two messages.

Бар гудел низким, тёплым гулким гомоном. Воздух был плотным от запаха жареных закусок, дорогого виски и мужского парфюма. Сону откинулся на спинку кожанного дивана, чувствуя, как приятная тяжесть наполняет его конечности. Третья пинта крафтового пива делала своё дело: снимала остроту с бесконечных дней, проведённых за корпоративными кодексами и сухими контрактами. Ыйджу что-то говорил, жестикулируя, но слова тонули в приятном алкогольном тумане. Мысли Сону упрямо возвращались к нему. Его босс. К Чонвону. К его безупречно зачёсанным волосам, к холодному, оценивающему взгляду из-под идеально подведённых век, к тому, как его дорогие рубашки обтягивали торс, намекая на мощь, скрытую под тканью. Он был невыносим. Он был идеален. Пальцы сами потянулись к телефону. Экран засветился, ослепляя в полумраке бара. Алкоголь притупил чувство самосохранения, растворил все корпоративные табу. Он даже не задумался, просто позволил пальцам вывести то, о чём думал все эти месяцы. «Ты такой чертовски горячий. Хотел бы я просто схватить тебя за галстук и поцеловать крепко». Палец дрогнул, отправив сообщение. Он не увидел зелёной галочки «доставлено». Его мозг, залитый алкоголем, уже строчил следующее. Автокоррекция пыталась бороться с его невнятной диктовкой, но он проигнорировал её, выдавливая из себя слова, пропитанные желанием и хмелем. «Я бы хотел сидеть у тебя на коленях, чувствовать твои мускулы под этой чёртовой рубашкой, пока я медленно расстёгиваю её. Хочу слышать, как сбивается твоё дыхание». Он отправил и это. Телефон тяжёло лёг на стол. Сону глупо ухмыльнулся, сделал ещё один глоток пива. Он даже не осознавал масштабов катастрофы. Он просто чувствовал лёгкость, словно сбросил с плеч тяжёлый груз. *** В это время в роскошном пентхаусе с панорамными окнами Чонвон заканчивал работу над сложным делом. На столе стоял бокал белого вина, лёд уже почти растаял. Его собственный телефон лежал в стороне, на беззвучном режиме. Он потянулся за ним, чтобы проверить время, и на экране загорелись два уведомления. Имя «Ким Сону. Юридический отдел» заставило его нахмуриться. Что этому наглому, но чертовски талантливому новичку могло понадобиться в одиннадцать вечера? Он открыл сообщения. Его брови медленно поползли вверх. Холодная маска безразличия дала трещину. Он перечитал оба сообщения ещё раз, затем ещё. Его пальцы сжали дорогой корпус телефона так, что костяшки побелели. Он не ответил. Он просто отложил телефон, поднялся и подошёл к окну, глядя на ночной город. Но его обычно бесстрастное лицо теперь выдавало бурю. Лёгкая краска тронула скулы, а в тёмных глазах, обычно полных лишь презрения и расчёта, вспыхнул опасный, хищный огонь. Уголок его рта дрогнул, почти превратившись в усмешку. «Смелый, — подумал он, делая глоток вина. — Глупый, безрассудный, но… смелый». Он знал, что завтра утром Сону будет молиться богам, чтобы земля разверзлась и поглотила его. И он уже решал, как именно он воспользуется этой… неожиданной слабостью своего подчинённого. Он повернулся от окна, его взгляд упал на телефон. Вместо того чтобы гневно отбрить наглеца или просто проигнорировать, его пальцы привычным движением набрали номер администратора. — Исыль, — сказал он ровным, деловым голосом, не теряющим ни капли профессионализма. — Перенесите мои завтрашние встречи с девяти до одиннадцати на после обеда. У меня срочно возникла необходимость провести… воспитательную беседу с одним из сотрудников. Он положил трубку. На его лице наконец расцвела та самая, редкая и потому ещё более опасная улыбка. Завтрашний день обещает быть очень интересным. *** Утро ворвалось в сознание Сону не лучшим образом. Сначала это была просто тупая пульсация в висках, навязчивый ритм, совпадающий с мерцанием света сквозь