Наложница

Пыль, поднятая копытами двадцати лошадей и колесами тяжелого крытого экипажа, медленно оседала на придорожные полыни, окрашивая их серебристые листья в тусклый, унылый цвет. Караван растянулся по узкой горной тропе, вьющейся словно змея под палящим солнцем персидского высокогорья. Воздух дрожал от зноя, и единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину этих безлюдных мест, был скрип колес, храп усталых животных и изредка доносящийся из закрытого экипажа сдержанный девичий смех. Внутри повозки, пропахшей дорогими благовониями и кожей, царила своя, отдельная атмосфера. Густой, сладковатый воздух был полон аромата шафрана и розовой воды. Пять девушек, укачиваемые монотонным движением, располагались на мягких подушках из бархата и шелка. Четверо из них дремали, укрывшись легкими шальварами, а пятая – Ширин – сидела у небольшого окошка, затянутого ажурной решеткой, и наблюдала за проплывающими пейзажами. Ее каштановые волосы, заплетенные в сложную косу, перехваченную тонкой серебряной нитью, отливали медью в проникающем сквозь решетку солнечном луче. Слегка загорелая кожа, гладкая, как полированный песчаник, казалась теплой даже в этом сумраке. Но главным чудом были ее глаза – два огромных изумруда, окаймленных густыми, темными ресницами. В них сейчас плескалось не то любопытство, не то насмешка, пока она следила, как один из всадников охраны, молодой парень с задубевшим на ветру лицом, украдкой пытался поймать ее взгляд. Ширин заметила его внимание еще утром и с тех пор вела свою тихую, неприметную игру. Она то прикладывала к виску тонкие, гибкие пальцы, делая вид, что дремлет, то вдруг поворачивала голову и ловила его растерянный взгляд, после чего мгновенно отводила свои глаза, оставляя на губах едва заметное, смущающее юношу движение уголков рта. Это было подобно танцу – миниатюрному, тихому и совершенно бесполезному, кроме собственного удовольствия. Она знала, что ничего между ними быть не может, да ей и не нужно было. Сам процесс, сама эта иллюзия власти над чужим взглядом, мыслями, учащенным сердцебиением – вот что доставляло ей наслаждение. Повозка нырнула в глубокую выбоину, и одна из девушек, звали ее Манижа, сердито пробормотала сквозь сон. Ширин же лишь мягко качнулась, как тростник на ветру, не прерывая своего занятия. Она думала о том, что ждет их в конце пути. Дворец шаха. Не просто правителя, а Царя Царей, Тени Бога на земле. И слухи о нем ходили противоречивые. Говорили о его несметных богатствах, о диковинных зверях в его садах, о прекрасных поэтах при его дворе. Но шепотом, зажмурившись, передавали и другое – о его причудах, вспышках гнева, о жестокости, которая могла обрушиться на любого, от самого знатного вельможи до последнего раба, без причины и предупреждения. Их покровитель, купец Джавад, сидевший в своем отдельном, еще более роскошном экипаже в голове каравана, обещал им золотые горы. Его труппа танцовщиц славилась на всю провинцию, но заполучить приглашение ко двору – это была вершина, о которой он грезил годами. И его главной ставкой была Ширин. Его жемчужина, завораживающая своим танцем. Он вбил ей в голову одно: шах – человек могущественный, но простой. Он любит все яркое, быстрое, доступное. Лесть, улыбки, покорность. И Ширин прекрасно понимала, что от нее требуется. Надеть маску. Маску восторженной, немного глуповатой девушки, чей разум занят лишь нарядами, украшениями и сладостями. Спрятать свою природную насмешливость, свой острый, все подмечающий ум, свою любовь к этой тихой, опасной игре с чужими сердцами. «Будь украшением, безделушкой», – говорил Джавад. И Ширин кивала, ее зеленые глаза расширялись в детской наивности. «Конечно, господин. Я всего лишь простая танцовщица». А про себя думала, что быть безделушкой – это тоже искусство. Искусство, в котором она не знала себе равных. Караван стал спускаться с гор, и вдали, в мареве зноя, показался оазис невиданной красоты. Бескрайние сады, пронизанные серебряными нитями каналов, и в сердце этого рукотворного рая – дворец. Он не просто стоял на земле; он парил над ней. Белоснежные стены, стрельчатые арки, бирюзовые купола, ослепляющие под солнцем, бесчисленные балконы и галереи, увитые пурпурными бугенвиллиями. От него веяло не просто богатством, а могуществом, почти божественным величием. Даже Ширин, видавшая богатые дома, почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Въезд во дворец был подобен погружению в другой мир. Сначала их окружили высокие, зубчатые стены, потом они проехали через несколько внутренних дворов, каждый из которых был прекраснее