Наложница

Утро началось для Ширин так же безмятежно, как и предыдущие. Солнечный свет, пробиваясь сквозь решетку, золотил пылинки, танцующие в воздухе. Проснулась она от щебетания тех самых невидимых птиц в саду и сладковатого аромата жасмина, доносившегося из открытого окна. Все было как всегда: тихо, спокойно, предсказуемо. Она потянулась на шелковых простынях, ощущая приятную тяжесть в мышцах после вчерашних незаметных, но упорных тренировок — она тайком повторяла движения танцев, чтобы не потерять форму. Сегодняшний день она мысленно посвятила плану починки своего любимого серебряного браслета, звенья которого неожиданно ослабли. Она собиралась попросить Аишу передать его через Азада какому-нибудь дворцовому ювелиру. Однако, когда она позвала служанку, в ответ повисла тишина. Необычная, гнетущая. Ширин нахмурилась, встала и, накинув легкий халат, вышла в гостиную. Комнаты были пусты. Никого. Ни Аиши, ни привычного шороха ее шагов, ни запаха свежего хлеба, который обычно приносили к этому часу. «Странно», — мелькнуло у нее в голове. Она вышла в сад. Воздух был свеж и прохладен, роса еще сверкала на лепестках роз. Но сад был пуст. Ни Фарука, подстригающего кусты, ни его верстака с инструментами. Только фонтан журчал своим вечным, однообразным напевом. Тишина была настолько непривычной, что звенела в ушах. Ширин обошла весь свой небольшой двор. Заглянула в сторону кухни — дверь была закрыта, и из-за нее не доносилось привычных звуков. Ничего. Ни души. Словно все слуги, все обитатели этого крыла испарились в одночасье. Сначала ею овладело легкое беспокойство, быстро перешедшее в настороженность. Что-то случилось. Что-то большое. Она вернулась в свои покои, сердце забилось чуть чаще. Она прислушалась. Ни звука. Даже привычный отдаленный гул дворца, обычно доносившийся как подводное течение, сегодня отсутствовал. Царила мертвая тишина. Часы тянулись мучительно медленно. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Она сидела у окна, вглядываясь в пустой сад, пытаясь разгадать загадку этого внезапного опустения. Мысли лихорадочно работали: болезнь? Приказ? Опасность? Но все было слишком тихо для опасности. Так прошло несколько часов. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая стены в багряные тона, когда тишину наконец нарушил звук. Непривычный, резкий. Скрип тяжелой двери где-то в глубине коридоров, доносившийся сквозь стены. Потом — тяжелые, неровные, шаркающие шаги. Кто-то шел. Шел с трудом. Ширин замерла, вся внимание превратившись в слух. Шаги приближались. Они были медленными, прерывистыми, словно кто-то тащил что-то тяжелое, цепляясь за стены. Это не была походка слуги. И уж тем более не легкая, беззвучная поступь Азада. Все нутро велело ей запереться в своей комнате, притвориться, что ее нет. Но любопытство, острый, как бритва, и та самая воля, что сформировалась в горниле ее прошлого, заставили ее сделать иное. Она бесшумно выскользнула из своих покоев в полумрак коридора. Он был пуст и погружен в сумерки. Факелы в железных держателях еще не были зажжены. И в этом мраке, в конце длинной галереи, ведущей к личным апартаментам, она увидела его. Эрик. Он шел, почти не передвигая ног, волочась, одной рукой судорожно цепляясь за стену, оставляя на отполированном камне темные, липкие полосы. Его высокая, всегда такая прямая и гордая фигура, была согнута, съежена. Второй рукой он прижимал что-то к груди. Его черный кафтан был разорван в нескольких местах, и даже в полумраке было видно, что ткань промокла и почернела от чего-то тяжелого и густого. Маска, белая и бесстрастная, была на своем месте, но теперь она казалась не маской тайны, а щитом, скрывающим невыносимую боль. Он дышал прерывисто, с хрипом и клокотанием, звук которого был ужасен в абсолютной тишине коридора. Ширин стояла, вжавшись в тень арочного проема, не в силах пошевелиться. Она видела, как он пошатнулся и чуть не рухнул, едва удержавшись на ногах. Он был при смерти. Это было очевидно. И в этот момент в нем не было ни архитектора, ни чародея, ни Тени шаха. Был лишь избитый, истекающий кровью человек, пытающийся доползти до своего логова. Он не заметил ее, его все внимание было сосредоточено на том, чтобы сделать следующий шаг. Он прошел мимо, тяжело дыша, и запах ударил в ноздри Ширин — медный, сладковатый и тошнотворный запах свежей крови, смешанный с потом и пылью. И тут ее охватило не раздумье, не страх, а странное понимание. Слуги исчезли не просто так. Их убрали. Потому что такое не должно было видеть ничье постороннее око. Шах, должно быть, приказал очистить крыло. И сейчас, в этом пустом, безмолвном пространстве, они были одни. Он, умирающий. И она, свидетель. Он сделал еще несколько шагов и наконец рухнул на колени, издав приглушенный стон. Его рука соскользнула со стены. Ширин вышла из тени. Услышав ее шаги, он резко, с невероятным усилием повернул к ней голову. Даже сквозь маску она почувствовала на себе удар его взгляда — дикий, яростный, полный боли и ненависти. — Уйди, — его голос был хриплым шепотом, больше похожим на предсмертный хрип. — Убирайся! Она проигнорировала его. Подойдя ближе, она увидела все детали, от которых у нее похолодело внутри. Его спина под разорванным кафтаном была исполосована темными, вздувшимися полосами — следами от ударов чем-то тяжелым и гибким, вероятно, плетью. Через разрывы ткани на плече зияла глубокая рваная рана, из которой сочилась кровь. Но самое ужасное было у него на груди. Рука, которой