неплотно задернутые шторы. Потом пришло осознание — сухость во рту, тяжесть в желудке и медленное, мучительное воскрешение в памяти событий прошлого вечера. Обрывки смеха Ыйджу. Вкус горького пива. Тёплое ощущение развязности… И телефон. Мысль о телефоне ударила, как током. Сону резко сел на кровати, мир поплыл перед глазами. Он схватился за ночной столик, нащупал холодный корпус устройства. Сердце бешено колотилось, почти заглушая гул в ушах. Он не сразу осмелился разблокировать экран. Глупая, детская надежда, что всё это приснилось, медленно таяла под напором тревоги. Наконец, он провёл пальцем по экрану. Первое, что он увидел, — это не сообщения, а время. 8:47. Он опоздал. Второе — иконка мессенджера с красным кружком, сигнализирующим о непрочитанных сообщениях. Но не от Ыйджу. От Чонвона. Его бросило в холодный пот. Он судорожно ткнул в иконку. И всё увидел. Свои сообщения. Два длинных, развёрнутых, пьяных и откровенных признания, сияющих на экране во всей своей неприкрытой, ужасающей красоте. Они были отправлены. Доставлены. Прочитаны. Ответа не было. Ни единого слова. Только серая галочка «прочитано», которая смотрела на него как приговор. — Нет, нет, нет, нет… — зашептал он сам себе, вскакивая с кровати. Голова закружилась, его стошнило от чистого ужаса. Он бросился в душ, пытаясь смыть с себя и похмелье, и всепоглощающий стыд. Вода била по коже, но не могла смыть одно: он уничтожил свою карьеру. В один вечер. Двумя сообщениями. Он оделся на автомате, не замечая, что надевает носки разного цвета. Мысли метались, пытаясь найти выход. Извиниться? Сделать вид, что это взломали? Сказать, что это был розыгрыш? Каждая версия звучала всё более бредово и жалко. Поездка в офис напоминала движение на эшафот. Каждый щелчок колес метро, каждый шаг по блестящему полу холла отдавался в висках тяжелым, неминуемым боем барабанов. Он молился, чтобы Чонвон был на выездной встрече. На больничном. Улетел на другую планету. Лифт до юридического отдела двигался мучительно медленно. Сону вошёл, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя на себе воображаемые взгляды. Казалось, все уже знают. Все видели эти сообщения. Его рабочее место казалось островком прошлой, нормальной жизни. Он рухнул в кресло, включил компьютер, пытаясь укрыться за ширмой монитора. Не прошло и пяти минут, как к его столу подошла ассистентка Чонвона, Исыль. Её лицо было бесстрастным, профессиональным. — Сону, директор Ян ждёт вас в своём кабинете. Немедленно. Ноги стали ватными. Он поднялся, чувствуя, как колени подкашиваются. Короткий путь по коридору к личному кабинету Чонвона растянулся в бесконечность. Он постучал в массивную дубовую дверь. — Войдите. — Голос из-за двери был спокоен и холоден, как сталь. Сону вошёл и замер на пороге. Кабинет Яна был таким, каким и должен был быть: просторным, с панорамными окнами, дорогой мебелью и идеальным порядком. И сам Чонвон сидел за своим столом, безупречный в тёмном костюме. Он не смотрел на Сону, изучая что-то на экране своего ноутбука. — Закройте дверь на замок, — произнёс он, не поднимая глаз. — И присаживайтесь. Ким молча выполнил, опустившись в кожаное кресло напротив. Он чувствовал себя школьником, вызванным к директору за вопиющую провинность. Воздух в кабинете был густым и тяжёлым, пахло дорогим кофе и дорогим человеком. Чонвон закончил печатать, медленно закрыл ноутбук и, наконец, поднял на него глаза. Его взгляд был всевидящим, пронизывающим, лишённым всякой теплоты. Он молчал, изучая Сону, смакуя его явный дискомфорт, его бледность, его дрожащие руки. Он взял свой телефон, разблокировал его и положил на стол, повернув экраном к нему. Там, яркие и неопровержимые, всё ещё сияли те самые сообщения. — Объяснитесь, — сказал Чонвон тихо. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Я потратил утреннее время, перенеся важные встречи, чтобы выслушать объяснение этому… творчеству. Сону открыл рот, но ничего, кроме сдавленного хрипа, не вышло. Все придуманные отговорки рассыпались в прах под этим тяжёлым взглядом. — Я… я был пьян, — выдохнул он наконец, опуская глаза. — Это была ужасная ошибка. Я не помню, как это отправил. Прошу прощения. Это больше не повторится. Чонвон медленно откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. На его губах играла едва заметная, холодная улыбка. — «Не помните»? — он произнёс это с лёгкой насмешкой. — Детализированное, многословное… признание, полное довольно конкретных фантазий, и вы утверждаете, что не помните? Вы либо лжёте мне прямо сейчас, либо ваши навыки составления документов сильно переоценены. И то, и другое меня беспокоит. Он поднялся с кресла, плавно, как большой хищник, и обошел стол, чтобы прислониться к его краю прямо перед ним. Теперь он доминировал над ним физически, заслоняя собой свет от окна. — Вы знаете, что обычно происходит с сотрудниками, которые позволяют себе подобные… нарушения субординатуры? — спросил он, глядя сверху вниз. — Их рекомендательные письма горят быстрее, чем эти жалкие смски. Сону сглотнул комок в горле. Он видел свою карьеру, свои амбиции, всё, над чем он работал, — всё это утекало сквозь пальцы. — Но, — Чонвон наклонился чуть ближе, и Ким почувствовал лёгкий, дорогой аромат его парфюма — сандала и чего-то острого. — Я ненавижу растрачивать потенциал впустую. А вы… в чём-то потенциальны. Глупы, безрассудны, но… смелы. Он протянул руку и взял свой телефон со стола, его палец провёл по экрану. — Я не стану уничтожать вашу карьеру, Сону, — произнёс Ян, и в его голосе вдруг послышались опасные, тёплые нотки. — При условии. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Вы изложили здесь довольно чёткий… план действий. — Он кивнул на телефон. — Я считаю, что за каждую провинность должно последовать возмездие. А за столь вопиющую — соответствующее. Вы хотели меня поцеловать? Хотели расстегнуть мою рубашку? Хотели слышать, как сбивается моё дыхание? Он выпрямился, глядя на Сону с ледяным, но пылающим изнутри веселье. — Что ж, сегодня вечером вы получите этот шанс. Вы явитесь ко мне на пентхаус. Ровно в восемь, я скину вам адрес. И вы на собственном опыте узнаете, каково это — воплощать в жизнь свои пьяные фантазии. Считайте это… корпоративным наказанием. Альтернативой увольнению с волчьим билетом. Сону онемел. Его мозг отказывался обрабатывать услышанное. Это было хуже, чем крик, хуже, чем увольнение. Это была унизительная, сюрреалистичная ловушка. — Директор Ян, я… я не могу… — начал он заплетающимся языком. — Можете, — холодно отрезал Чонвон. — Или ваше заявление об уходе будет у меня на столе завтра утром. А теперь вернитесь к работе. У вас есть дела поважнее, чем сидеть и краснеть. Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Сону, ошеломлённый, с дрожью во всём теле, поднялся и вышел из кабинета, чувствуя, как на него смотрят из каждого угла. Весь день прошёл в тумане. Он не мог сосредоточиться, делал ошибки в простейших документах. Мысли крутились вокруг одного: вечера. Пентхауса. Цены его безумия. *** Ровно в восемь, с мокрыми от пота ладонями и каменным лицом, он стоял у дверей роскошного пентхауса. Он поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась сама, прежде чем он успел это сделать. Чонвон стоял на пороге. Он был в той же одежде, но галстук ослаблен, а рубашка с расстёгнутыми на два верхних пуговицы манжетами. В руке он держал бокал вина. — Точно во время, — произнёс он, оценивающим взглядом окинув с ног до головы. — Входите. Он отступил, пропуская Сону внутрь. Тот переступил порог, и дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ким замер посреди просторной, минималистично обставленной прихожей, чувствуя себя абсолютно чужеродным телом в этом безупречном пространстве из полированного бетона, тёмного дерева и стали. Воздух был наполнен едва уловимым ароматом — дорогой парфюм, смешанный с запахом свежесваренного кофе и чего-то ещё, неуловимого и холодного, как сам этот пентхаус. Чонвон медленно обошёл его, его взгляд был тяжёлым и изучающим, словно он рассматривал не сотрудника, а новый актив, который предстояло обременить высокорискованными вложениями. — Вино? — спросил он, хотя его тон не предлагал, а констатировал. Он не ждал ответа, направившись к барной стойке, где стоял открытый бокал и ещё один, пустой. — Н-нет, спасибо большое, — пробормотал Сону, чувствуя, как голос предательски дрожит. Его ладони были влажными, и он сжал их в кулаки, стараясь взять себя в руки. Чонвон налил себе вина, сделал небольшой глоток и повернулся к нему, облокотившись о стойку. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Он просто смотрел, смакуя дискомфорт, его явную готовность провалиться сквозь землю. — Итак, — наконец произнёс, и его голос, низкий и бархатный, разрезал тишину, как нож. — Вы здесь. Не потому, что хотели. А потому, что боитесь последствий. Это довольно жалко, не находите? Сону не нашёлся, что ответить. Давление было слишком сильным. Он опустил глаза, чувствуя, как жар заливает его щёки. — Поднимите голову, — голос начальника приобрёл металлические нотки. — Вы посмели слать мне такие сообщения, но не можете посмотреть мне в глаза? Где та смелость, что была у вас вчера вечером? Испарилась вместе с алкоголем? Ким заставил себя поднять взгляд. Карие глаза Чонвона поймали его, не отпуская. В них не было ни гнева, ни отвращения. Было лишь холодное, хищное любопытство и абсолютная власть. — Я жду, — мягко сказал Чонвон, отставляя бокал. — Вы хотели поцеловать меня. Что ж… покажите, на что вы способны. Сердце Сону бешено заколотилось. Это было унизительно. Невыносимо. Его заставляли играть по чужим правилам, ставили в позицию просителя, почти раба. Но где-то глубоко внутри, под пластами страха и стыда, тлела искра того самого пьяного безумия, та самая навязчивая фантазия, которая и привела его сюда. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Пространство между ними сократилось до сантиметров. Он чувствовал исходящее от Чонвона тепло, слышал его ровное, спокойное дыхание. Его собственное дыхание сбилось. Дрожащей рукой он потянулся к лицу начальника. Тот не двигался, лишь следил за каждым его движением, как кот за мышью. Пальцы Сону коснулись идеально выбритой кожи его щеки, затем скользнули в волосы у виска. Они были такими же густыми, какими он себе их представлял. Он притянул к себе его лицо, наклонился и прижался губами к его губам. Поцелуй был неуверенным, почти невинным, полным страха. Чонвон оставался неподвижен, не отвечая, но и не отталкивая. Он позволял это, и в этом позволении было что-то унизительное. Ким отстранился, чувствуя, как горит всё его лицо. Он провалился. Он ничего не смог доказать. — Жалко, — тихо произнёс Чонвон. — В ваших сообщениях было куда больше страсти. И тогда в его глазах что-то щёлкнуло. Всё его холодное спокойствие исчезло в один миг, сменившись стремительной, хищной агрессией. Он не просто ответил на поцелуй — он набросился. Его рука вцепилась в затылок Сону, резко притянув его обратно. Его губы оказались на его губах с такой силой, что Ким почувствовал вкус крови — то ли от прикушенной губы, то ли от собственного страха. Его язык грубо вторгся в его рот, не оставляя места для сомнений или сопротивления. Это был влажный, жаркий, доминирующий поцелуй, который отнимал воздух, выжимал из лёгких