Наложница

Дни, последовавшие за той первой, судорожной ночью, текли обманчиво плавно, словно масло по наклонному камню. Ширин вернулась к роли сверкающей безделушки, украшающей свои покои. Она часами бродила по комнатам, перебирая безделушки, наигрывала на уде меланхоличные мелодии, которые тут же растворялись в толстых коврах, смешила и смущала Аишу, с восторгом принимала от Карима новые сладости, за каждую из которых благодарила так, будто он преподнес ей не лукум, а жемчужное ожерелье. Но за этой привычной маской скрывалась постоянная, напряженная насторожность. Ее слух, отточенный годами выживания, был настроен на малейшие вибрации в пространстве дворца. Она ловила каждый отдаленный скрип двери, каждый приглушенный шаг в коридоре, ведущем в его покои. Она ждала. Ждала следующего хода в этой странной, молчаливой партии, которую они теперь играли. И дождалась. На четвертый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая мраморные полы в цвет старого вина, в ее покои вошел не Аиша с ужином, а Азад. Лицо старого слуги было, как всегда, высечено из камня, но в его глазах, этих узких щелочках беспристрастного опыта, Ширин, уже научившаяся их читать, уловила тень редкого затруднения. Он стоял на пороге, и его молчание было красноречивее любых слов. — Госпожа, — начал он наконец, и его голос прозвучал чуть более сухо и отрывисто, чем обычно. — Возникла небольшая… проблема. Ширин отложила книгу стихов, которую якобы читала, устроившись на груде шелковых подушек, и подняла на него свои самые большие и бездонные, как озера, глаза. —Проблема, Азад-ага? Со мной? — она сделала испуганное лицо. — Я ничего не разбила и не пролила, честное слово! Ну, почти ничего. Вчера только чашку с чаем чуть не уронила, но поймала! Ловкость рук, знаете ли! — Нет, не с вами. — Он слегка помялся, что было для него неслыханно, и этот жест заставил Ширин внутренне насторожиться. — Речь о… перевязках. Тот, кто обычно помогает Мастеру с медицинскими вопросами… отсутствует. А текущие повязки требуют замены. Ширин сделала вид, что не понимает. Она наклонила голову набок, как щенок, слышащий странный звук. —И что же делать? Может, позвать лекаря из города? Или из дворцовой охраны? — она оживилась, словно ее осенила гениальная идея. — У них наверняка есть костоправ! Один такой здоровенный дядька, я его видела, у него такие руки… кажется, он может и кости вправить, и поднять целую стену! — Это невозможно, — отрезал Азад, и в его тоне не осталось места для обсуждений. — Никто посторонний не должен видеть… последствия визитов ко двору. Он смотрел на нее, и в его взгляде был безмолвный вопрос, тяжелый, как свинцовый слиток. Он не просил. Он констатировал факт: кроме нее, помочь некому. Доверенные слуги не имели нужных навыков, а допускать кого-либо еще – значило раскрыть слабость, что в их мире было смерти подобно. Ширин замерла на секунду, изображая глубокое, даже немного комичное раздумье. Внутри же все ликовало. Это был ее шанс. Не просто оказаться полезной, а стать необходимой. Единственной. Но показать это было бы фатальной ошибкой. — О-о-ой… — протянула она с наигранной, почти карикатурной боязливостью. — Вы же не хотите, чтобы я… Я же в прошлый раз все сделала ужасно! Он же так разозлился на меня! И я, честно говоря, до сих пор помню этот ужасный запах крови и пыли… Мне потом плохой сон снился. — Она даже приложила руку к сердцу, изображая трепет, и взгляд ее стал отрешенным, будто она вновь переживала тот кошмар. — Ваша помощь… была адекватной, — сквозь зубы произнес Азад, и эти слова, должно быть, дались ему нелегко. — И сейчас альтернатив нет. Мастер… не будет возражать. Ширин знала, что это ложь. Он будет возражать. Яростно. Но Азад, похоже, был готов на этот риск, оценив соотношение необходимости и угрозы. — Ну… если вы так говорите… — она с нерешительностью, будто против своей воли, поднялась с подушек, делая