Вендиго

      У караўніцах амшалых

З галавы да ног,

З дзікіх багнаў, перавалаў

Выбрыў Чорны Бог.

 

Вызваў пошасці, начніцы,

Цемрай зазіяў;

Тушыць новыя мглавіцы,

Тушыць новы зьяў.

 

Ногці смольлю разлапушыў,

Ногці-верады,

З гікам пудлівыя душы

Гоніць дзе-куды.

       <...>

Янка Купала, «Чорны Бог», 1909 год, первые три строфы.

***

            Осень. В свет облиты тут Зелёные Холмы.             По трамплинам, рампам и тропинкам             Свет ходил от солнца лучезарного тогда             В путь последний свой от лета жаркосветлого.             Осень. Птичий щебет раздавался по Холмам.             Кто-то улетел из птиц, а кто остался.             Кто остался, к будущей зиме готовились,             К холодам и бледности кристаллов беледных.             Осень. Листья древ всех начинали увядать.             Все сухие листья, чёрные, без силы,             Падали на серую траву сухую,             Делая деревья лысыми и голыми.             Осень. Ветер в небе, словно странник в нём, витал.             Он шептал там тихо-тихо что-то по холмам,             По трамплинам, рампам и тропинкам,             Что случится будто нечто в месте этом.             Ветер тот шептал сказанье, причитал в холмах,             Тот как будто был сказитель и певец слепой.             Ветер многогласный здесь поведал, уж дрожа,             Всем историю о чём-то, с грустью, страхом             Завывая, в поле словно флейта пастуха.