всё, кроме коротких, прерывистых стонов. Он попытался отодвинуться, но железная хватка на его затылке не ослабевала. Вторая рука начальника обвилась вокруг его талии, прижимая его так близко, что он чувствовал каждый мускул его тела через тонкую ткань рубашки. Его собственное тело предательски откликалось на эту грубость. Тепло разливалось по низу живота, кровь пульсировала в висках и где-то глубже, гораздо глубже, заставляя его слабеть и терять остатки воли. Чонвон оторвался, оставив Сону задыхаться. Его губы были влажными, глаза тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. — Второй пункт, — его голос был хриплым, в нём слышалась тяжёлая, возбуждённая одышка. — Рубашка. Он не стал ждать, пока Ким придёт в себя или осмелится действовать. Он сам взял его дрожащую руку и приложил ладонью к своей груди, к пуговицам на рубашке. — Вы хотели её расстегнуть. Так сделайте это. Пальцы Сону плохо слушались, но он с упорством обречённого принялся за первую пуговицу. Шёлк скользил под его кожей. Он чувствовал под тканью твёрдую, горячую плоскость грудной мышцы. Пуговица поддалась. Потом вторая. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажалась новая полоска бледной кожи, рельефного пресса. Воздух снова застыл, наполненный лишь звуком их дыхания — тяжёлого у Яна и сдавленного, прерывистого у Кима. Когда последняя пуговица была расстёгнута, Чонвон резким движением стянул рубашку с плеч и сбросил её на пол. Он стоял перед Сону по пояс голый, и его тело было именно таким, каким его рисовало воображение — мощным, рельефным, идеальным. Смуглая кожа, мелкие шрамы, родинки, всё это делало его не картинкой из журнала, а живым, дышащим мужчиной, от которого исходила почти животная сила. Сону невольно потянулся, чтобы прикоснуться, но Чонвон поймал его запястье с такой силой, что тому стало больно. — Нет, — прошептал он. — Сейчас моя очередь. Он развернул его и прижал его спиной к своей груди, одной рукой всё так же сковывая запястье, а другой запустил пальцы в его волосы, слегка откинув его голову назад. Его губы прижались к обнажённой шее Сону, и это не было нежностью. Это были укусы, жадные, влажные поцелуи, оставляющие на коже отметины. Сону застонал, его тело выгнулось, совершенно непроизвольно, прижимаясь к начальнику. Он чувствовал его возбуждение, твёрдое, упирающееся в его поясницу. — Вы хотели слышать, как сбивается моё дыхание, — прошептал Чонвон прямо в его ухо, и его голос был густым. — Ну так слушайте. Его дыхание действительно сбилось. Оно было горячим и неровным. Он отпустил запястье Кима, и его руки скользнули вниз, к его брюкам. Пальцы ловко расстегнули пряжку, молния распахнулась с резким звуком. — Вы получили то, чего хотели, — сказал Чонвон, и его рука проникла внутрь, обхватывая его член, уже твёрдого и готового, заставляя Сону вздрогнуть и издать тихий, подавленный звук. — А теперь вы получите то, что заслужили. Он резко развернул Сону и толкнул его в сторону огромного кожаного дивана. Ким рухнул на него, не в силах сопротивляться, захлёбываясь от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения. Он видел, как Чонвон приближается к нему, его глаза горят в полумраке комнаты, и понимал, что точка невозврата осталась далеко позади. Его наказание только начиналось. И самым ужасным было то, что его тело, его предательское тело, жаждало этого наказания всей своей воспалённой, обострённой до предела плотью. Тело Сону было напряжено, как струна, а сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, раздавленным волей этого человека. Его брюки были расстегнуты, рубашка съехала набок, обнажая живот. Воздух в комнате казался густым и тяжелым, им было трудно дышать. Чонвон стоял над ним, медленно снимая с себя оставшуюся одежду. В его движениях