Вендиго

1

Горы ды каменьне,

Вузкія палоскі:

Гэта наша поле,

Поле нашай вёскі.

 

Курныя аконцы —

Каб сьвятла хоць трошкі:

Гэта нашы хаты,

Хаты нашай вёскі.

 

Лапці ды сярмягі —

Як абраз не боскі:

Гэта нашы людзі,

Людзі нашай вёскі.

 

Карчмы ды астрогі,

Крыжыкі, бярозкі:

Гэта наша доля,

       Доля нашай вёскі.

<...>

Янка Купала, «Вёска», первая часть стихотворения, 1906 — 1912 годы.

Дык скажы: чаму, чаго Вінавата і нясьмела Пазіраю на яго?

Ну, вядома, гэта рэдкасьць, Ну, вядома, гэта госьць… Успаміны колюць едка: Іх зьвяла людская злосьць.

Пра сініц пісаў і чаек       I пра салаўіны сьвіст.

<...>

Што са мною парабілі Вы, таемныя паслы:

<...>

Пимен Панчанка, «Чорны бусел», 1975 год.

IV

У вёсцы тэй, дзе жыў ён змалку, Дзе пасьціў, дзе араў, касіў. На воку дзеўку меў, Натальку, Аб ёй адной ён толькі сьніў.

Былі з сабою адналеткі, На прызьбе рыліся ў зямлі, На сенажаці рвалі кветкі, Ўдагонкі разам часта йшлі.

Як толькі ён яе дагоніць, Як пёрка носіць на руках, Сьмяецца, весела гамоніць, Хоць там дзяўчыну мучыць страх.

<...>

Янка Купала, поэма «Магіла Льва», 1913 год.

***

            Утро октября, но солнца не было видать:             Тучи серыми колосьями в снопе тогда             Закрывали плотно, как кольчуга, небо.             Деревушка здесь Цветочная Лесная.             Вся деревня, лесом окружённая, и             С севера деревни находящейся поляной,             Летом полную цветов, сейчас спала.             Всё: и низкие дома, и лес с поляной,             И тропинки, лужи от вчерашнего дождя,             Фонари, скамейки, клумбы, пасеки и             Деревянные заборы — превратилось             В волны тени утра октября, второго             Вяршніка холодных дней и чёрных дней, что             Дальше обещало утро то окрасом,             Но напрасно это было, так как утро             Осенью такое самое обычное...             Ну, наверное... А, может быть, и нет уже...             Тишина вокруг, как будто померли все тут.             Ветер малогласный, да ведь частый, пролетал,             Он, как серый жеребёнок осени, по             Опыту малому своему-то всё шептал,             Что-то непонятное ушам, умам, что             Подобает звуку-то природы и стихий.             Ветер малогласный этот словно был-то             Тут учеником певца, который первый             Здесь экзамен свой, волнуясь и страшившись,             Начал-то сдавать. А этот ветер малый             По причине непонятной начал песнь свою             С грустью, страхом, жахам непонятным никому             Больше неизвестному, а только ветру             Уж тому не громкому, печальному, как смерть.

