможность почувствовать человечность. — Ты когда-нибудь любил? — голос старика прорвал тишину, и в глазах вспыхнула надежда. — Есть у тебя сейчас девушка? Жена? Я сжал диван, ногти впились в ткань, и посмотрел в окно, где зеленый, заросший  газон растекался, как бессмысленная вечность. — Да… — шепотом, будто боюсь поверить в свои слова. — До сих пор. — А она? — старик спросил тихо. — Она… тварь, — вырвалось у меня, и я замер, чувствуя стыд. — Замужем за подонком, чьё существование — ошибка этого мира. — Но, сынок… — старик покачал головой.  — Я понимаю твою боль, но не позволяй гневу тебя поглотить. Это грех. — Грех? — я рассмеялся горько, звук резал воздух. — Есть ли на свете хоть один человек без греха? — Моя улыбка была дьявольской и холодной, отражала всю бессмысленность боли и утраты. — Мы все грешны, — тихо сказал старик, — но в тебе я вижу свет. Ты не такой плохой, как думаешь. А она давно замужем? Я нахмурился, считая годы с конца войны, десятилетия, столетия… вечность. — Давно. Ещё немного — и её образ полностью сотрется из памяти, её энергия исчезнет. — Любовь не сотрёшь, даже если будешь пытаться… — старик сказал это почти шёпотом, и его боль стала осязаемой. — Да… — ответил я, и тишина поглотила нас. Двое мужчин, каждый со своей утратой, сидели рядом, и это молчание было тяжелее любого крика. — А она знает о твоих чувствах? — старик вывел меня из своих мыслей. — Ты пытался с ней говорить? Мой смех был горьким, пропитанным поражением: — Нет. Её муж не подпускает меня к дому. Встречи невозможны. — А она…? — Счастлива…— холодно, — добилась всего, чего хотела. Живёт припеваючи. Старик опустил глаза, и в них я видел не осуждение, а полное, почти болезненное понимание. Двое мужчин, каждый со своей тьмой, связаны невидимой нитью страдания. Один — почти всевидящий, бессмертный, с болью, которую никогда не забывает. Другой — сломленный, ранимый, и нуждающийся в человеческом тепле, которого жизнь у него украла. — Я многое упустил в своей жизни, многое не сказал и не ценил, — начал старик с дрожью в голосе. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно за стенами комнаты видел он не мебель и не тени, а то, что потерял навсегда. — Знаешь… мне всегда казалось, что времени вагон. Что всё успею. — Он выдохнул тяжело, с болью, будто каждое слово разрывает его грудь. — Только окончил магистратуру, устроился в офис, мы с Ребеккой взяли дом в ипотеку… сыграли тихую, но искреннюю свадьбу. Для себя и для близких. Казалось — вот она, жизнь. Начало. Но она пролетела, как миг. В комнате воцарилась тишина, наполненная его невидимым криком. Я чувствовал эту пустоту, эту утрату, и она давила даже на мою демоническую душу. — Я много работал, — продолжал он, уже почти шепча. — Старался обеспечить семью. А моя жена… — его голос дрогнул, и один всхлип разорвал тишину, будто выстрел. — Она была прекрасна, Ребекка… В моём воображении всплыл образ той женщины. Слишком земной, слишком сильной, чтобы быть одной из признанных небесом. Я знал её когда-то, и всегда относился с предубеждением. Но сейчас… в словах старика её силу и свет я ощущал так ясно, что невольно замолчал. — Она была как бутон лилии, только-только распустившейся, — говорил он, и глаза его наполнились влагой.  — Изящная, скромная… но внутри неё горел огонь. Её ум, её рассудительность… Она была моим маяком. Ради неё я мог сворачивать горы, возводить дворцы. Ради неё я разрывал себя на части, лишь бы сделать её счастливой. Она подарила мне самое ценное. То, что я не сумел уберечь… Я понял раньше, чем он произнёс. — Ребёнка? Он кивнул, не в силах говорить, и слёзы сами покатились по щекам. — Моя дочь… Вики. Она не была как все, — выдавил он наконец, и слова его сорвались на рыдания. Его тело тряслось, руки сжимали стакан так, что побелели костяшки. Я встал, подал ему воды.  Сделав несколько глотков, он продолжил:  — Ты скажешь, что так для всех родителей. Но Вики… она… — Особенная, — тихо подсказал я. Перед глазами промелькнули воспоминания. Школа. Её взгляд, её энергия. Она всегда была в центре внимания, даже если сама того не хотела. — Да… — старик закрыл глаза, словно боясь потерять её образ. — Она была не такой, как все. Когда Ребекка умерла, ей было всего пять. А она… не плакала. Она поддерживала меня. Словно в одно мгновение повзрослела, взяла на себя ношу, что не каждому взрослому по силам. Она стала моим маяком, моим смыслом жить. Я посмотрел на него и тихо сказал: — Вы просто увидели в ней стимул. — Именно. — Он кивнул. — Ради неё я бы не просто снова свернул горы — я бы отдал жизнь. — Так может сказать каждый родитель, — заметил я. Он