не было ни суеты, ни страсти — лишь холодная, неумолимая целеустремленность. Он наслаждался моментом, смаковал каждую секунду власти, абсолютного контроля над тем, кто осмелился бросить ему вызов, а потом так жалко провалился. — Выглядите испуганным, — произнес он, его голос был низким и спокойным, почти ласковым, что звучало пугающе неестественно. — А в своих фантазиях вы были таким смелым. Таким дерзким. Он наклонился, его руки легли на пояс Кима, и одним резким, привычным движением он стянул с него брюки и нижнее белье, сковывающие движения. Сону инстинктивно попытался сомкнуть ноги, но Чонвон легко остановил его, прижав коленом. — Не стоит, — его тон снова стал ледяным. — Ты потерял право на протест, как только отправил эти сообщения. Сейчас ты будешь слушаться. Понял? Сону кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд блуждал по потолку, по холодным линиям интерьера, пытаясь найти точку опоры, но её не было. Было только лицо начальника над ним, его тяжёлый, властный взгляд и руки, которые теперь скользили по его обнажённым бедрам, изучающе, оценивающе. Прикосновения были твёрдыми, почти грубыми, лишёнными какой-либо нежности. Казалось, Чонвон не ласкает его, а проводит инвентаризацию новой собственности. Его пальцы оставляли на коже легкие красные полосы, и каждый след заставлял Сону вздрагивать — от стыда, от страха и от предательского, нарастающего возбуждения. — Тело неплохое, — констатировал Чонвон, его пальцы сжали мышцу бедра. — Но нервное. Боишься? Или уже хочешь? Сону сжал губы, пытаясь подавить стон, когда рука начальника двинулась выше, к его внутренней поверхности бедра, к самому уязвимому месту. Он не хотел этого. Он ненавидел себя за то, что его тело реагирует, что кровь приливает к щекам и куда-то ниже, делая его предателем самому себе. Чонвон видел это. Видел всю его внутреннюю борьбу и, кажется, получал от этого садистское удовольствие. — Перевернись, — скомандовал он, слегка шлепнув его по бедру. — На живот. Протест снова застрял в горле. Ким послушно, с усилием перекатился на живот, утыкаясь лицом в прохладную кожу дивана. Поза была унизительной, подчиненной, выставляющей его полностью на растерзание. Он слышал, как Чонвон куда-то отошел, слышал щелчок открывающегося флакона, и его внутренности сжались от предчувствия. Холодная, скользкая жидкость вдруг полилась на его спину, стекая по позвоночнику. Он вздрогнул. Пальцы Чонвона начали втирать её, сильные, уверенные движения, разминающие мышцы, но снова без капли ласки. Затем эти руки раздвинули его ягодицы. Сону замер, вжавшись в диван, каждый мускул его тела напрягся до предела. Он слышал собственное прерывистое дыхание. — Не напрягайся, — прозвучал над ним спокойный, почти насмешливый голос. — Будет больно, если не расслабишься. Но расслабиться было невозможно. Палец, смазанный и холодный, упёрся в его самое сокровенное место. Ким зажмурился, пытаясь уйти в себя, сбежать от происходящего, но это не помогало. Палец надавил, медленно, неумолимо, преодолевая сопротивление, и вошёл внутрь. Боль была резкой, обжигающей. Он вскрикнул, вцепившись пальцами в кожу дивана. Его тело пыталось вытолкнуть вторжение, сжалось в комок. Чонвон не останавливался. Его движения были методичными. Он не спешил, не старался доставить удовольствие. Он просто растягивал, готовя его, и в этой безэмоциональной процессии было что-то пугающее. — Я сказал, расслабься, — его голос прозвучал строго. Вторая его рука легла на поясницу Сону, прижимая его, не давая вырваться. Постепенно острая боль стала притупляться, сменяясь странным, непривычным чувством наполненности. Палец двигался внутри него, и к стыду Сону, его тело начало подстраиваться, принимать это. К боли начали подмешиваться другие ощущения — пощипывание, волны тепла, исходящие из самого центра его тела. Он почувствовал, как Чонвон извлекает палец. На секунду стало пусто, и он невольно выдохнул. Но почти сразу же что-то большее, гораздо большее и твердое, упёрлось в него. — Готовься, — коротко бросил Чонвон. И он вошёл. Медленно, но с непреодолимой силой, разрывая его изнутри. Боль вернулась, острая, колющая, выжимающая слёзы из глаз. Сону закричал, крик был глухим, приглушенным кожей дивана. Его пальцы скользили по гладкой поверхности, не находя спасения. Чонвон вошел полностью и замер, давая ему привыкнуть. Его дыхание тоже сбилось, на лбу выступили капельки пота. Он наклонился вперед, его грудь прижалась к спине Кима, губы коснулись уха. — Ну? — прошептал он хрипло. — Того ли ты хотел? Той ли была твоя фантазия? Сону мог только мотать головой, рыдая от унижения и боли. Но его тело, его предательское тело, уже начинало гореть изнутри. Чонвон начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо, каждый толчок отзывался эхом во всем его существе. Но затем ритм стал нарастать. Грубые, резкие толчки, в которых не было ничего, кроме животной потребности и жажды власти. Боль постепенно отступала, уступая место чему-то новому, огненному и всепоглощающему. Каждое движение задевало внутри него какую-то точку, от которой по телу расходились судорожные, сладостные спазмы. Стоны, которые вырывались из его горла, уже не были стонами боли. Они были стенаниями удовольствия, того самого, о котором он писал в своих пьяных сообщениях. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что его тело извивается под грубыми толчками начальника, что он сам подставляет себя глубже, встречая каждый его движением. Ненавидел Чонвона за то, что тот это видит и знает. Рука Чонвона обвилась вокруг его талии, приподняла его, меняя угол, и следующий толчок заставил Сону взвыть. Это было слишком. Яркая, ослепляющая вспышка удовольствия пронзила его. Затем резкое движение заставило Сону взвыть — не от боли, а от шока и невыносимой, пронзающей глубины. Чонвон, не выходя из него, сильным движением переменил их позу, усадив его сверху на себя, спиной к своей груди. Это было ещё более интимно, ещё более унизительно. Ким сидел у него на коленях, его спина прижималась к груди начальника, а его собственные ноги были беспомощно раздвинуты. Он чувствовал каждое движение внутри себя с пугающей, болезненной четкостью. Губы Чонвона снова нашли его шею, его зубы слегка задевали кожу, пока его руки скользили по торсу Сону, сжимая его соски, поглаживая живот, исследуя каждый сантиметр дрожащей кожи. — Смотри, — хрипло прошептал Чонвон прямо в его ухо, одна рука всё так же железной хваткой держала его за бедро, а другая обхватила его торс, прижимая к себе. Его пальцы скользнули вниз по потному животу Сону, к его напряжённому, забытому возбуждению. — Как твоё тело мне отвечает. Ты это ненавидишь, да? Но ты не можешь это остановить. Сону не мог ничего ответить. Он мог только откинуть голову на могучее плечо Чонвона и стонать, захлебываясь от нахлынувших ощущений. Его собственная рука инстинктивно потянулась вниз, к своему возбуждению, но Чонвон поймал его руку. — Нет, — его приказ прозвучал как удар хлыста. — Ты кончишь, когда я разрешу. И только от меня. Его пальцы сцепились с пальцами Сону, прижимая его ладонь к собственному бедру, не давая двигаться. Это полное лишение контроля, эта вынужденная пассивность сводила Сону с ума. Чонвон ускорил ритм. Его толчки стали резче, глубже, каждый из них бил точно в ту самую точку, заставляя Сону визжать и извиваться на его коленях. Мир сузился до этого кожаного дивана, до запаха их тел, до хриплого дыхания Чонвона у его уха и до всепоглощающего, нарастающего внутри пожара. — Пожалуйста… — вырвалось у Сону, и