ballet dancer and boxer.

Гримёрка пахла скипидаром, краской и потом. Старое зеркало в раме, облупившейся позолотой, отражало Джея. Он стоял в трико и растянутом свитере, пальцы автоматически втирали в икры разогревающую мазь. Его тело, длинное и гибкое, выточенным годами боли, дисциплины и бесконечных повторений. Каждый мускул знал свое место, каждое сухожилие было натянуто как струна. Дверь с треском распахнулась, впустив с собой гул толпы и волну совершенно чужеродной энергии. Чонвон. Он ввалился в пространство, казалось, с трудом вмещаясь в дверной проём. Его плечи, широкие и бугристые от мышц, напряглись под мокрой от дождя ветровкой. На скуле краснел свежий синяк, а костяшки пальцев на правой руке были содраны в кровь. Он пах ледяным воздухом улицы, табаком и чем-то острым — потом и адреналином с ринга. — Ну и дерьмо, — хрипло выдохнул он, скидывая куртку на стул. — Ублюдок чуть челюсть не сломал. Джей не обернулся. В зеркале он видел, как младший тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Поздравляю с победой, — произнес Пак, и его голос прозвучал холодно и ровно, как сталь. — Победа, говно, — проворчал Чонвон, доставая из кармана смятую пачку сигарет. — Есть выпить? — У меня завтра «Жизель» в одиннадцать утра. Никакого алкоголя. Ян фыркнул, закуривая. Дым заклубился в пыльном воздухе, смешиваясь с ароматом скипидара в кощунственном коктейле. — Ну конечно. У принца Альберта репетиция, — его голос был грубым, нарочито небрежным. Но Джей уловил в нем знакомую нотку — смесь восхищения и раздражения. Старший наконец повернулся к нему. Его движения были плавными, почти невесомыми. Он подошел и вынул сигарету из пальцев Чонвона, потушил её о подошву своего балетного пуанта. — Не смей здесь курить. Ты воняешь. Ян посмотрел на него снизу вверх. Его глаза, колючие, блестели вызовом. Расстояние между ними составляло меньше метра. Оно было заряжено током, как воздух перед грозой. Джей чувствовал исходящее от Чонвона тепло, слышал его прерывистое, ещё не остывшее после боя дыхание. Он ненавидел эту грубость, этот хаос, который Ян приносил с собой. Ненавидел его синяки, его сломанный нос, его мозолистые кулаки, способные лишь крушить. И в тот же миг его сводило с ума желание прикоснуться к этой грубости. Ощутить шершавую кожу его сбитых костяшек. Вдохнуть этот дикий, животный запах, который был полной противоположностью стерильной чистоте его мира. — Дай посмотреть, — тихо сказал Пак. Он не ждал разрешения. Его пальцы, длинные и утончённые, привыкшие к невесомым прикосновениям, коснулись вспотевшей кожи на виске. Тот вздрогнул, но не отдернулся. Его тело, только что бывшее сжатой пружиной ярости, под пальцами старшего начало расслабляться. Джей провел пальцами по краю свежего синяка на скуле. Это было невыносимое противоречие. Его мир был миром иллюзий, нежных рук и устремленных ввысь линий. Мир Чонвона был миром боли, крови и грязного холста ринга. Его пальцы теперь скользили по напряженной трапеции Яна, чувствуя под кожей каменные глыбы мышц. — Дрался как свинья, — безразличным тоном констатировал Джей. — А ты танцуешь как чёрт знает что, — хрипло ответил Чонвон. Его рука поднялась и грубо, почти по-хозяйски, легла на талию Пака. Эта талия, которую он мог охватить почти двумя ладонями. Эта хрупкость, которая сводила его с ума. — Иногда смотрю на тебя и думаю я тебя сломлю, если дотронусь. — Ты ничего не сломаешь, — Пак наклонился ближе, его губы оказались в дюйме от уха Яна. — Я крепче, чем кажусь. Чонвон резко притянул его к себе. Их тела столкнулись — твёрдое, угловатое и обожжённое холодом с гибким, горячим и пахнущим сценой. — Хён, заткнись, — прохрипел Чонвон, впиваясь губами в его шею. — Просто… заткнись. И после этого он жадно впился в губы. Джей не сопротивлялся. Он позволил этой грубой силе обрушиться на себя, чувствуя, как его собственная, выверенная до миллиметра дисциплина, трещит по швам, превращаясь в нечто первобытное и жадное. В этом противостоянии нежности и жестокости, они находили своё общее, единственно возможное для них равновесие. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью. Губы Чонвона были обветренными, шершавыми: они не целовали, а захватывали, покоряли, оставляя на коже Джея следы, похожие на ожоги, и стирая с губ следы блеска и румян. Пак отвечал не меньшей яростью, его утончённость сгорела дотла в одну секунду, превратившись в ответный. Он впивался пальцами в коротко остриженные волосы Яна, держа его так, как будто боялся, что тот вот-вот исчезнет, и в то же время пытаясь оторвать от себя эту тварь, это прекрасное, невыносимое наказание. Чонвон с грохотом опрокинул его на старый диван, стоявший в углу. Пружины взвыли в протесте. Он был повсюду — его тяжесть, его запах, его грубые ладони, скользившие под растянутым свитером, срывавшие его с тихих, изящных плеч. Джей выгнулся, когда шершавая кожа мозолистых пальцев коснулась его рёбер, его живота. Это прикосновение было кощунством. Оно оскверняло годами выстроенный храм его тела. И оно было единственной правдой, которую он знал. — Чонвон.., — выдохнул Пак, его голос был хриплым, чужим. Он говорил это, впиваясь зубами в мочку уха Яна, в шею, в ключицу, оставляя на загорелой коже свои собственные, более изощрённые синяки. — Знаю, — хрипло усмехнулся Чонвон, его руки уже снимали балетное трико Джея с яростной, нетерпеливой силой. — Знаю, принцесса. Заткнись и терпи. Они были обнажены — не просто голы, а обнажены до самой сути. Длинные, бесконечно гибкие линии Джея, каждое сухожилие, каждый рельеф, выточенный аскезой. И грубая, мощная скульптура тела Чонвона — бугры мышц, шрамы, синяки. Ян замер на мгновение, глядя на него. Его дыхание перехватило. Он всегда замирал в этот момент. Казалось, он боялся прикоснуться, как будто эта хрупкая красота была миражом, который рассыплется от одного неверного движения. — Ты чертовски прекрасен, хён, — он прошептал это с таким благоговением, с какой-то почти тоской, что у Пака свело живот. Джей обхватил его ногами, сковывая его мощную спину, притягивая к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Боль была острой, яркой, разрывающей. Джей вскрикнул, коротко и резко, закинув голову назад. Это была та самая боль, которую он искал — реальная, физическая, способная затмить ту, вечную, что жила у него внутри от постоянного стремления к невозможному идеалу. Боль, которая возвращала его в тело, в этот момент, к этому человеку. Чонвон замер, весь напрягшись, его лицо было искажено борьбой между желанием и боязнью причинить вред. — Нормально? — его голос сорвался на шепот. — Двигай, ради всего святого, — просипел Джей, впиваясь ногтями в его плечи. — Я не фарфоровый. И он задвигался. Грубо, без изысков, с той же яростью, с какой бился на ринге. Каждый толчок был столкновением их миров. Воздух свистел в легких, смешиваясь с руганью, с хриплыми стонами, с скрипом старого дивана. Джей отдавался этому хаосу, этому разрушению. Он обнимал его, принимал, отвечал каждым движением бедер, каждым сведением мышц. Это было падением в бездну, потерей контроля, к которой он так отчаянно стремился, прячась за барьером своей дисциплины. Он смотрел на лицо Чонвона над собой — сведённые брови, перекошенные губы, капли пота, падающие ему на грудь. Он видел в этом лице ту же самую агонию. Ян, этот циник и грубиян, в эти мгновения был гол и уязвим. Все его защитные слои — насмешки, злоба, бравада — были содраны, обнажая сырую, нуждающуюся правду. — Хён… Джей… — его имя на устах Яна звучало как молитва и как проклятие. Он наклонился, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был другим. Отчаянным, беззащитным, полным той самой боли, которую они друг другу причиняли просто самим фактом своего существования. Джей кончил первым, с тихим, сдавленным криком, его тело выгнулось в немой судороге, на мгновение став струной, натянутой до предела. Это стало сигналом для Чонвона. Он с рыком, глубоким, вогнал себя в него в последний, яростный раз и замер, изливая в него. Тишина, что наступила потом, была оглушительной. Слышен был только тяжелый, прерывистый лай их дыхания. Чонвон рухнул на него, всей своей тяжестью, пригвоздив к дивану. Джей не стал его отталкивать. Эта тяжесть была точкой опоры, которая возвращала его к реальности. Он чувствовал на своей коже липкий пот, под ногтями — крошечные частички кожи Яна. Пак лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как безумие медленно отступает, а на его место приходит привычная, холодная ясность. И вместе с ней — понимание. Они не излечили друг друга. Они не нашли ответов. Они просто снова доказали, что не могут быть вместе и не могут быть врозь. Это был порочный круг. Болезненный, разрушительный и единственно возможный для них обоих. Чонвон медленно поднял голову. Его глаза были пустыми, уставшими. — Ну что, принцесса? — хрипло спросил он. — Снова будешь говорить, что я все испортил? Джей посмотрел на него. На его разбитое лицо, на синяк, который теперь казался частью самого Пака. Он поднял руку и коснулся его скулы. — Да, — тихо сказал он. — Ты все испортил. Как всегда. И потянул его к себе, чтобы поцеловать с той самой нежностью, в которой никогда не признался бы вслух.