вид, что колени у нее подкашиваются от страха. — Только… вы же будете рядом, да, Азад-ага? А то я, знаете, такая впечатлительная. Могу и в обморок грохнуться, если что. Или громко вскрикнуть. Ой, только не подумайте, что я трусиха! — Я буду присутствовать, — кивнул он, и в его тоне прозвучала тень нетерпения. Собрав свою волю в кулак и надев маску робкой, но послушной дурочки, Ширин последовала за ним по холодным, безжизненным коридорам. В его покоях пахло, как всегда, — странной смесью лекарственных трав, остывшего металла, озона и чего-то еще, неуловимого, что было сутью самого хозяина. Он сидел на краю той самой кушетки, спиной к ним, в просторной черной рубашке, которая лишь подчеркивала неестественную прямоту его позы. При их входе он не обернулся, но Ширин увидела, как напряглись мышцы его шеи и плеч. — Я сказал, чтобы никто не входил, — прозвучал его голос, низкий и опасный, как гул подземного толчка, предвещающего обвал. — Необходимость, Мастер, — невозмутимо, будто не слыша угрозы, ответил Азад. — Повязки необходимо сменить. Другой помощи нет. Он медленно, словно рискуя жизнью, повернул голову. Его взгляд, горящий из-под маски, пронзил Ширин, словно раскаленный клинок. В нем была такая концентрация немой ненависти, стыда и яростного унижения, что у нее похолодели пальцы и пересохло во рту. — Ее? — это было не слово, а плевок, полный такого презрения, что им можно было ранить. Ширин, не дожидаясь, пока Азад что-то скажет, сделала маленький, робкий шаг вперед, заламывая руки так, что костяшки побелели. — О, господин, простите великодушно, что я опять тут, где не надо… — затараторила она, опустив глаза и делая вид, что не может выдержать его взгляд. — Я правда не хотела! Азад-ага настоял… А я так боюсь его ослушаться, он такой строгий! И потом, эти ваши бинты… они же, наверное, уже грязные? А грязь – это же вредно! Мой прежний господин, Джавад, всегда говорил: «Чистота – залог…» ну, в общем, залог чего-то очень важного. Забыла! Я, конечно, все испорчу, у меня руки-крюки, но я постараюсь быть аккуратной, честно! Как перед шахом! Она говорила без остановки, заполняя своим нервным лепетом грозовую, давящую тишину, которую он создавал вокруг себя. Она видела, как его пальцы с такой силой впились в край кушетки, что дерево затрещало, словно он вот-вот взорвется и сметет их всех. Азад тем временем молча, с привычной эффективностью, приготовил на маленьком столике все необходимое: чистые бинты, миску с теплой водой, мягкие тряпицы, баночку с мазью, издававшей терпкий травяной запах. — Пожалуйста, госпожа, — сказал он, указывая на приготовления. Ширин, с преувеличенной осторожностью, будто подходя к спящему тигру, приблизилась. Она чувствовала, как его тело превратилось в один сплошной мускул, готовый отпрянуть или ударить. — Это… это не будет больно? — прошептала она, глядя на Азада, а не на него, с подлинным, неподдельным страхом в голосе. На этот раз страх был настоящим. Страхом перед болью, которую она может причинить, и перед той яростью, что может обрушиться на нее. — Постарайтесь быть быстрой, — сухо посоветовал старый слуга. Ширин кивнула, сделала вид, что переводит дух для храбрости, и приступила к работе. Ее пальцы, несмотря на ее слова о «крюках», были удивительно ловкими и точными. Она старалась не смотреть на него, сосредоточившись исключительно на ранах, на материи, на задаче. Она аккуратно, почти нежно, размотала старые, пропитавшиеся сукровицей бинты. Раны заживали, но медленно, нехотя. Швы, которые она наложила в спешке, держались, но кожа вокруг была воспаленной, горячей на ощупь. Она принялась промывать раны, ее движения были уверенными, но при этом она непрестанно бормотала, создавая звуковой фон, который должен был отвлечь и его, и себя. — Ой, простите, я, наверное, задела… Ай, нет, все хорошо, просто кожа чувствительная… Какая интересная у вас кожа, она заживает