***

            Четверо друзей в Холмах Зелёных шли в свой путь.             За спиною Храмовой Горы те были,             В километрах трёх от сих наростов каменных.             «Знайте, — начал тёмно-серый ёж, — не знаю я,             Что тут делать будем в этом месте, просто             Никогда мы не были-то в этой части             Нашего Грин Хилла».                                                 «Ты серьёзно, Соник?»             — Тут спросил его ехидна тёмно-серый.             «Абсолютно!» — тот ответил и взмахнул по             Обе стороны руками в тканях белых.             «Почему?» — спросил двухвостый светло-серый,             В свой планшет смотрящий, колером с хозяина,             И задумчиво смотрел он в нём на карту.                          «Ну», — замялся Соник ёж, смотря на землю,             Он чесал затылок, думая ответить что,             Взгляд от лиса отводил, мыча под нос себе             Только уж ему понятное и больше             Никому.                         «Эм, Соник?» — снова Тейлз спросил его,             Видя, вместе с остальными, что дрожали             Руки у героя, как трава от ветра.             «Соник... — начала ежиха ярко-светлая,             Беспокоясь обо друге и любимом.             «Эми...» — было ёж хотел ей вымолвить,             Чтобы та отстала от него-то, мягко,             Но ежиха, к удивлению его, тут             Положила руку на плечо его свою,             И сказала тёпло, мягко, как матуля:             «Соник, знаешь, если ты не хочешь говорить,             Пусть тогда не говори, но лучше будет             Рассказать нам то, что беспокоит душу:             Легче будет. Мы ж друзья. Вот, Тейлз-то,             Он ж стыдился лишнего хвоста, но ты             Дал ему прознать, что не проклятье то, а дар.             Мне же дал ты знать, что я сама могу-то             Постоять-то за себя супротив бадников.             А На… — тут она замялась. — Вот как с Наклзом             Я не знаю, но пойми, что нам ты помогал,             И нам можешь ты довериться, как близким».             Соник в ступоре был от еёных словес.             Посмотрел он на друзей, с надеждой на             Мнение их, и кивнули: Майлз и Наклз там.             И, подумавши немного, ёж вдохнул уж             Тут глубоко, выдох сделал, как ветрило,             И сказал он, с мыслями собравшись, тихо:             «Если честно, я боюсь, да, но не помню.             Глупо? Да, я знаю, но действительно-то             Я не помню, почему есть это у меня.             Вроде, с детства это. Я, конечно всё же,             Хоть по большей части и плюю на страх, но             Что-то сторонюсь я места этого, за             Храмовой Горой в Грин Хилле. Извините,             Но не помню я, с чего боюсь. И, знайте?             Я б хотел его, страх, побороть, тому и             Согласился с вами погулять пойти сюда.             Да, у вашего героя тож имеются             Страхи. Можете смеяться, коль хотите» —             И в конце руками ёж раскинул, будто             Разрешал шутить, смеяться над собою,             Будто было это всё тут поводом к стыду.             «Эм…» — переглянулись лис с ехидной меж собой,             Находясь в недоумении, и тут без             Красок в тоне Наклз:                                                 «Ха-ха… Ха…»                                                                         — и замолк,             На ежа смотря совместно с лисом, с Эми.                          «Соник, — Праўэр начал говорить спокойно,             — Ты серьёзно думал, что расстроимся в тебе мы             Из-за страха твоего? Ну и дал, конечно.             В шоке просто!» — и в конце смешок добавил.             Соник был в недоумении, сконфужен.             «Это правда. Ты не доверяешь нам свои             Чувства и эмоции, переживанья,             Из-за этого не можешь выйти ты из них»,             — Серо-тёмному ежу сказала Эми             Голосом подбадривающим и спокойным.             В то же время Наклз осматривал округу.             Он глядел, как следопыт следы, как будто,             В этом месте он заметил что-то очень             Интересное, пока его друзья тут             Занимались Соником. И Тейлз заметил то.             «Что такое, Наклз, с тобой?» — сказал лисёнок.             Остальные с интересом стали на него             Тут смотреть. Тот в серой траве и в серых             Здесь кустах выискивал там что-то, и сказал:             «Или показалось мне иль нет, но я как             Будто что-то рыжее заметил здеся?»             «Тейлза?» — Соник пошутил, раскинув руки.             Лис надулся на ежа, стоя напротив                    И на брата своего смотря некровного,             Как учитель на того-то, кто задание             Дома уж своё не сделал на сегодня.             Эми тихо похихикала от этого,             Отвернувшися немного от своих друзей,             Прикрывая рот рукою свой легонько.             А тем временем ехидна всё смотрел в кустах.             То в одни смотрел он, то в другие,             Распахнув лапищами своими, в третьих...             Тыквы на траве лежали рыжие в кустах.             Не малые были те и не большие,             Но такие, чтобы покатить их можно             Одному, как бочку, было. Кто-то б мог и взять,             Если б силу у себя имел в руках, ногах.             Рядом с ними клён, с уже начавшим опадать             Лісцем, рос, кривой и старый, как гробница,             Старый и кривой, как лапа красного цветка.             Их вон там завидя, Наклз всем тут же передал:             «О, смотрите: тыквы!»,                                                       — и все сразу же пришли.             Те на них смотрели с любопытством в сердце.             Шли секунды — те глядели. Десять, двадцать             Уж прошло секунд, за ними начинались             Тридцать. В тишине смотрели всё ещё, затем             Лис двухвостый слово дал:                                                             «А разве ли в Грин             Хилле тыквы были? Я не помню просто».             «Может, — Эми говорила, — может, тыквы             Эти кто-то притащил сюда? Можь так?»             «Ладно, позже разберёмся», — Соник тут сказал             И развёл руками по две стороны к друзьям,             Улыбаясь широко на все уж зубы             Бледные свои, — и, знайте, скоро ж праздник!             Хеллоўин! А тут и тыквы к празднику как раз!»             «Ну, не знаю», — скептично высказался Тейлз.                    «Ну а что?» — «Можь, чьи-то?» — «Чьи?» — «Не знаю,             Но всё это что-то странно: эти тыквы;             И за Храмовой Горой, где Призма-то была,             Уж пока её куда-то Шедоў не забрал;             За́ три километра от горы всё той же»             — «Ну? Так вот, скажу, что в этом месте в Грин             Хилле из зверей разумных не бывает             Тут никто. Понятно это, мой приятель».             Ёж, смотря на лиса, бровь подняв, руками             Снова по бокам раскинул — ждал ответа.             «Ну, в словах твоих есть смысл» — лис заключал и             Тут затем продолжил:                                                  «Но вот я бы не спешил             Резко выводы тут выводить: мы точно             Знать не можем…»                                           «Ты считаешь, что в Грин Хилле             Тут расти не могут тыквы просто, Тейлз? А?»,             — перебил лисёнка Соник, взявши тыкву             За верхушку, что держалась стеблями за             Мать — сыру землю свою окрасом с волка.             «Я... — лис начал, собираясь тут с ответом.             — Знаешь, я не знаю, что сказать, но что-то             Здесь не так. Не знаю, почему, однако             Что-то мне от этого всего тревожно».             «Ха! — смех Наклза вдруг разрезал холодность ту,             Что была в том разговоре меж друзьями,             Братьями почти что. — Говоришь ты, лис, о             Знаке сердца, что тревогою зовётся,             Хоть и честен этот знак обычно, но ведь             Иногда она лишь ничего не значит,             Вовсе может та мешать, как коршун курицам».             «Ну, возможно», — лис замялся. Эми, чтобы             Тот разбавить разговор, сказала всем друзьям:             «Ладно, парни. Что вы? Всё, давайте эти             Тыквы потащим» — и к тыкве та пошла.             Но со скрипом тут раптоўна ветвь какая             Прозвучала, словно дверь, и тут шуршанье             Ветра малоледяного с мёртвым лісьцям.             Шум глухой в ушах шипеньем шторм вышёптывал,             Словно ветер сей не сильный и не слабый,             Холод. Не настолько, чтобы хриплость дать, и, ох,             Воем выл он волком невеликим, выл вокруг.             Ветер и ветра. Здесь много малоледяных             Свистов из просторов поднебесных — воздуха.             И ветрила те, как в рой большущий саранча,                    Здесь в один сошлися в ветер многогласный.             Настоящий ветреных богов табун то был.             Хор ветров осенних, серых лошадей тех,             Лучезарность солнца облаками закрывать             Серыми и тёмными колосьями в снопе,             Белыми и чёрными колосьями в снопе             Стали тут, ветрилы малоледяные,             В ветер многогласный здесь собравшиеся.             Вдруг разрезал карк его и гарк его, как нож —             Ветер был разрезан ими. Полетела             Тень над ними, в птицу мрака обратившись.             Рост с ежа имела птица, перья с клювом,             Словно ночь, имела птица — Ворон чёрный.             Как на призрака смотря, друзья внимали             Ворону, кружащему над ними. Он, как             Жертву хищник, пожирал их взглядом смерти.             Низко рядом с ними пролетел тот Ворон             И когтями, словно вилы, вдруг отбросил             Руки в белых тканях Соника от тыквы             (Их начать тащить решил совместно с Эми             В это время, как она пошла ко тыкве,             Приложивши только руки к рыжей тыкве),             Сделавши царапину на ней, как уголь.             Соник сразу встрепенулся и схватился             За покрытую в перчатку руку, вскрикнув.             Потирать он стал, облизывать он стал,             Дуя на неё-то, руку, из которой             Начала помалу тёмная стекать кровь.             Удивились все поступку Ворона и             Удивились появленью здесь его все.             Ворон снова стал кружить над ними всеми.             Светлый, тёмный, чёрный, белый — всё, и больше             Ничего. На дерево воссевши с карком             Ворон им сказал, сверкая глазом чёрным:             «Как и кар, да кар и кар, да кар и кар! И кар!»             Лис, ежи, ехидна Ворону внимали.             Пониманья не было у них об этом.             Соник здесь уже с рукой, с царапиной своей             Разобрался, отмахнув рукою резко             В воздухе, затем на птицу снова посмотрев.             «Что за?.. — начал Соник. — Что он говорит?»             «Эй ты, птица, хватит весь Грин Хилл пугать тут!             — Стал ехидна говорить, махнув на птицу             Кулаком. — Раз хочешь гаркать, то не тут-то!»             Сим ехидна действием от птицы явно             Был тут не доволен. Той указывал он             Птице свой кулак так грозно, будто он был             Надзирателем, который угрожает             Заключённому в тюрьме блатному кулаком.                          Но пернато-чёрный был всё не приклонен.             И крыло одно прижал к груди почтиво,             А второе Ворон чёрный, словно уголь,             В сторону направил правую им, показав             С карком, гарком громким на осенние плоды:             «Кар, и кар! Да кар, и кар, и кар! Да кар, и кар!»             Он как будто им отсюда приговаривал уйти.             Соник говорил то, то на Ворона смотря,             То на сторону, куда тот указал крылом:             «Это странно всё. С чего бы это, не пойму.             