***

            Утром ранним Гемерл был на кухне в доме             Деревушки маленькой одной и милой.             Гемерл — робот чёрный с серыми полосками             На определённых-то частях, и сребными             Также уж частями тела, с круглым камнем             Тёмно-серым, гладким и глубоким на главе,             На распутье серых трёх окрашенных пластин.             Полки этот робот тряпкой протирал на             Кухне. Солнца свет сквозь окна, что с раскрытыми             Шторами-то серыми был, не входил-то             В помещенье кухни. Дело он своё-то             Делал с помощью ночного зрения в глазах.             У двери входной когда он проходился,             Он увидел на пороге, коврике у двери,             Со шрифтами чёрно-белыми газету.             Он поднял бумаги свёрнутые те и             Стал разглядывать своим холодным взглядом             Робота, машины. И на первой полосе             Прочитал статью, и он решил, когда уже             Все проснуться в доме, передать Ванилле,             Серо-белой той крольчихе, эт газету.             Вдруг звук стука резкий тут прошёлся по окну,             Гемерл повернулся к звуку стука по окну.             Этот стук стучал ритмично, будто барабан.             В сумерках ходил ко звуку стука по окну             Робот. Подошёл, открыл и заглянул он             — Ничего,                                а только тёмные просторы             Улицы деревни в сумерках на утро.             Холод. Холод шёл мурашками в деревне,             Хоть и робот этот холод чувствовать не мог.             Тёмные просторы поля — чёрный океан.             И в дали те мёртвые деревья, будто             Вострые лапища, многопальчатые             Кроны с грязными от тьмы когтями хладной.             Тишина, и больше ничего, а только             Тихие, шептавшие в процессор стоны             Ветра малогласного, осеннего там             Были, сырость также там была, и             Эту сырость также робот чувствовать не             Мог. И это всё, что было                                                       — больше ничего.             Что за был за стук то по окну, стеклу? Понять             Не имел понятия он. По причине             Этой он чрез несколько секунд закрыл окно,             И затем он отошёл делами дальше             Заниматься в доме низком, тёмном из-за             Сумерек уж мрачных и мистических уж,             Словно это всё не просто естество их,             Что всегда бывает между ночью, утром,             А как будто это предвещало нечто.             Нечто. Нечто не понятное, но что, быть             Может, дальше в октябре произойдёт сим.             А сквозь стёкла те закрытые, из поля             Небольшого, но и не малого, к дому             Приближённого-то, с кочками, которые             Создавали волны в поле с мёртвою и             Чёрною травою вместе-то, смотрела             Тень, чернее что была за ночь, которая             Перед ней была, чернее, чем поле с небом             В тьму опущенные, сумерек чернее.             Эта тень стояла средь той паутины,             Тканной из сухой и тёмной из травы,             Телом от бессилья прислонившейся             Уж ко твердой, словно камни, ко земле.             И та тень подобно пауку являлась,             Но, однако, пряма тень была сосной,             Вытянутой, на тонкой линии из черни             Там стоявшей-то вазообразным чёрным             Силуэтом с длинным, тонкой горловиной             С черепообразным венчиком своим на ней.             Тень стояла ровно — столп, не колыхалась,             Направление, куда смотрела, было             Неизвестно никому, а только тени             Этой самой, но как будто ровно прямо             В окна, внутрь-то дома та смотрела, словно             Смерти жнец, и как хозяин своего раба,             Что страдает на каменоломне каждый день.             Робот, через время некоторое, в пяти             Метрах стоя от окна и полубоком,             Всё ж заметил эту тень, хотел пойти к ней,             Но исчезла эта тень, как смоль и уголь,             Будто бы слилась она в одно, во тьмущей             Тьме: мистическое, непонятное и чернь             Во великом мраке сумерек в деревне.                          Мало было, что увидеть он там в чёрном             Поле за окном, и мёртвым, паутинным,             Мог, и, к жалости его, уж больше ничего.             Два крыла —                                      и это всё, что он увидел.             Потупивши в поле взглядом, он решил, что             Было это просто, как ему сказала             Крим, уж как оно у не машин-то звалось.             «Пока...                               ...залось...»                                                        — это слово, хоть с трудом, он             Вслух сказал своим машинным голосом во тьму             Дома своего и двух крольчих, с их чао.             Дальше робот заниматься стал делами             В доме, погружённым в сумерки в деревне.             И подумал: это ветер малогласный             По окну стучал, стучал-то по окну, всего             Навсего ветрилко малогласный по окну.