предыдущего. В одном били фонтаны, окруженные кипарисами, стройными, как стражи. В другом резвились в искусственном озере диковинные птицы с оперением цвета сапфира и рубина. Повсюду сновала челядь – слуги в белых одеждах, воины в кольчугах и остроконечных шлемах, важные сановники в расшитых золотом халатах. Воздух гудел от приглушенных голосов, щебетания птиц и звона воды. Девушкам и Джаваду отвели покои в одном из дальних крыльев дворца, предназначенных для гостей. Комнаты были прохладными, с высокими потолками, устланы дорогими коврами, а стены украшены изразцами с замысловатыми узорами. Им принесли фрукты, шербет и кувшины с розовой водой для омовения. Целый день прошел в подготовке. Служанки помогали им облачаться в наряды для вечернего приема. Для Ширин Джавад приберег самое лучшее – легкие, струящиеся шаровары цвета лотоса, расшитые серебряными нитями, короткий облегающий лиф, открывающий гибкий стан и тонкую талию, и прозрачную накидку, затканную искрящимися блестками. На руки и щиколотки надели тонкие серебряные браслеты с крошечными колокольчиками, чей звон должен был стать частью музыки. Перед выходом Джавад еще раз собрал их. Он был бледен, на его лбу выступили капельки пота. «Помните, девочки, от вашего танца зависит многое. Весь Исфахан будет говорить о нас. А ты, Ширин…» Он взял ее за подбородок. «Ты – моя главная жемчужина. Заставь его смотреть только на тебя. Но помни – ты просто танцовщица. Улыбайся, будь восхитительна и… проста». Ширин опустила ресницы, сделав вид, что смущена. «Я постараюсь не подвести вас, господин». Ее отвели в небольшую нишу за резной ширмой, откуда был виден тронный зал. Зрелище оказалось ошеломляющим. Зал был огромен, его своды терялись в полумраке, где мерцали золотые звезды на лазурном фоне. Струи воды, стекавшие по серебряным желобам вдоль стен, наполняли пространство мягким журчанием. Вдоль стен, на низких диванах, восседали вельможи, их одежды – это калейдоскоп самых дорогих тканей и красок. В воздухе стоял густой запах сандала, мускуса и дорогого вина. В центре зала, на возвышении, стоял золотой трон, инкрустированный бирюзой и рубинами. И на этом троне сидел Шах. Он был полным, дородным мужчиной средних лет с густой черной бородой, тронутой проседью. Лицо его было неподвижным, глаза – маленькими и блестящими, как у жабы. В них не читалось ни ума, ни любопытства, лишь сонная, самодовольная власть. Он лениво опирался на бархатные подушки, время от времени поднося к губам чашу с вином. Рядом с ним, пониже, на простом деревянном стуле, сидел другой человек. Он был одет во все черное – простой, ничем не украшенный кафтан и высокие сапоги. Его лицо скрывала белая фарфоровая маска, идеально гладкая, без единой прорези для рта, оставлявшая открытой лишь глаза. Он сидел совершенно неподвижно, его руки в черных перчатках лежали на коленях. Он не пил, не ел, не разговаривал. Он был похож на статую, на воплощенное безмолвие. Это был Эрик. Архитектор, инженер, чародей – как его только не называли. Тень при дворе. Тот, чьими руками были построены эти стены, эти фонтаны, эти скрытые механизмы. Его боялись и презирали одновременно. Шах держал его при себе как диковинку, как напоминание о том, что даже самые уродливые вещи могут быть полезны. Ширин на мгновение задержала на нем взгляд. Что-то в этой абсолютной неподвижности, в этой скрытости вызвало в ней странный отклик. Не страх, нет. Скорее, щемящее любопытство. Но времени на раздумья не было. Раздался первый удар бубна. Она вышла в центр зала вместе с другими девушками, но с первой же ноты стало ясно – все взоры будут прикованы только к ней. Танец начался плавно, как пробуждение цветка. Девушки кружились, изгибались, их руки взлетали вверх, словно крылья птиц. Но Ширин… Ширин не танцевала. Она жила в музыке. Каждое движение ее тела было струной, отзывающейся на звук. Она то замирала, подобно статуе, и только легкая дрожь браслетов на щиколотках выдавала жизнь в ней, то взрывалась стремительным, огненным вихрем. Ее зеленые глаза, полуприкрытые длинными ресницами, бросали томные, скользящие взгляды на собравшихся. Ее губы тронула загадочная, манящая улыбка. Она была игрива, соблазнительна, но в этой соблазнительности была какая-то звериная, естественная грация. Она не была вульгарна; она была недосягаема и желанна одновременно, как сон. Она металась между девушками, как язычок пламени. И она видела, как маленькие глазки шаха оживились. В них вспыхнул знакомый ей огонек – огонек желания обладать, присвоить. Он перестал пить, его толстые пальцы барабанили по ручке