Разве ли тебе так жалко тыквы эти нам отдать?»             Но тот чёрный Ворон, словно уголь или смоль,             Всё одно и тоже всем им каркал, гаркал:             «Кар, и кар! Да кар, и кар! И кар, да кар! И кар!»             Что крылом та птица тени им давала знать,             Не могли понять, но что-то явно было.             Только непонятен этот карк и гарк им был.             По причине этой, тыквы те пойдя катить,             Соник, улыбаясь нервно и смотря, сказал:             «Только без обид, пожалуйста, товарищ!»             Оборвавши стебли, Наклз взял и на плечи             Светло-серые свои-то взгромоздил по             Тыкве. Эми тоже подняла на плечи,             Остальные покатили по земле сухой.             С древа Ворон резко рокогласный вылетел             Коршуном и перед Соником на тыкву             Сел, махая крыльями в него, и клювом             По рукам в перчатках белых, как луна, давал.             «Кар, и кар! Да кар, и кар! И кар, да кар! И кар!»             «Ауч!» — перестав катить, ёж закрывался             От него руками, что все в дырах             С кровью и порезах тёмных сталися теперь.             И все сразу кинули те тыквы на земь,             Кроме Тейлза: он ж катил — он отошёл от тыкв.             «Больно ж!» — говорил он, корча рожу             Как от кислого лимона иль грибов.             «Кар, и кар! Да кар, и кар! И кар, да кар! И кар!»             Оттолкнуть, ударить тот хотел его,             Но тот Ворон смольный не давал им докатить,             Перьями как ночь размахивая в бое.             «Кар! И кар! — удар.                                                 — Да кар!                                      Да кар!                  — удар.                                     — И кар! — удар.                   — И кар,                                                             — удар. — И кар! — удар.                                          — Да кар!                                           И кар,                                                                        И Кар,                                      Да кар и кар!                                                                              — удар,                                                                                                                         — да кар!                                                                                                             И кар,                                                                                                  и кар!                                                                               — удар. —                                                                               — Да кар!                                                                               — удар. —                                                                                                  и кар!                                                                                                             И кар,                                                                                                                         — да кар!                                                                                                                                           — удар,                                                                                      — и кар! — удар. — Да кар!                                                             Да кар! — удар.             — И кар, да кар, и кар, и кар!»             — И ещё удар, как заострённый нож на век.             Когти, как ножи уж те же, царапали ежа.             Боль прошлась по телу точками, как иглы.             Боль прошлась по телу линьями, как реки.             «Эй, дружище, хватит! Я не сделал ничего!»             — Соник тут кричал, пока его клевали.             Тёмно-ржавая вода из ран его тут             Хлынула ручьями малыми по иглам             Светло-серым, будто нефть стекала с тела.             Этот чёрный, словно уголь, Ворон Соника б             Бил так, может быть, да вечера иль ночи,             Но со свистом, как от урагана, Ворон             Отлетел: ударил Наклз, чтоб друга уж спасти,             По нему, как демон.                                           «Прочь, — сказал, — отсюда,             Чёрт ты дрянный! Да за что ты это делаешь?!»             «Как ты, брат?» — в конце к ежу он обратился.             «Б-больно», — отвечал он, лёгкие в нём сжались.             Эми Роуз подбежала быстро к Ворону,             К клёну отлетевшему, упавшему на             Землю от удара кулака ехидны.             Гнев, богиня, в той ежихе проявилась!             Эми Роуз замахнулась сильно молотом,             Собираясь тут ударить им по Ворону,             Если сам-то он не хочет в свой пойти полёт.             Не убить, конечно, но не сладко всё равно.             Но тот Ворон, словно воин с честью в бое,             На ежиху с молотом грозою тёмно-серой             Посмотрел своими бусами-глазами.             В тех глазах стеклянно-тёмных и холодных,             Будто бы метель из будущей зимы шло в них,             Будто в них завяло всё давно, как смерть берёт.             Поглощал тот взгляд вороний Эми Роуз,             Та смотрела на него былою хищницей,             Только взгляд вороний сей её остановил.             Всё в главе прошлося будто гулом тут немым,             И в глазах как будто расплылось всё морем.                          «Что ты?» — Тейлз спросил ежиху светло-яркую.             Он не понимал уж, что её остановило,             Только чувство жалости к той птице было,             И всё это лис двухвостый им сказал тогда:             «Да оставьте вы: он больше не опасен».             В горле ком, как камень в сердце, был у Эми             Из-за взгляда Ворона того, и тут она             Молот свой большой рукою опустила,             И пошла со всеми в путь ко тыквам.             