прямо на глазах! Наверное, потому что вы такой сильный… Ой, нет, я не это имела в виду, не подумайте ничего!.. Смотрите-ка, а этот шрамик уже совсем белый стал, скоро и не видно будет… Хотя кому я говорю, вас же и так никто не видит, верно?.. Ой! — она изобразила испуг, когда он не выдержал и резко дернулся под ее прикосновением. — Я вас не задела? Простите, простите, я сейчас, уже почти все… Она работала под этот непрерывный поток бессмыслицы, и постепенно, капля за каплей, яростное напряжение в его теле начало спадать. Ее болтовня была настолько идиотской, настолько лишенной какого-либо намека на истинное сочувствие или оценку его состояния, что, казалось, истощала саму его способность злиться. Ему приходилось терпеть не только ее прикосновения, но и этот раздражающий, неумолчный щебет, который не оставлял места для драматизма его положения, сводя все к уровню бытовой, почти комичной процедуры. Когда она наносила мазь, ее пальцы на секунду, случайно, коснулись неповрежденного участка кожи на его спине. Он снова вздрогнул, но на этот раз это было не от боли, а от неожиданности. Ее прикосновение было… просто прикосновением. Без страха, без подобострастия, без скрытого умысла. Прохладным, уверенным и чисто профессиональным. В мире, где каждое прикосновение что-то значило, это ничего не значащее прикосновение значило все. Наконец, она завязала последний узел на свежих, белых бинтах. —Готово! — объявила она с преувеличенным облегчением, отступая на шаг и вытирая лоб тыльной стороной ладони, словно только что совершила подвиг Геркулеса. — Ну как? Я хоть что-то не испортила? Вы же мне скажете, если я что-то сделала не так? А то я, знаете, учусь на ходу! Мой главный учитель – это метод проб и ошибок. Правда, обычно больше ошибок. Он не ответил. Он сидел, неподвижный, его маска была обращена вперед. Но его плечи уже не были такими окаменелыми, и дыхание, как показалось Ширин, стало чуть глубже. — Благодарю вас, госпожа, — снова вступил Азад. Его взгляд скользнул по свежим повязкам. — Справились превосходно. — Правда? — Ширин вспыхнула от гордости, и на ее щеках заиграл румянец. — О, я так рада! Значит, я и правда на что-то гожусь здесь, кроме как сидеть и есть сладости! Ну, я не буду вам мешать. Отдыхайте, господин, и… поправляйтесь поскорее! — она бросила эту фразу уже в дверь, легким, почти воздушным движением выскользнув в коридор, оставив за собой тишину, на этот раз не такую гнетущую и беспросветную. Азад вышел следом, бесшумно закрыв за собой дверь. Он посмотрел на Ширин, и в его взгляде было что-то новое – не одобрение, нет, но, возможно, холодное признание. — Вы проявили… большое хладнокровие, госпожа. — О, Азад-ага, да я просто делала вид! — с легким, срывающимся смешком ответила Ширин, тут же возвращаясь к своей роли легкомысленной птички. — Внутри у меня все тряслось, как осиновый лист на ветру! Но раз вы сказали, что нужно, значит, нужно. Теперь, надеюсь, ваш лекарь скоро вернется, а то я, честно говоря, не уверена, что переживу еще один такой визит! Сердце, знаете ли, не железное. Она повернулась и почти побежала к своим покоям, но на этот раз улыбка, тронувшая ее губы, когда она осталась одна в полумраке своего будуара, была не только игрой. Была в ней и капля странного, непонятного удовлетворения, теплая и живая. Она снова прошла проверку. И на этот раз он ее не оттолкнул. Он позволил. Молча, с ненавистью, но позволил. И в мире, где он контролировал все, это маленькое «позволил» было равноценно огромной, стратегической победе. Она входила в его доверие не через жалость, а через навязчивую, невыносимую, но абсолютно необходимую полезность. И это был путь, который, как она чувствовала всем своим нутром, мог привести ее куда угодно. Даже к самой свободе. --- Следующий день был наполнен привычной рутиной. Утро начиналось с визита Аиши, которая помогала ей умыться и одеться, бормоча под