чуть улыбнулся, но улыбка была горькой. — Да, но в ней… было что-то особенное. Её сила, её характер. Она никогда не сдавалась. Даже в самые тёмные дни шла к своим целям. В отличие от матери — мечтательная, открытая, дерзкая, жизнерадостная… творческая девочка с огромным будущим. А теперь… — голос его оборвался, и он снова заплакал. — Теперь её хрупкое тело уже который год лежит в холодной земле. Проклятая авария отняла у меня не только дочь… она отняла у меня жизнь. Всё, что у меня было. Я опустил глаза. Его боль была бездонной. — Почему вы не нашли новую семью? Не обрели близких рядом? — Некого было. — Он покачал головой. — Мать умерла ещё до рождения Вики. Отца я никогда не знал. Семья Ребекки отвернулась, когда Вики погибла. А любовь… — он замолчал, будто боясь самого слова. Потом посмотрел в пустоту и сказал: — Любовь не проходит. Она даётся раз и навсегда. Всё, что после — это лишь поиск отражения. Не любовь. Замена. А разве это не измена?.. Я молчал. — Знаешь, сынок… — он устало выдохнул. — Мы все связаны нитями. И у каждого есть своя половина, на этом и на том свете. Я верю, что моя Ребекка ждёт меня. Что она рядом, незримо. Иногда я будто чувствовал её прикосновения, аромат, дыхание за спиной… Ты назовёшь это бредом старика. Но для меня — это единственная надежда. Может, именно поэтому я всё ещё жив. — Да будет так, — выдохнул я. И впервые за долгое время почувствовал к человеку… жалость. Он был окутан верой и тоской, и всё, что ему оставалось — ждать покоя в небытие. — А ты, — вдруг спросил он, — твоя девушка… что у тебя с ней? Я закрыл глаза. Передо мной вспыхнул образ Вики. Та самая улыбка, её огонь, её хрупкость и сила. — Ничего, — произнёс я глухо. — Совсем ничего. — Но ведь ты чувствуешь? Чувствуешь, что это она? Твоя любовь? Я задумался. Её образ преследовал меня с того самого дня, когда она вошла в мою жизнь. Я помнил каждый её шаг, каждый взгляд, её смех, её дерзость, её прикосновения. Я помнил страх потерять её… и ту боль, когда впервые понял, что могу быть слабым. Что могу чувствовать. — С моей стороны — да, — сказал я, отворачиваясь. — А с её… — У неё семья. Муж, — напомнил старик. — Муж… — это слово жгло, будто пламя. — Готов ли ты принять её такой, какая она есть сейчас? С новой жизнью, новой личностью, её выбором? — спросил он, пристально глядя мне в глаза. Я молчал долго. — Не знаю. Может, она уже совсем другая. — Вот и подумай, сынок. Любовь — это не о прошлом и не о внешности. Это гармония сердец, что поднимает выше небес. Она не должна быть цепью и мукой. Если она приносит только боль и сомнения — это ловушка. Ловушка, что разрушит душу. Я сжал кулаки. Его слова пронзили глубже, чем я хотел признать. — Наверное… вы правы, — сказал я тихо. Я поднялся, медленно проходя по комнате. Старик всё ещё сидел, утирая глаза, но теперь его дыхание стало ровнее, словно тяжесть на миг отступила. А во мне, напротив, что-то зашевелилось, раздирая изнутри. — Безответная любовь… — произнёс я, глядя в тёмное окно, где отражался мой чужой облик. — Она хуже любой тюрьмы. Хуже цепей, что я когда-либо на себя накладывал. Она не отпускает, не угасает. Она прожигает насквозь, и сколько бы ни пытался ты её вытравить — в сердце остаётся шрам, который гноится вечно. —  Я усмехнулся, но в этой усмешке не было силы. — Она была моей слабостью. Моя непризнанная, моя дерзкая… Я дал ей всё, что мог дать. Даже больше, чем должен был. Я раскрыл перед ней миры, которых люди не должны касаться. Я показал ей своё сердце — то самое сердце, которое веками было камнем. И что же?.. — я сжал зубы. — Она ушла. Бросила меня. Выбрала другого. И не просто другого — выбрала жизнь, семью, уют, и власть. Всё то, что я никогда не смогу ей дать. Старик слушал молча, не перебивая. Его взгляд был полон сострадания, а мне это только злило. — Я, Люцифер, сын самого сатаны, дьявол, повелитель боли и страха… оказался сломлен любовью к женщине. Ты понимаешь всю иронию, старик? Я рвал небеса, я бросил вызов Богу, а сражение проиграл… женщине. Её выбору. Её улыбке. Её человеческой простоте. — Я закрыл глаза, и её образ снова вспыхнул передо мной: как она смеялась, как спорила, как шла своей дорогой, не боясь ни меня, ни мира. И в этом была её сила. — Она живёт. Счастлива. Я это знаю. У неё есть всё, чего она хотела. И мне остаётся только смотреть издалека, не имея права вмешиваться. Моё проклятие в том, что я всё ещё люблю её. Люблю так, что ненавижу себя. Люблю так, что каждую ночь думаю — а если бы… если бы она осталась?