Взгляд тот был в еёном сердце и мурашки             Оставлял-то с комом в горле вместе.             С хладом на душе, как будто та метель из глаз             Перешла со свистом в сердце тёплое её.             «Эми?» — Наклз заметил, что была в смятенье та.             «Что? — переспросила та в ответ ехидне,             Голову задрав с земли к нему, и тыча             Кулаками тут друг в друга с мрачно-грустным             Видом на его смотря, — Ох, что такое?»             «Ты вся побледнела», — «Да?» — «Конечно!» — «Правда?» —             «Эми!» — «Что?» — «Ну хватит!» — «Что?» — «Ты растоптать же             В гневе-то его хотела, но не сделала.             Это странно. Что с тобой случилось, Эми?»             Разговор их слышал Тейлз, который раны             Обрабатывал у Соника, а тот шипел,             Ибо перекись была ему противна,             Как и надо, чтоб нормально было в ранах.             Как закончил, обмотал их в белые бинты.             «Всё, а ты сказал, зачем аптечку брать».             «Ой, да ладно! Ну ошибся я и всё. Не             Надо тут уже!» — поднял тот руки, лису             Улыбаясь саркастично. Тот, смотря на того,             Оперевшись на колено-то своё и             Голову покачивая, словно мать дитю             За проступок свой плохой, не благомысленный.             Как закончил лис, он смог теперь уж обратить             Наконец-таки внимание своё к друзьям.             «Что у вас тут?» — к ним он подошёл,             Закрывая тут аптечку, положив всё.             «Эми странно что-то то себя ведёт», — Наклз             Тейлзу говорил, косясь с ежихи на него.             Кулаками руки он поставил к бёдрам,             Словно мама сына или дочь тут будет             Слушать в споре, каждый где по мненьям рознь.             «Да нормально я себя веду! Нормально!» —             И ногою по земле ударила она.             «Ну, а что тогда с тобой?!» — ехидна продолжал.             «Эми, правда. Потускнела как-то ты сейчас.             Ты ж мне помогла, когда я не хотел сказать,             Так давай и ты тут успокойся, душу             Вылей нам. Не бойся: мы ж друзья».             — Соник в разговор втянулся их тут, раны             Прикрывая, забинтованные дланью.             Та смотрела на ежа недоумённо.             Взгляд её косился-то с краёв одних в очах             Ко другим краям, как птица в страхе, и назад.             Все смотрели, выжидая терпеливо             От неё ответа. Эми думала сейчас.             «Эми?» — слово дал ехидна тёмно-серый.             «Я…» — пыталась та сказать хоть что-то им сейчас,             Но, однако, не могла ежиха подобрать             Нужных слов, замялась. Все переглянулись.             И, как статуя, застыла, в землю взгляд спустив.             Кашлянул тут в руку Соник, чтобы Эми             Пробудить — та снова устремила взгляд на них.             «Знайте, — наконец-то начала та говорить,             — Я б хотела позже. Не сейчас: мне надо             Успокоится от этого всего сейчас».             «Я согласен, — Тейлз ответил, — надо отдых             Ей. Она на взводе. Так не сможет ничего             Нам она сказать сейчас. Ну уж пойдёмте».             С Тейлзом все тут согласились, и хотели             Было уж пойти, собравшись тыквы тут катить,             Но их тут-то, словно грохот, карк вороний,             Гарк вороний как окликнул. В сторону где             Ворон был, под клёном, стали все смотреть уж,             И увидели, что там, как ночь в расвете,             Ворона того, как смоль иль уголь, чёрного             Не было теперь, а только пару перьев             Чёрных, словно ночь, лежали на траве и             Серой, и сухой от вздохов осени на них,             Перед тем пролёжанную телом птицы             После се оставив след вон там, как скот             Оставляет место, где лежал, на пасьбе.             Все заметили пропажу птицы мрака.             Удивились все пропаже птицы мрака.             И спросил тут Тейлз друзей про птицу мрака:             «Где он?».                               Но никто не мог ответить лису.             Задавать те только и могли вопросы:             Соник: «Что такое это? Он куда пропал?»             Эми: «Улетел? Но как он мимо нас прошёл?»             Наклз: «Он струсил? Может, нас теперь боится?»             Соник: «Ты серьёзно?»                                                       Эми: «Я сама-то!»             Наклз: «Ну, ну а что не так? По-моему складно»             Тейлз: «Так, вы закончили?»                                                             «Конечно!» —             Соник лису тут ответил и раскинул             Руки по бокам-то, не смотря на раны,             И на это получил адразу же к себе             Пристально строжайшие глаза от всех друзей.             Виновато улыбнулся ёж — прижал опять             Руки он свои к бинтам на ранах тех своих.             Те качали головой ежу, затем сам             Ёж ответил:                                     «Думаю, не важно это.             Ну, побыл он тут, побыл. И что с того теперь?             Может, у него дела? Не можем знать мы.             Только мы ж хотели тыквы эти потащить.             Так давайте. Ну, вперёд! Ко празднику! Идём!»             «Ладно…» — Тейлз сказал, спустив свою со рта-то             Руку, закрывающую ту тогда, во             Думах что была. Затем он подошёл к ежу.             Соник стал катить, за ним и брат его.             Те вдвоём толкали пять поочерёдно.             Эми с Наклзом взяли по четыре тыквы,             И на плечи взгромоздили. И пошли.             И всего тринадцать рыжих, добрых тыкв             Наши те друзья тащили. И шуршал тогда             Ветер многогласный, что вобрал себя табун             Ветреных богов, осенних серых лошадей,             Но не с силой крупной, чтобы не был ураган.             