***

            «Да, спасибо, мисс Ванилла» — лис сказал, беря             Блюдце с полной чашкой чаю от крольчихи,             Что стояла с чайником, подносом, чашками             У дивана, на котором лис двухвостый             Тот сидел, затем крольчиха села на-то             Кресло, стоявшее напротив что дивана.             На часах двенадцать дня, в гостиной солнца             Свет был лучезарный, иногда прикрывался             Облаками, их колосьями в снопе, как пух.             «Как?» — спросила та крольчиха бело-светлая             С тёмно-серыми концами у ушей своих,             На колени руки-то поклавши вместе             Перед тем-то чай поставивши с подносом             На сосновый низкий стол, который между             Лисом и крольчихой — креслом и диваном —             Был покрытый лаком. Улыбалась мило             Тут Ванилла лису и смотрела на него.             «Чай? Он вкусный, да, спасибо» — сделавши глоток,             Лис ответил светло-серый, а крольчиха             Сразу тут ему сказала резко: «Не про             То я — что у вас там было, Майлз, в Грин Хилле?»             — «А, ну... Там мы, ну, нашли тринадцать             Тыкв, а перед тем мы разбирались с чувствами             Соника: он говорил, что он боится             Места этого, того, куда пришли мы...»             Перебила: «А куда пришли?» — «Вы знайте             Храмовую Гору?» — «Ну» — «Вот, были в трёх мы             Километрах-то за нею» — «Оу...» — «Эм, а             Что такое?» — «Просто... Ладно, позже расскажу»             — «Кхем, ну ладно...» — «Так, а что же дальше было?»             — «Дальше? Ну, так вот, нам Соник там тогда сказал:             Он боится этой части-то Грин Хилла,             Только сам не помнил он, чего боится,             Но при этом он сказал, что это с детства.             Вот, и Эми помогла ему. Потом тогда             Наклз заметил что-то, мы не понимали,             А затем в кустах нашёл он тыквы»             — «Тыквы?» — «Тыквы, да, тринадцать рыжих было             Тыкв, росло, и мы решили, что, ну, раз октябрь             Щас, то эти тыквы можно к Хэллоўину             Подготовить-то, однако неожиданно...»             Вдруг звонок из двери звонкий перебил рассказ.             «Майлз, ты погоди, я скоро» — встала с кресла             Бело-светлая и яркая крольчиха,             Подошла к двери, пока пил чай лисёнок.             «Мистер Майлз «Тейлз» Праўэр!» — прибежала в комнату             Крим крольчиха, что прям копией была-то             Матери своей: и бело-светлая, и             Яркая, и с тёмно-серыми концами             У ушей.                               «О, Крим, привет» — ей лис ответил,             А затем продолжил: «И не называй уже             Ты меня-то Мистером-то Майлзом «Тейлзом»             Праўэром, а просто — Тейлз или даже Майлз иль             Праўэр, ты как хочешь называй, но, Хаос дай,             Только уж не так, пожалуйста: язык себе             Ты сломаешь да и времени не мало             То сжирает». — «Поняла я, мистер... Оуч...             Тейлз, Тейлз!» — сразу тут ответила крольчиха.             Усмехнулся лис: «Вот так, теперь нормально».             Потрепал Тейлз рукой по шерсти Кримки             На главе её, а та надула щёки,             Взгляд свой в сторону и вниз отправив, Тейлз же,             То завидя, сразу рассмеялся мягко,             А крольчиха уж сильнее дулася на             Лиса, тот же начал говорить: «Ну-ну, да             Ты чего? Обиделась?» — «Да не... Нормально»             — «Вот и хорошо!» — он улыбнулся мягко,             Потрепал на голове рукою шерсть лис             Снова и, не видя это, так как тот свои             Очи-то закрыл, тут снова Крим надула             Щёки с бликом серые и ярко-светлые.             За спиной крольчихи чао Чиз летал,             Он обнял её за ухо с тёмно-серым             Кончиком со светло-серой шерстью в остальном.             И она свою надутость скрыла при себе,             Обняла сама его, внимание своё             Отвернув от Тейлза, позабывши это.             Лис свою взял чашку чая, и смотрел на             Крим со взглядом умиленья, а затем-то             Он спросил крольчиху: «Крим, а Гемерл где сейчас?»             «Эм... А я не знаю даже как-то, где он...»             — Стала Крим рассматривать свой дом, она же             И увидела на кресле, где до этого                    Мать её сидела, разговаривала             С лисом, два хвоста имеющим, газету.             «О!» — она тут к креслу подбежала быстро             И взяла газету с чёрно-белым шрифтом.             