он сам не понял, о чем он просит. Чтобы это прекратилось? Или чтобы никогда не заканчивалось? — Просишь? — Чонвон усмехнулся, и его рука наконец отпустила запястье Сону и скользнула вниз, обхватывая его член, истекающий предэякулятом. Его пальцы сжались в точно выверенном, безжалостном ритме, совпадая с каждым мощным толчком снизу. Волны экстаза били по нему снова и снова, выжимая из горла бессвязные звуки, застилая глаза белой пеленой. Он чувствовал, как его внутренности судорожно сжимаются вокруг члена Чонвона, и это стало последней каплей. С криком, в котором смешались боль и стыд, Чонвон тоже достиг пика. Он вонзился в Сону до предела, его тело напряглось, как стальная пружина, и он излился в него горячими, влажными толчками, заполняя его собой. Они замерли так на несколько мгновений, оба дрожащие, покрытые потом, дышащие на разрыв. Затем тело Чонвона обмякло, и он откинулся на спинку дивана, увлекая за собой Сону. Тот безвольно лежал на нём, его спина прилипла к груди Чонвона, его собственные ноги были слабыми и ватными. Внутри всё ещё пульсировало, и он чувствовал жидкость, медленно вытекающее из него. Тишину нарушало только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Сону чувствовал, как под его затылком сильно бьётся сердце Чонвона. Рука Чонвона легла на его живот, почти невесомо, просто утверждая факт владения. — Ну что, — наконец проговорил он, и его голос снова стал гладким и холодным, лишь с легкой, удовлетворённой хрипотцой. — Твои фантазии оказались хоть сколько-то близки к реальности? Сону не ответил. Он не мог. Он просто закрыл глаза, чувствуя смесь унижения, шока и остаточного, все еще тлеющего в жилах удовольствия. Чонвон, кажется, почувствовал это. Он повернул голову Сону к себе и провел большим пальцем по мокрой полоске на его щеке. — Запомни это ощущение, — приказал он тихо, но так, что каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Запомни, что твоё тело, твоё удовольствие и твоя карьера теперь принадлежат мне. Ты сам все мне отдал. Двумя глупыми сообщениями. Он слегка подтолкнул Сону, заставляя его подняться. Член Чонвона вышел из него, и Сону почувствовал неприличную, влажную пустоту и новую струйку, стекающую по его внутренней стороне бедра. — Иди приведи себя в порядок, — сказал Чонвон, указывая взглядом в сторону двери, за которой, видимо, была ванная. Его тон был снова деловым, будто он просто отдавал распоряжение на работе. Сону, пошатываясь, поднялся с дивана. Его ноги едва держали его. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным, разбитым и использованным. Он не смотрел на Чонвона, просто побрел в указанном направлении, чувствуя на себе его тяжелый, оценивающий взгляд. Он заперся в ванной, включил воду и смотрел, как струйки смывают с его кожи следы происшедшего. Но он знал, что чувство собственной слабости, стыда и странной, извращённой привязанности к тому, что только что произошло, смыть не получится. Когда он вышел, подобрав свою разбросанную одежду и кое-как одевшись, Чонвон уже стоял у окна, снова держа в руке бокал вина, как и в начале вечера. Он был снова безупречен и недосягаем. — Завтра на работе ни намека на произошедшее, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты будешь работать в два раза лучше, чтобы заслужить своё место. И чтобы оправдать моё… снисхождение. Сону молча кивнул, глядя в пол. Он повернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Сону вышел из пентхауса, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он стоял в пустом, холодном коридоре, и понимал, что его жизнь разделилась на «до» и «после». А «после» было страшным, унизительным и порочным. И самое ужасное было то, что, спускаясь на лифте, он ловил себя на мысли, что с нетерпением ждет следующего раза.