***

            Старый дуб на склоне был холма с трамплином.             Он косился, словно воин с раной, вправо.             Он без листьев был на кроне, словно лысый.             Старый и сухой, сухой и старый, и косой             Дуб тот, словно мёртвый, здесь растился, и на             Нём стоял, точней на ветви дуба, будто             Лапа насекомого такого — таракан,             Чёрный, словно уголь или смоль, пернатый             Ворон. Весь потрёпанный, как тряпка, оный             Был от кулака ехидны тёмно-серого,             Но при всём при этом был он, Ворон, гордый,             Величавый, глубоко вздымавши грудью,             Также всюду бусами-глазами, словно             Господин всего и вся, и словно смерти шли жнец.             «Кар, — и вправо взор,                                                       — и кар! — и влево взор, — Да             Кар, — и вверх дал взор,                                                       — и кар! — и вниз дал взор, — И             Кар, — и снова вправо взор,                                                              — да Кар! — и влево,             Вверх дал взору снова он,                                                             — и кар!», — и снова             Вниз он взору дал смотреть глазами,             Будто бусины из черни мрака, пустоты.             Оглядел он всё, как пан и жнец — прислужник             Смерти. Он взлетел, заволновав ветвь дуба,             Высоко кружа уж над Зелёными Холмами.             Серый Хилл, в тени осенних вадких туч Грин Хилл.             Ворон, птица мрака, словно уголь или смоль,                   Над тем местом, где сегодня-то забрали             Тыквы рыжие друзья и тёмно-серый ёж.             Их там нет, и он заметил: тыкв тех тоже нет.             Взгляд отвёл и гаркнул, карнул он на весь Грин Хилл             — Вой завыл не ветряной, не лошадей тех             Хор осенних это был, а просто вой,             Но и не простой, а будто контрабасом             Кто-то начал нижние октавы здесь играть.             Он тянулся словно буря — этот вой.             Не понятно было он откудава ішоў.             Вой как будто отвечал на клич вороний.             «Кар!                         — и вой ответил в первый раз на клич. — И             Кар!                         — и вой ответил в новый раз на клич. — И             Кар,                         — и вой ответил в третий раз на клич. — И             Кар!» —                               И вой ответил в новый раз на клич. И             Здесь затем та птица мрака, Ворон, вниз смотрел             Не с хозяйским взглядом и не смерти чёрной.             И как твёрдый камень гаркнул Ворон:                                                                               «Никогда».