К тебе сквозь вечность

Холодная ночь встретила их как удар ножом. Ветер, пробирающийся сквозь руины храмового комплекса, свистел в разбитых витражах, поднимая с земли колючую пыль и опавшие листья. Лунный свет, бледный и безжалостный, отбрасывал длинные, искаженные тени от обломков колонн, превращая знакомый путь в лабиринт угроз. Рин шагнула первой, но тут же вскрикнула, споткнувшись о неровность плиты. Острая боль, как раскаленная игла, пронзила ее низ живота. Она схватилась за дверной косяк часовни, пальцы впились в холодный камень, пытаясь удержаться от падения. Внутри все горело, пульсировало, напоминая о недавнем грубом вторжении. Арчер был рядом мгновенно. Его рука обхватила ее талию, резко и властно, подхватив ее вес. Прикосновение обожгло, но не только физически. В нем была та же неистовая необходимость, что и в его объятиях на полу часовни. «Не торопись» - его голос прозвучал прямо над ее ухом, низкий, хриплый, но без прежней циничной нотки. Была только усталая констатация факта. «Идти нужно медленно» - Он не смотрел на нее, его взгляд сканировал темноту за пределами порога, зрачки сузились, как у хищника, улавливая малейшее движение, малейшую аномалию праны в ночи. Но его рука на ее талии была твердой, непоколебимой опорой. Рин попыталась вырваться – инстинктивно, от стыда, от гнева на эту вынужденную близость. «Я… сама…» - но ее ноги предательски дрожали, и новая волна боли заставила ее сжаться. Она почувствовала, как его пальцы впились ей в бок чуть сильнее, удерживая. «Ты не можешь» - он отрезал, наконец бросив на нее беглый, тяжелый взгляд. В его глазах не было насмешки. Была только жестокая, неумолимая правда и… что-то еще. Что-то, что заставило ее замолчать. Была ли это тень вины? Забота? Или просто холодный расчет, что раненый Мастер – обуза? «Твои ресурсы истощены передачей. Мои – восстановлением. Каждое неверное движение – риск. Иди.» Он не дал ей выбора. Его рука, сильная как стальной трос, направляла ее, практически неся часть ее веса. Они двинулись вперед, шаг за шагом, медленно и мучительно. Каждый камешек под ногами, каждый неверный шаг отдавался рвущей болью в Рин. Она кусала губу до крови, стараясь не стонать. Арчер был слишком близок. Слишком реален. Его дыхание касалось ее щеки, его тело, мощное и раненое, излучало тепло, которое контрастировало с ночным холодом, но не приносило утешения. Они миновали груду обломков. Арчер вдруг резко остановился, прижав ее спиной к уцелевшей секции стены. Его тело стало щитом между ней и темнотой. Его рука на ее талии превратилась в тиски. «Тихо» - его шепот был едва слышен, но пронизывал до костей. Он напрягся, как струна, его взгляд прикован к чему-то в глубине руин, за углом разрушенной галереи. Рин замерла, сердце колотилось как бешеное. Она попыталась сосредоточиться, прощупать магическое поле, но ее чувства были притуплены истощением. Она только видела, как его лицо стало каменной маской концентрации и… опасности. В воздухе повисло напряжение, густое и липкое. «Что?» - она прошептала, едва шевеля губами. «Эхо» - он ответил через мгновение, не отводя взгляда. «Остаточная сигнатура. Мощная. Чужая.» - Его голос был ледяным. - «Золото. Надменность. Как пылающая пустота.» - Он не назвал имени, но Рин поняла. Гильгамеш. Король Героев. Его след. Недавний. Возможно, он был здесь, наблюдал? Мысли о том, что этот циничный, всемогущий зритель мог быть свидетелем их… ритуала… заставили Рин почувствовать тошноту. Арчер медленно расслабил хватку, но не отпустил ее. «Ушел. Или потерял интерес.» - в его тоне не было облегчения. Только усталая настороженность. - «Но это предупреждение. Мы на виду. Идем дальше. Быстрее.» Их путь стал еще мучительнее. Страх добавил остроты боли. Рин спотыкалась чаще. Каждый раз он ловил ее, его движения были точными, выверенными, как у машины. Никакой лишней нежности, только функциональная поддержка. Но она видела, как морщится его лоб при внезапном рывке, как белеют его губы, когда ее вес давил на его рану. Он не издавал ни звука. Его молчание было громче любых стонов. Они вышли на более открытое пространство – заросший травой внутренний двор. Посередине, отражая бледную луну, лежала большая лужа дождевой воды. Арчер направил их к ней, но Рин вдруг остановилась как вкопанная. Она увидела их отражение в черной воде. Это была пародия на пару. Она – бледная, растрепанная, с