Тейлз смотрел на Крим со взглядом пониманья             Никакого. За крольчихой Чиз летал-то             Попятам, как лучший друг, а, может, брат родной.             Крим взяла газету, подбежала быстро к лису,             Протянула и рулон бумаги грязной             Из-за текста, фотографий чёрно-белых.             Майлз-то Праўэр взял газету, и рассматривать             Стал, читая полосу там первую, пока             Лису стала Крим сама уж говорить-то:             «Утром, значит, встала вместе с мамой я, тогда             Час десятый шёл, пошли на кухню.             Там нас Гемерл и встречал. Он к маме вон тогда             Подошёл, а я, пока-то завтрака-то             Не было, играть пошла в комнату свою             С Чизом» — «Чао! Чао!» — Чиз прочакал будто             В подтверждении подруги в время то, как             Та двухвостому-то лису увлечённо             Говорила тут, пока с серьезным, хмурым             Видом от статьи в газете той одной, а             Крим не замечала это в друге, дальше             Говорила: «Вроде (слышала пред тем, как             Я уйти хотела) Гемерл маме подал             Это, эту вот газету, и сказал (Крим здесь начала             Пародировать-то голос робота): «Я утром             Ранним тут нашёл газету, думаю вам             Нужно знать». Вот так оно и было, мистер             Тейлз» — «Да, я согласен с ним, и вправду нужно             Было это знать-то мисс Ванниле» — «Опа!» —                   Крим воскликнула тут Тейлзу резко, руку             Жестом быц подкола выставив ему вперед.             Лис внимал крольчихе, понимал он... ничего.             Улыбалась хитро лису та крольчиха.             «Мне, — она ему, — вы говорите, чтобы             Я не говорила «мистер» или «мисс», а             Сами говорите эти же слова!». Чиз — «Чао!»             — Согласился, к верху лапки-капельки подняв,             И закрыл глаза, открывши рот в улыбке             — Радость. Он при этом также рядом и летел.             «Эм...» — не знал лисёнок, что сказать на это.             Не хотел об этом говорить он, ибо             Занят он был мыслию одной, и это             Светло-серая заметила крольчиха:             Головой покинула, сложила руки             За спиною, будто провинилась.             «Извините, Тейлз, за грубость» — «Ничего, Крим.             Ничего, да всё нормально. Понимаю».             Снова лис смотреть стал на статью газеты,             Был серьёзен, с чувством отвращенья он читал.             В это время Крим осматривала зал-то,             Видимо, от скуки найскучнейшей-то, пока             Не взглянула на часы, а те двенадцать били.             И она уж поняла, что ей пора идти.             Тут увидела она, что из улицы,             Из окна смотрел-то Гемерл полусидя             И держался за карниз, подслушивал как             Будто. Помахала Крим ему рукою.             Тейлз смотреть стал, Крим кому сейчас махала             — Робота увидел, а затем на Крим он             Посмотрел, и снова посмотрел на Гемерла,             Снова он на Крим, и снова он на Гемерла.             Странность восприятьем охватило лиса.             Крим двухвостому сказала, весело и резко:             «Я пойду сейчас!» — «Ну хорошо. Куда идёшь?»                   Вместе с чао Крим к двери уж подходила,             Гемерл тут пока напротив, с право из окна,             В той же позе, что он был.                                                             «На Северное             Поле!» — «Это... За тобой могу пойти потом?»             — «Да! Конечно, мистер Тейлз. Вы как хотите!             Гемерл, я пойду!» — «Там, в поле, только будь ты             Аккуратна!» — он ответил выставляя                    Палец, слово мама говорила свой наказ.             «Да! Конечно! Не переживай ты так уже!»             — И крольчиха робота погладила по корпусу             Верхней части головы, где камень был-то             В трёх распутиях короны светло-серой.             Робот чувствовать уменья не имел, но             Если бы имел, то то то была бы радость.             «Чао, чао!» — сделал тоже самое и                          Чиз в полёте, а затем вперёд за Крим он             Устремился, как открыла та тут дверь во             Задний двор и скрылася за нею быстро.             Лис с улыбкой, умиленьем в сердце от того,             Здесь смотрел им вслед, пока не стал серьёзен,             Ибо снова взгляд свой устремил он на статью             Той газеты, первой полосы её-то             Чёрно-белой, светло-тёмной, ярко-серой             — Больше ничего.                                            И он услышал тут сейчас,             Как к зале пошли шагов ритмично звуки.             Пары две там было, и не меньше! Точно!