он прижимал к себе бок, была вся в крови, а сквозь разорванную ткань рубашки виднелся страшный ожог — кожа слезла, обнажив мясо, почерневшее и обугленное по краям. Пахло паленым. Ширин, видевшая в своей жизни многое, на мгновение почувствовала, как ее собственный желудок сжимается в комок. Но ее разум, закаленный в прачечных и на придворных подмостках, уже анализировал ситуацию. Он не дойдет. Он истечет кровью или умрет от болевого шока здесь, в коридоре. — Вы не дойдете одни, — сказала она тихо, но твердо, без тени своей обычной игривости. — Не касайся меня! — просипел он, пытаясь отползти от нее, но это движение вызвало новый приступ боли, и он сдавленно застонал, его тело содрогнулось. Ширин не стала тратить время на уговоры. Она наклонилась, подставила свое плечо под его здоровую руку и, собрав все свои силы, попыталась поднять его. Он был тяжелым, инертным, но адреналин и отчаяние придали ей сил. Он попытался оттолкнуть ее, но его движение было слабым, беспомощным. — Я прикажу… тебя казнить… — булькал он, его голос терял силу. — Прикажете потом, — сквозь зубы процедила Ширин, с невероятным усилием заставляя его подняться. — Сейчас… двигайтесь! Он, почти без сознания, повиновался, инстинкт жизни оказался сильнее гордости. Они заковыляли по коридору, дважды он чуть не падал, тяня ее за собой. Она, вспотевшая, с трясущимися от напряжения ногами, упрямо тащила его к той самой двери из черного дерева. Каждый его вздох, каждый стон отдавался в ней эхом чужой, но страшной агонии. Дойти до двери казалось вечностью. Он почти обмяк, его вес все больше давил на нее. Наконец, они оказались перед массивными створками. Она одной рукой удерживала его, а другой толкнула дверь. Та бесшумно поддалась — он не запирал ее, уходя. Она ввалилась с ним внутрь, едва не падая. Они оказались в его кабинете. В сумерках комнаты царил привычный ей творческий хаос. Она, не раздумывая, поволокла его через кабинет в следующую комнату — его спальные покои. Это было большое, почти аскетичное помещение. Никакой роскоши, лишь массивная кровать с простым темным пологом, тяжелый сундук, стол с кувшином воды и тазом. С последним усилием она доволокла его до кровати и свалила на матрас. Он упал на живот с глухим стоном, его тело обмякло, сознание окончательно покинуло его. Ширин стояла над ним, тяжело дыша, ее руки и халат были в крови. Она смотрела на его спину, на ужасные раны, на страшный ожог на боку. И она понимала, что делать теперь. Ее прошлое, ее ад в прачечных, где она видела все — и болезни, и травмы, и то, как старшие служанки умели кое-что лечить, — это прошлое сейчас стало ее главным козырем. Она действовала быстро, без паники. Нашла в сундуке простыни и разорвала их на длинные полосы. На столе стоял кувшин с водой — прохладной, не вином. Это было хорошо. Она нашла еще один кувшин, на этот раз с чем-то крепким, пахнущим травами и спиртом — похоже, что-то вроде лечебной настойки. Она приступила к самой тяжелой части. Ей пришлось с помощью его же кинжала, валявшегося на столе, разрезать и стащить с него разорванный, прилипший к ранам кафтан и рубаху. Кожа на спине была превращена в кровавое месиво. Полосы от плетей были глубоки, некоторые доходили до мышц. Но ожог был еще страшнее — обширный участок кожи на боку и животе был содран, мясо beneath почернело и покрылось пузырями. Она смочила тряпку в воде и начала осторожно, с внешних краев, промывать раны на спине, смывая запекшуюся кровь и грязь. Он не приходил в себя, лишь иногда глухо стонал, когда она касалась особенно поврежденных мест. Потом она взяла настойку. Зная, что спирт жжет, она все же решилась, понимая, что нужно предотвратить заражение. Когда она пропитала тряпку и приложила к ране, его тело вздрогнуло, даже в бессознательном состоянии, и из груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Работая, она не могла не думать о жестокости шаха. Это было не просто наказание. Это было изощренное истязание. Плеть и раскаленное железо… Он пытался не просто покарать, а сломать, унизить, стереть в порошок. Обработав спину как могла, она перешла к ожогу. Это было хуже. Она аккуратно промыла его водой, не трогая обугленные кусочки кожи. Потом, найдя в том же сундуке баночку с медом и травами — стандартное дворцовое средство от ожогов, — она густо намазала пораженное место. Последним шагом были бинты. Она туго, но не пережимая, забинтовала его торс, стараясь зафиксировать повязки на спине и на ожоге. Работа была грязной, тяжелой, от нее пахло кровью и лекарствами. Когда она закончила, ее собственные руки дрожали от напряжения и нервного шока. Она отступила на шаг и посмотрела на него. Он лежал на животе, его лицо было скрыто маской, повернутой к стене. Его могучая спина, теперь вся в белых бинтах, медленно и тяжело вздымалась. Он дышал. Он был жив. Сумерки окончательно сменились ночью. Ширин зажгла несколько ламп. Она убрала окровавленные тряпки, вылила кровавую воду, поставила рядом с кроватью кувшин с чистой водой и чашу. Потом села в кресло в углу комнаты, откуда могла видеть его. Она не могла просто уйти. Не теперь. Она сидела в тишине, нарушаемой лишь его тяжелым, хриплым дыханием, и смотрела на этого самого загадочного человека во дворце, самого могущественного и в то же время самого беспомощного в эту минуту. И между ними, в этом тихом, пропитанном болью и кровью пространстве, повисла незримая, но прочная нить. Нить, сотканная из жестокости шаха, ее решимости и его беспомощности.