нос свежие дворцовые сплетни. Потом был завтрак – изысканный и одинокий. Затем Ширин бродила по своим комнатам, подолгу глядя в резное окно на внутренний сад, где фонтаны били с неизменным, тоскливым постоянством. Она перебирала свои наряды, напевала, дразнила Фарука, когда тот заходил поправить жалюзи, спрашивая, не хочет ли он послушать новую песню. Жизнь была предсказуемым, красивым заточением. На этот раз Азад появился на пороге ее покоев ровно в тот же час, что и прежде, без всякого предварительного затруднения. — Госпожа, время сменить повязки, — объявил он, и в его ровном, лишенном эмоций тоне была уже не просьба, а простая констатация графика, как смена караула. Ширин сидела на полу, заплетала Аише мелкие косички, вплетая в них блестящие бусины, и обернулась к нему с сияющей, беззаботной улыбкой. —О, уже? Как время летит, когда ничего не делаешь! Беги, милая, — она легонько подтолкнула смущенную Аишу, — помоги Кариму с тестом для тех самых сладких лепешек, а я тут сбегаю, сделаю свои грязные делишки! — Она легко поднялась, отряхнула складки платья, будто ее звали не на перевязку, а на веселый танец. — Вы знаете, Азад-ага, я, кажется, начинаю в этом кое-что понимать! Может, мне и впрямь стоит бросить музыку и стать лекарем? Шутка! Хотя кто знает… Она проследовала за ним по знакомому маршруту, но на сей раз, подойдя к тяжелой двери, Азад остановился. —Мастер велел, чтобы на этот раз вы справились самостоятельно. Меня ждут неотложные дела в обсерватории. Внутри у Ширин все похолодело и сжалось в комок. Одна? Без буфера в лице невозмутимого Азада? Это был либо высший знак доверия, либо изощренная ловушка, проверка на прочность. Но на ее лице тут же расцвела улыбка еще более беззаботная и лучезарная, чем обычно. — О, отлично! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Значит, он мне начинает доверять! Ну или просто устал от моего болтания и вашего сурового молчания. Ладно, не бойтесь, справлюсь! Не первый раз, в конце концов. Главное – не уронить ничего громкого и не сесть ему случайно на колени. Шучу, шучу! Она глубоко вдохнула, словно набираясь смелости, и вошла одна. Он сидел на том же месте, у края кушетки, в той же просторной черной рубашке, сливавшейся с полумраком комнаты. Но на маленьком столике уже было аккуратно, с педантичной точностью, разложено все необходимое. Он не смотрел на нее, уставившись в стену, заваленную сложными чертежами механизмов, которые были похожи на застывшие паутинки. Его поза была менее напряженной, чем в прошлый раз, но все еще напоминала сжатую пружину, готовую распрямиться. — А вот и я! — объявила Ширин, словно входя в гости к старому, немного угрюмому другу. — Ваш личный, хоть и не совсем умелый, лекарь в полном вашем распоряжении! Азаду сказали уйти? Умно! Он такой молчаливый, с ним скучно. А я хоть поговорить могу. Хотя, конечно, если вы хотите тишины, я могу помолчать. Ну, или попробовать, по крайней мере. Обещания, правда, не даю. Она подошла и, не дожидаясь разрешения, присела на корточки перед ним. Она не робела, не изображала страха. Она вела себя так, будто перевязывать его – это такая же обыденность, как поливать цветы в саду или выбирать платье на вечер. — Ну-с, посмотрим, что у нас тут, — заговорила она, приступая к развязыванию узлов на старых бинтах. — О, смотрите-ка, швы держатся! Я же говорила, что у меня не такие уж и крюки! Правда, один стежок тут кривоват… Ну, ничего, главное – функциональность, а не красота, верно? Хотя красота, конечно, тоже важна, но вы же и так под маской, так что вам, можно сказать, повезло! Эстетика не пострадала. Она промывала раны, ее движения были быстрыми, точными и, что удивительно, почти нежными. Она непрестанно болтала – о том, что Карим вчера испек новый пирог с вишней, который был таким кисло-сладким, что аж щеки сводило; о том, как Фарук, ее любимец, чуть не подрался с садовником из восточного