***

            Крим в чистом ходила в поле вместе с Чизом,             На иссохшие цветы смотрела вместе С Чизом.             Бело-светлые колосья, серые травинки, и             Чёрные бутоны кветак мёртвых тех и             Тех засохших. Подошла та к лесу к мёртвому.             «О, ты тут?» — она заметила лицо и             Силуэт, стоящий, лисий. Он присел, кивнул             Крим в ответ. Крольчиха подошла и             За ухо его там почесала тёмное,             — Лис завыл с закрытым ртом, закинув             Голову чуть к верху, также наклонивши             В сторону головку лисию свою, тут             Заурчал как будто он, и в очах его             Тёмных, словно нефть, показался света             Огонёк и яркого и белого, как солнце,             В небосводе самая большая-то звезда,             Что увидеть можно из земли, смотря наверх.             Счастье, удовольствие забрали лиса             В это время, в поле, в тот момент. Затем он             Крим обнял, обвив её-то лапами, как ночь,             За ухо его обнял руками, будто             Капли, чао Чиз. Обнял за ушко светлое,             Белое его, с пушистым мехом, словно пух.             После уж объятий лис, крольчиха, чао,             На траве сидели мёртво-серой и сухой.             Грязно-светло-серый, облаку подобно,             Лис сидел на четвереньках, хвост свой к лапам             Он своим приклал-то — точно веник был тот             Хвост, но мягкий всё же, с бело-светлым кончиком.             На коленях рядом с лисом Крим напротив             Делала из кветак мёртвых и колосьев             Вроде бы какой-то круг — лис не понимал.             Сделала она круг первый, маленький,             И на капельку-головку посадила             Чизову, и тот был счастлив: «Чао! Чао!».             А затем ещё такой же круг колосный,             Травяной, цветной, и несколько минут сие             Занимало у неё, и он не понимал.             Видя, с радостью какой был Чиз, подумал             Что сие-то нечто доброе, затем,             Не заметив это из-за дум своих,             Крим закончила уж рукоделие своё.             И нежданно и негаданно крольчиха             На главу его круг опустила этот,             Там тянувшись, дотянуться чтоб, и снова             Села на траву — лис встрепенулся, в шоке             Резко глянул на подругу он, увидел:             На её-то собственной главе был этот круг,             Что себе-то сделала она. Взял лис круг             С головы своей, рассматривать тут стал             С любопытством и непониманьем ничего.                          «Это называется венок», — сказала             Крим ему. — «Венок. Да, так, мой друг. Красиво, да?»             На вопрос сей лис смог только и ответить:             Свист прошёлся, словно флейта в поле пастуха.             Не заметил в думе это он, что делал             Он сейчас. Его спросила Крим, услышав свист:             «Что же ты свистишь себе под нос? Расскажешь?»             Удивлялся лис тот, видя, как вопрос стоял             У крольчихи с чао на лице своём, он             Им ответил: «Я маліўся» — «А о чём?»             — «Сьцежцы Прыгажосьці» — «Нам напой, пожалуйста».             Чиз и — «Чао!» — согласился, стали Крим и             Чао лиса ждать, а тот в себе уверен             Не был. В грудь побольше воздуха взяв,             Начал он им петь, как ветер малогласный,             Да сказав: поёт «Молитву о Тропе-то             Красоты» — внимали Крим и Чиз той песне:             «Дом, тканы сьвітанкам,             Дом, хмарамі тканы,             Дом, тканы захадам,             Дом, ліўнямі тканы,             Дом, тканы туманам,             Дом, дажджамі тканы,             Дом, тканы пылком,             Дом, з конікаў тканы,             Сьветлая хмара ўваход хавае,             Цёмная хмара выхад хавае,             Зігзагі маланак яго вянчаюць».             И смотрела Крим на лапу, что по воздуху             Теми самыми зигзагами скакала,             Будто как изображая молнии те             Самые движения крольчихе малой.             Крим, желая ту разбавить сцену,             Резко дёрнулась и в руку лиса пять дала,             Раз сказавши                                     «Водишь!»,                                                             побежала в поле             Вместе с Чизом. Лис не понимал, и он смотрел             Вслед крольчихи с чао. Яблокам подобны             Очи были, губы в трубке, будто в свисте,             Отвернулась от крольчихи в сторону глава,             Снова взгляд его вслед убегающей той             Устремился, с бабочками в сердце с думой,             Но затем тут перевёрнутая радуга             Проявилася на этих же губах, и             Огонёк в глазах пожаром заискрился             — Улыбались те глаза, и в пенье лиса             Проявилась, словно весник добропутный:             «О Дух!»             Будто было всё тут самым лучшим, пел он:             «Прынашэньне прымі».                    Встал тот лис на задние две лапы,             Он раскинул лапы здесь передние по             Обе стороны от ся, как молний ветви,             Резко, будто обращался к небу,             Но смотря крольчихе вслед с улыбкой             В буйном перечне своих зубов клыкастых.             Охватило сердце лиса удовольство             От азарта — в небо он завыл протяжно:             «Вось для цябе сьвяты дым!             