К тебе сквозь вечность

Холод камня просачивался сквозь тонкую ткань плаща, на котором они лежали, резким контрастом к пылающему жару их сплетенных тел. Золотистое сияние праны, окутавшее их в момент кульминации, медленно угасало, словно угли костра после бури, оставляя часовню в еще более глубоком, пронизывающем полумраке. Воздух был тяжел от запахов — медной крови, пота, соли слез и едва уловимой, терпкой сладости их смешанных выделений. Арчер лежал на ней, его могучий торс, покрытый шрамами и все еще отмеченный зияющей, хотя и светлеющей раной, давил всей своей тяжестью. Его дыхание было прерывистым, горячим, влажным на ее шее. Рин чувствовала его сердцебиение — бешеный, хаотичный стук, постепенно замедляющийся, но все еще гулкий, как барабанная дробь под землей. Его руки, крепко обвитые вокруг ее спины и талии, не просто держали — они «приковывали», словно боялись, что малейшее ослабление хватки растворит ее, как мираж. Его лицо было скрыто в изгибе ее шеи и плеча, но влажность его слез жгла ее кожу, как капли расплавленного свинца. Этот тихий, сдерживаемый плач был страшнее любых криков — абсолютное крушение его вековых стен. Рин сама дрожала. Ее мышцы ныли от непривычного напряжения, внутренности чувствовались растянутыми, чужими. Но сильнее любой физической боли было потрясение от его слов, вырвавшихся в момент экстаза, как крик из преисподней. « Я любил тебя, люблю и до сих пор …» Эти слова эхом бились в ее висках, обжигая сильнее любого огненного заклинания. Как? Почему? От этого циника, этого скептика, этого человека, который лишь час назад говорил о ней как о «ресурсе» с холодной, расчленяющей точностью? Она осторожно, почти боязливо, подняла руку. Ее пальцы, дрожа, коснулись его серебристых волос, спутанных и влажных от пота. Прикосновение было робким, исследовательским. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его руки сжали ее еще сильнее, почти до боли. «Арчер…» — Ее голос сорвался, хриплый и неузнаваемый. Горло сжало. Она попыталась сглотнуть. — «Ты… ты меня… душишь…» Мгновение тишины, напряженной, как тетива лука. Затем его хватка ослабла, но не отпустила. Он медленно, с видимым усилием, словно каждое движение давалось ценой невероятной боли, приподнял верхнюю часть тела, опершись на локти по бокам от ее головы. Его лицо предстало перед ней. Рин едва сдержалась, чтобы не прикусить губу до крови. Это было лицо разбитого человека. Серебряные глаза, обычно столь насмешливые и проницательные, были мутными, с красными прожилками. Следы грязи и крови смешались с влажными дорожками на его щеках. В них не было ни цинизма, ни привычной усталой маски. Только голая, беззащитная агония, стыд и что-то еще — жгучее, невыносимое ожидание. Он смотрел на нее, как приговоренный смотрит на палача, ожидая удара. Его губы, чуть опухшие от их яростного поцелуя, дрожали. «Я…» — Он начал и замолк, сжав челюсти. Голос был разбитым, лишенным силы. — «Я не должен был… Это…» Он отвернулся, не в силах выдержать ее взгляд. — «Глупость. Слабость в критический момент. Прошу, забудь.» «Забыть?» — Рин прошептала, и в ее голосе прорвалась первая искра чего-то, кроме шока. Гнева? Растерянности? — «Ты только что… Широ, ты сказал это… Что значит «любил»? Да, она давно знала, кто он. Сны, благодаря их магической связи, каждый раз мучали ее кошмарами несправедливости и злобы, исходящей от добровольно потерянной души ее слуги. Ее Широ, повзрослевшего, общительного и помогающего всем вокруг, но забившего последний гвоздь в гроб своей жизни, встретившего смерть преданным и одиноким. Горло Рин сжало тиски из-за несправедливости этого итога. Он снова вздрогнул, как будто она ударила его. Его глаза метнулись к ней, в них вспыхнул дикий огонь — смесь паники, ярости и отчаяния. «Не называй меня так» — Его рык был хриплым, но лишенным прежней силы. Он сжал кулаки, костяшки побелели. «Этот человек… он давно мертв. Стерт. Остался только я. Орудие. И орудия… орудия не любят. Они исполняют функцию.» — Но его голос предательски дрожал. «Функцию?» — Рин резко попыталась приподняться, но острая боль внизу живота и его вес заставили ее сдавленно охнуть и опуститься обратно. — «Ты называешь «это» функцией?!» Она махнула рукой в пространство между их все еще соединенными телами, где смесь их соков липла к ее внутренней поверхности бедер. Стыд и ярость исказили его черты. Он оттолкнулся от нее резким движением. Рин вскрикнула от новой волны боли и неожиданной пустоты, холодной и неприятной. Он покачиваясь поднялся, тяжело дыша, материализуя свое боевое облачение из поступившей праны. Рана на его груди, хотя и значительно уменьшившаяся, все еще зияла темным