трона. Джавад, стоявший у колонны, едва заметно кивнул ей, его лицо сияло торжеством. Все шло по плану. В кульминационный момент танца, когда музыка достигла своего пика, Ширин совершила своё коронное па. Она закружилась на месте с такой скоростью, что ее одежды превратились в размытое пятно цвета лотоса, а браслеты звенели сплошным, пронзительным потоком звука. И вдруг – полная остановка. Она замерла в сложнейшей позе, выгнув спину дугой, запрокинув голову, одна рука устремлена к небу, другая – к земле. Дыхание ровное, лишь грудь слегка вздымалась. На ее губах играла та самая, наигранно-глупая, но ослепительно прекрасная улыбка, полная мнимого восторга. В зале на секунду воцарилась тишина, а затем взорвался гром аплодисментов. Шах улыбнулся. Это была медленная, самодовольная улыбка. Он что-то сказал своему визирю, и тот, почтительно склонившись, поспешил к Джаваду. Ширин, все еще сохраняя позу, чувствовала прилив торжества. Она сделала это. Она пленила Царя Царей. Теперь ее ждут покои с шелковыми подушками, ларец с драгоценностями, внимание самого могущественного человека в империи. Ее игра увенчалась успехом. Шах поднял руку, и аплодисменты стихли. Воцарилась мертвая тишина, в которой было слышно лишь журчание воды. – Искусная пляска, – произнес шах, его голос был густым и ленивым. – Очень искусная. Такая гибкость, такая живость. Настоящая жемчужина. Он посмотрел прямо на Ширин, и в его глазах заплясали веселые, жестокие огоньки. Она опустила глаза, изображая покорность, внутренне готовясь к тому, что он прикажет ей подойти. – Такой цветок, – продолжал шах, – должен украшать самый необычный сад. Такой бриллиант – сиять в оправе, достойной его редкости. Он обвел взглядом зал, наслаждаясь всеобщим вниманием, и его взгляд медленно, с преувеличенной театральностью, скользнул к неподвижной фигуре в черном. – Эрик! – громко позвал шах, и его голос прозвучал, как удар хлыста. – Мой верный слуга. Ты, который создал для меня все эти чудеса. Ты, чья преданность не знает границ. Ты всегда живешь в тени, в своих подземных чертогах, в трудах своих. Ты одинок. И сегодня твой шах проявит к тебе великую милость! Ширин замерла. Легкая улыбка все еще застыла на ее лице, но внутри у нее все похолодело. Что-то шло не так. Шах протянул руку в ее сторону, его толстый палец был направлен на нее, как копье. – Я дарю тебе эту девчонку! – провозгласил он, и его голос звенел от нескрываемого удовольствия. – Пусть она скрасит твое одиночество. Пусть служит тебе. Отныне она – твоя наложница. Забери ее. В зале повисла гробовая тишина. Ни смеха, ни аплодисментов. Лишь шок, смешанный с ужасом. Подарить самую прекрасную танцовщицу, только что очаровавшую весь двор, тому… тому уродцу в маске. Это была не милость. Это была жестокая шутка, унижение, направленное одновременно и в адрес Эрика, и в адрес девушки. Это было напоминанием всем, кто здесь настоящий хозяин, кто может раздавать самые дорогие подарки самым недостойным, просто чтобы потешить свое самолюбие. Джавад побледнел как полотно. Его мечты о покровительстве шаха рушились на глазах, превращаясь в прах и позор. А Ширин… Ширин стояла все в той же позе. Ее улыбка медленно таяла, как лед под солнцем. Ее изумрудные глаза, еще секунду назад сиявшие живым восторгом, теперь стали холодными и пустыми. Она смотрела на шаха, но не видела его. Она видела лишь крушение всех своих, пусть и неглубоких, планов. Шах? Нет. Она не попадет к шаху. Она станет добычей его Тени. Того самого неподвижного, безмолвного существа в маске. И вот тогда, сквозь онемение, в ней что-то дрогнуло. Не страх. Не отчаяние. Нечто иное. Глубокое, едкое, знакомое чувство. Ирония. Абсурдность ситуации была столь оглушительной, что ей чуть не захотелось рассмеяться. Вся ее игра, все ее уловки, вся эта тщательно выстроенная мишура наигранной глупости и показного очарования привели ее не к трону, а в подземелье к самому загадочному и, возможно, самому опасному человеку во всем дворце. Она медленно выпрямилась. Ее взгляд скользнул по лицу шаха, по перекошенному от ужаса лицу Джавада, по потрясенным вельможам, и наконец остановился на том, кому ее только что подарили. Эрик не шелохнулся. Его маска была обращена в ее сторону. Те самые тусклые глаза смотрели на нее без всякого выражения. Ни радости, ни удивления, ни отвращения. Ничего. И в этот момент, нарушая все каноны приличия, глядя прямо в эти пустые глаза, Ширин снова улыбнулась. Это была уже не та сладкая, глуповатая улыбка. Это была тонкая, едва заметная улыбка-змейка. Улыбка, полная странного, зарождающегося любопытства и вызова.