Ступні мае аднаві,             Ногі аднаві,             Цела маё аднаві,             Розум аднаві.             Заклён з мяне свой здымі!             Чую, як прэч ён ляціць».             На свои четыре лапы он упал и             Стал бежать, как хищник, за крольчихой быстро.             Топот голых лап по мёртвою травою.             Ветер малогласный, подгоняя их троих-то,             Вместе с ними в этом поле в той погоне,             Шерсть на теле их волною распускал он,             Как траву, что паутиною ложилась             Уж к земле-то засыпающим дитёнком,             Твёрдой от холодных, мрачных дней осенних.             Всё в погоне: ветер, лис, крольчиха, чао,             Свет; и всё бежит; и всё в азарте в поле!             Шелест,                         ветер,                                     лисий вой, и                                                              смех, и                                                                          «Чао!».             Пенье лиса закрывало завыванье пенья             Ветра малогласного, ученика, что             Свой сдаёт экзамен как певец-сказитель             — Концертмейстером был лисий вой ветрилке:                    «Шчасліва ўсё ва мне ажывае,             Шчасліва сіла мая прыбывае,             Шчасліва буду я далей ісьці.             Духам разбуджаны, буду ісьці.             Боль пакінуты, буду ісьці.             Смутак забыты, буду ісьці».             Во высокою траву Крим забежала,             Весело смеяся, Чиз за ней летел-то.             Полосами светло-серыми покрылись             Чао и крольчиха — их трава скрывала,             Но шуршала шерсть, как шёпот, шаркал шумно             Очень даже и не очень, но хватало             Всё равно-то это, чтобы можно было             Их услышать: четырёх-то лап бяжаньне             Было громче слышно, как и песня лиса:             «Адчуваючы сябе жывым, буду ісьці.             Нібы днямі мінуўшчыны, буду ісьці».             Лис, что виден был спиной своею только             Из травы высокой, да и то, тут надо             Было бы подняться-то на пять носочков,             Да и не хватило б это всё равно,             Чтобы грязно-светло-серого увидеть             Лиса, но ведь уши были при крольчихе,             Также чао, что, летая сверху, чакал             Ей, откуда мог лис прибежать; и шорох!             Звук бяжаньня,                                           чао закричал, и             — Резкий взмах, как будто крылья и как буря;             Резкий грохот, будто кто-то головою             Пал на землю — хвост, как веник, над травою             Возвышался, как и ноги, будто в землю             Был впечатан; «Чао!», будто ох, прошлося             Резко; но не ветер малогласный резким.             Лис поднялся тяжко, вверх взглянул, мыча от             Не великой боли — чао и крольчиха             В небе, первый крыльями махал, вторая             — Чудо-то, ушами буйнымі своими.             Лис смотрел, раскинув лапы, пел, как светоч:             «Шчасліва я прайду.             Шчасліва ў хмарах багатых прайду,             Шчасліва ў ліўнях багатых прайду,             Шчасліва ў траве багатых прайду,             Шчасліва Сьцежкай Прыгажосьці я прайду,             Шчасліва я прайду!»             На сухое, мёртвое и голо древо             Сели Крим и Чиз, и сверху те внимали             Лису, что внизу упал на лапы все тут.             Оба с древа снова полетели в небо, рядом             С древом тем летели, лис побег ко древу.             Пеньем лис был занят, на погоне, с ветром:              «Ўсё наперадзе — выдатна будзь».             — Он поскрёбся лапами по древу резко.             «Ўсё ззаду — выдатна будзь». —             — Стал по старому стволу-то вверх идти-то.             «Ўсё, што ніжэй, — выдатна будзь».             — Те смеялись, лис по кроне пробирался.             «Ўсё, што вышэй, — выдатна будзь».             — Тень увидели на древе, удивились.             «Ўсё вакол — выдатна будзь».             — Взмах бедром, согнувши лапы, прыгнул резко             Лис, и в том полёте лапами своими             Крим поймал-то, оторвав от удивленья.             Вниз те оба полетели, на траву-то,             Пухом словно, словно шёлком, шерстью словно             Здесь обшитым, паутину, так упали.             Сверху Крим на лисе здесь сидела             Лис спиною клался до земли, внимал он             Крим и улыбался, та уж улыбалась             Тоже. Чиз вокруг витал и чакал радость.             Оба друга встали, помогал-то Крим тот             Лис, смеяся, та смеялась тоже с Чизом,             Лиса тут напев с ветром будто слился,             Тот покамест сам за плечи взял крольчиху,             Оттолкнула та рукой со смехом, но тут             Быстро, мягко взял её он за ладони.             «Песьняй сваёй Прыгажосьць абуджаючы,             — Чиз схватился за ухо Крим, понявши,             Что тот сделать захотел крольчихе,             — «У Прыгажосьці завяршаю».             Закрутился виражём он, словно ветер,             И смеялся он, и Крим смеялась с Чизом.             Ветер малогласный будто тоже тут смеялся.             Все смеялись! Всё смеялось, им внимая!             А на древе Тень смотрела, на том             Самом древе. Та за ними уж следила,             Раз и два взмахнувши крыльями ночными.