пятном на фоне бледной кожи, пульсируя слабым румянцем заживления, подпитываемым ее праной. «Это был… побочный эффект переноса» — прошипел он сквозь пальцы. -«Эмоциональный резонанс. Ничего более. Не придавай значения словам, вырванным болью и… истощением.» Рин лежала неподвижно, глядя в темный свод часовни. Холод камня теперь проникал в спину беспрепятственно. Дрожь пробежала по ее телу — от холода, от боли, от шока, от гнева. Побочный эффект? Эмоциональный резонанс? Цинизм возвращался, но он звучал фальшиво, как плохо сыгранная роль. Она помнила его глаза в момент признания — безумные, полные вековой тоски, абсолютно искренние. Помнила сокрушающую силу его объятий, его «нужду» в ней. Она медленно, превозмогая боль и слабость, села. Ее тело было покрыто мурашками, волосы растрепаны, кожа в синяках и ссадинах от грубого камня. Она посмотрела на него. Он стоял отвернувшись от нее, плечи были заметно напряжены, руки опущены, но сжаты в кулаки. Его спина, мощная и иссеченная шрамами, казалась невероятно одинокой. «Лжец» — тихо сказала Рин. Ее голос звучал неожиданно твердо в тишине часовни. — «Ты самый отъявленный лжец, которого я знаю.» Он не ответил. Не пошевелился. Только его дыхание стало чуть более прерывистым. Рин потянулась к своей разбросанной одежде. Каждое движение отзывалось болью в растянутых мышцах и жжением внизу живота. Она надела белье, стараясь не думать о липкой влаге внутри. Действия были механическими, словно она собирала осколки своей прежней самоуверенности. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и неотрывный, когда она встала, опираясь на стену, и надела блузку и юбку. Ее ноги подкашивались. Она повернулась к нему. Он стоял у разрушенной колонны, смотря в окно. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря — стыд, остатки неконтролируемой страсти и та самая, невыносимая для него правда, которую он тщетно пытался загнать обратно в темницу. Его рана была спрятана под запекшейся кровью, но душу будто освежевали. «Мы не можем оставаться здесь» — заявила Рин, стараясь, чтобы голос звучал властно, как у Мастера. Но он дрожал. «Магическая сигнатура переноса… она могла привлечь внимание. Лансера, или Кастер… или кого похуже.» — Она посмотрела на его рану. — «Ты можешь идти?» Он медленно кивнул, не глядя на нее. «Рана… стабильна. Поток праны… достаточен для базовых функций.» Он попытался двинуться, но его тело напряглось, мускулы играли под кожей, но он шел, хоть и шатаясь. Арчер избегал ее взгляда, сосредоточившись на анализе периметра. Каждое движение давалось ему с усилием, но он мужался, лишь бы не выдавать нервозности. Рин видела, этот непобедимый слуга, герой-дух, выглядел… сломленным. Не физически — сила все еще чувствовалась в его движениях, — а духовно. Его броня из цинизма лежала в руинах, и он был наг перед ней, уязвим, как никогда. «Идем» — сказала Рин, сделав шаг к выходу. Боль пронзила ее, и она едва не упала. Он двинулся мгновенно, забыв о своей ране, о своей уязвимости. Его рука схватила ее за локоть, сильная и уверенная, поддерживая. Прикосновение было жгучим. Их глаза встретились. В его взгляде не было расчета. Была лишь мгновенная, рефлекторная потребность защитить, поддержать. И глубокая, неизгладимая боль. «Ты… можешь?» — его голос был низким, хриплым. Рин кивнула, не в силах говорить. Она оперлась на его руку, чувствуя невероятную твердость его бицепса под тканью, его тепло. Они пошли к выходу из часовни, медленно, осторожно. Она хромала, он поддерживал ее, стараясь не давить на рану. Их шаги гулко отдавались под сводами. Запах крови и секса постепенно вытеснялся холодным, ночным воздухом, врывавшимся извне. На пороге он остановился, оглядывая сумрак часовни — место их насильственной близости и сокрушительного откровения. Его рука на ее локте сжалась. «Арчер…» — начала Рин. «Не говори» — перебил он резко, но без прежней холодности. В его голосе звучала мольба. — «Просто… не говори сейчас. Пожалуйста.» Она замолчала. Молчание между ними было густым, тягучим, наполненным невысказанным. Любовь, ставшая проклятием. Искра, вспыхнувшая в грубой механике передачи праны и спалившая все мосты. Он первым шагнул в ночь, увлекая ее за собой. Рин последовала, опираясь на его руку. Его поддержка была крепкой, необходимой. Но она чувствовала, как дрожит его рука. Дрожала не от слабости. От того, что рухнуло внутри. От той правды, которую он больше не мог скрывать и не знал, как с ней жить. Они шли через холодные руины, двое раненых — он телом, она телом и душой, — навеки связанные теперь не только магическим контрактом, но и признанной в крике среди крови и камней правды. Расчет был окончен