огромными темными кругами под глазами, в помятой, запачканной землей и темными пятнами одежде. Лицо испуганное, измученное, с разбитой губой. И он – высокий, мрачный силуэт в потемневшем от крови и грязи кирасе, с лицом, искаженным не болью, а какой-то внутренней пыткой. Его рука все еще обхватывала ее талию, жестко, властно. Они выглядели не как Мастер и Слуга, не как любовники, а как жертва и ее палач, неразрывно связанные цепью насилия и… чего-то невыразимо сложного. Рин увидела в его отраженных глазах то же самое – шок, осознание чудовищности их связи. Он резко отвел взгляд от воды, как будто ее поверхность обжигала. «Не смотри» - прошипел он, почти злобно, и потянул ее вперед, обходя лужу. - «Это ничего не значит.» «А что значит?» - вырвалось у Рин, голос сорванный. Она остановилась, заставив его обернуться. Боль и страх и усталость переполняли ее. - «Твои слова в часовне? Эта… эта поддержка сейчас? Что из этого «ничего не значит», Арчер? Что из этого «реальность?» - Ее голос дрожал, но в нем звучал вызов. Он замер. Его лицо в лунном свете было как изваяние из белого мрамора – холодное, прекрасное и абсолютно закрытое. Только в глубине глаз бушевал ад. Он смотрел на нее, на ее дрожащий подбородок, на следы крови на разбитой губе, на боль, читаемую в каждой линии ее тела. Его собственная рана пульсировала тупым огнем под доспехом. «Реальность…» - он начал, и его голос был странно глухим, словно доносился издалека. - «Реальность в том, что ты – мой Мастер. Я – твой Слуга. У нас общий враг. Мы должны выжить. Все остальное…» - Он замолчал, его челюсть напряглась. - «Все остальное – помеха. Шум. Ошибка в расчетах.» «Ошибка?» - Рин засмеялась, коротко, истерично. Слезы, которых она так отчаянно старалась избежать, выступили на глазах. Она сделала шаг к нему, игнорируя боль. - «Не лги себе, не в твоем стиле, Арчер». Он не отступил. Он встретил ее вызов, его взгляд стал жестким, опасным. «Ты ничего не понимаешь, девочка» - его голос понизился до угрожающего шепота. - «Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, что такое вечность ненависти к себе. Вечности сожаления. Любовь в этом аду – не дар. Это пытка. Самая изощренная. И признаться в ней…» - Он резко отвернулся, сжимая кулаки. - «…было слабостью. Моментом безумия. Просто забудь.» Рин стояла перед ним, дрожа от холода, боли и невыносимой смеси чувств. Гнев кипел в ней – на его упрямство, на его ложь, на его страдания, которые он так яростно прятал. Но сквозь гнев пробивалось что-то еще. Жалость? Понимание? Огромная, пугающая тяжесть тех слов, которые он бросил ей в лицо. Она увидела, как он чуть пошатнулся. Не от слабости тела – рана, подпитанная ее праной, затягивалась. От слабости духа. От тяжести той самой «ошибки», которая разъедала его изнутри. «Иди» - он сказал резко, не глядя на нее. - «Домой. Пока не стало хуже.» Он снова протянул руку, чтобы поддержать ее, но движение было резким, почти механическим. Глаза избегали встречи с ее взглядом. Рин посмотрела на его руку. На руку человека, который только что назвал свою любовь к ней величайшей пыткой и слабостью. Вся ее надменность тут же застряла комом в горле. Хотелось возмутиться, но сил не было абсолютно. Ни магических, не физических. Они шли дальше, сквозь руины, к городу, к дому Тосака. Его рука под ее локтем была опорой. Молчание между ними было уже не просто тягучим. Оно было взрывоопасным. Насыщенным невысказанной болью, обвинениями, вопросами, которые висели в воздухе, как отравленное облако. Любовь была признана, но с презрением отвергнута. Плоть была едина, но также отринута. Цинизм был разрушен, но заменен не пониманием, а новой, более глубокой стеной отчаяния и самоотрицания. Они шли под холодной луной, два призрака на руинах войны, неразрывно связанные проклятием контракта и еще более страшным проклятием – признанной, но непринятой любовью. Дорога домой казалась бесконечной. И самым страшным было не то, что ждало их впереди, а то, что они несли внутри. Раны, которые не затягивались праной. Истины, которые не забывались. И эта невыносимая, жгучая близость руки, которая была и спасением, и напоминанием о сокрушительной слабости, вырвавшейся наружу в сумраке часовни. Расчет превратился в хаос чувств, и ни один из них не знал, как с этим жить дальше. Шаги по гравию звучали как отсчет времени до нового взрыва.