… — Я замолчал и медленно выдохнул. — Ты говорил, старик, что любовь — это гармония сердец, что поднимает выше небес. Но скажи мне: что, если сердца не встретились? Что, если твоё горит, а её давно принадлежит другому? Где тогда эта гармония? Где тогда смысл? Разве любовь не становится тогда лишь пыткой? — Старик чуть нахмурился, будто подбирая слова. Но я не дал ему ответить. — Я знаю сам, — сказал я глухо. — Любовь, если она без ответа, превращается в огонь, что жжёт лишь одного. И ты либо позволишь этому пламени сжечь свою душу, либо научишься носить его, как вечное напоминание. Я выбрал второе. Я ношу её в себе, как рану, которая никогда не затянется. И пусть её муж целует её губы, пусть она цветет, не вспоминая обо мне… — я сжал кулаки так, что кожа побелела. — Всё равно она останется моей единственной. Моим проклятием. Моим светом. Моим адом.  В комнате снова воцарилась тишина. Старик отвернулся, чтобы скрыть свои слёзы, а я — чтобы скрыть свою ярость. — Может, ты и прав, — сказал я наконец, и в голосе моём прозвучала усталость. — Любовь не должна быть цепью. Но я уже закован. И ключа у меня нет. Старик молчал дольше, чем следовало бы. Его руки, дрожащие от возраста, нашли опору на краю стола; глаза светились не жалостью, а странной, тёплой решимостью — как у человека, который прошёл сквозь собственные бури и что-то в них понял. Наконец он поднял голову и посмотрел прямо мне в лицо. В этом взгляде не было страха перед именем, которое я ношу. Было только одно простое, отчаянное человеческое знание. — Ты многое потерял, — тихо сказал он. — И, возможно, ты прав: любовь может быть цепью. Но не всякая цепь — кандалы. Бывает, она — топливо. То, что заставляет идти дальше, даже если дорога ведёт в пропасть. Я почувствовал, как внутри что-то зашевелилось — некоторая грубая надежда, от которой хотелось отвернуться. Старик продолжал, и голос его становился твёрже, словно он выковывал каждое слово: — Я знаю цену потери. Я знаю, что такое смотреть, как свет уходит из жизни и больше не вернётся. Но знаешь ещё что? — он сделал паузу, и в её тишине прозвучало что-то похожее на клятву. — Лучше погибнуть за любовь, чем всю жизнь ползти рядом с ней и притворяться, что дышишь. Лучше оставить после себя правду, чем тень. Я услышал в этих словах вызов. Старик смотрел на меня не как на демона, а как на человека, которому осталась только одна возможность — выбрать, кем он будет до конца. Его губы слегка дрогнули, когда он добавил: — Борись. Не за то, чтобы отнять у неё счастье, а за то, чтобы сохранить свою правду. За то, чтобы твоя любовь не стала ложью. Сражайся честно: будь готов умереть — но умри сохранив себя. Если ты откажешься от борьбы из боязни смерти, ты уже мёртв внутри. Я молчал. Внутри меня рычал гнев: над миром, над стариком, над самой мыслью о том, что кто-то способен так просто отдавать себя. Но под гневом проскользнула другая эмоция — что-то близкое к благодарности. Старик, который никогда не знал ангелов и демонов, дал мне то, чего от меня ждали века — разрешение быть живым человеком в своём выборе. — Ты просишь меня о невозможном, — прошептал я, и голос мой был тонок. — Я смогу только одно: любить. Всё остальное — игра светил и судеб.  — Не проси, — отвек он. — Тебе не дарят решений. Тебе дают выбор. И выбор — это уже действие. Я взглянул в окно. За стеклом город светился, и в свете фонарей пробегали тени, похожие на старые обещания. Я вспомнил её лицо: не идеализированное, не героическое — просто настоящее. И где-то в глубине себя понял, что старик прав. Бой не обещал победы. Бой обещал смысл. — Хорошо, — сказал я наконец. — Я буду бороться. Не чтобы разрушить её мир, а чтобы увидеть, можно ли ещё выжечь из себя то, что мешает этому свету. Если моя погибель даст ей покой — пусть будет так. Я выберу битву ради правды. Ради того, чтобы, даже в смерти, остаться тем, кто любил честно. Старик улыбнулся — устало, но искренно. В его лице отразилась та самая человеческая мудрость, которую не купишь ни княжескими коронами, ни падениями миров. Он протянул ко мне руку, и я, по-своему, прикоснулся к её теплу — к тому маленькому знаку, что даже падший может принять свою участь с достоинством. Ночь над домом была глубока и безмолвна. Я вышел на холодный каменный порог и долго смотрел на мир, в котором море человеческих судеб плескалось и тихо умирало. В груди у меня горело нечто большее, чем проклятие — горел выбор. Я знал, что впереди — борьба. Я знал, что впереди — возможная смерть. Но я также знал: если любить — значит жить, то я предпочту умереть живым. И когда первые лучи рассвета коснулись крыши, я шагнул в темноту, в которой намеревался искать свой собственный свет — даже если он обернётся последним.