крыла из-за партии удобрений, и она едва не плакала от смеха, глядя на их серьезные лица; о новой мелодии, которую она подобрала на уде, и которая, по ее мнению, была идеальной для того, чтобы слушать ее под дождь. — …и представьте, Аиша говорит: «Госпожа, да вы настоящий музыкант!» А я ей: «Да ну, я просто пальцами вожу!» — она звонко, как колокольчик, рассмеялась, аккуратно завязывая свежий бинт на его груди. И вот тогда, в самый разгар ее бессмысленного рассказа о том, как павлин из личных садов шаха забрел к ним в сад и так напугал до полусмерти бедную Манижу, что та чуть не залезла на финиковую пальму, она уловила нечто. Не звук. Скорее, едва заметное, почти фантомное движение мышц его спины под ее пальцами. Легкое, почти неуловимое вибрация. Словно подавленный, задушенный в зародыше… смешок? Она замолчала на полуслове, искренне удивленная. Он не издал ни звука. Его маска оставалась неподвижной, бесстрастной маской. Но она почувствовала это – крошечную, микроскопическую трещину в его гранитном спокойствии. Ее нелепые истории, ее дурацкие комментарии, ее абсолютная, оглушительная легкомысленность, наконец-то, достигла цели и пробила броню. Она не стала акцентировать на этом внимание, не подала виду. Наоборот, она тут же подхватила нить разговора, как будто ничего не заметила, с еще большим энтузиазмом. — Ну вот, почти и готово! — весело объявила она, завязывая последний, аккуратный узел. — Как новенький! Ну, почти. Еще пару таких визитов, и вы будете как огурчик! Хотя… вы и так всегда холодный и спокойный, как огурец в тени садовой стены. В смысле, я хочу сказать, вы всегда владеете собой! Ой, я опять что-то не то сказала? Не обижайтесь, господин, у меня язык без костей, он живет своей жизнью! Она отступила, отряхнула руки одна о другую и улыбнулась ему, сияя, как утреннее солнце, пробивающееся сквозь тучи. —Все, господин, можете продолжать ваши… важные и непонятные дела. — Она мотнула головой в сторону чертежей. — Я больше не отнимаю у вас драгоценное время. Не то что я, у меня его — целые залежи! Он медленно, почти нехотя, повернул голову. Его глаза из-под маски смотрели на нее. И в них не было прежней слепой ярости. Было нечто иное – усталое, изумленное, почти… растерянное. Он смотрел на эту женщину, которая входила в его святилище, видела его в самом беспомощном и унизительном состоянии, пачкала свои изящные руки его кровью и болью, и делала все это с видом человека, развлекающегося на пикнике, с абсолютной, обескураживающей легкостью. — Почему? — спросил он тихо. Его голос был лишен прежней хрипоты и металла, в нем звучало лишь глухое, искреннее недоумение. Ширин сделала большие, круглые глаза. —Почему что? Почему я так быстро? Ну, я же тренируюсь! Скорость – моя вторая натура! Или почему я болтаю? А что мне еще делать? Молчать? Так скучно! Тишина — она такая… громкая, знаете ли. — Почему ты не боишься? — уточнил он, и в его тоне не было угрозы, лишь чистая, незамутненная попытка понять этот феномен. Ширин рассмеялась, чистым, заразительным смехом, который, казалось, озарил всю мрачную, технократичную комнату, наполнив ее теплом и жизнью. —Бояться? Вас? Ой, да что вы! Вы же самый спокойный и безопасный господин на свете! Со мной вот никогда не разговаривает, не кричит, ничего не требует. Чего тут бояться? Страшно – это когда шах смотрит на тебя своими маленькими, как у змеи, глазками, и ты не знаешь, улыбнется он или прикажет отрубить тебе голову… бррр! — она сделала вид, что ее передернуло от отвращения и страха. — А тут тишина, покой, благодать. Я могу делать что хочу. Ну, почти. Так что не беспокойтесь, господин, мне тут… — она обвела комнату медленным, задумчивым взглядом, задерживаясь на причудливых механизмах, — …удивительно уютно. Как дома. Только дома у меня, правда, такого не было. Она не стала ждать ответа. Сделав ему легкий, почти шутливый, игривый поклон, она выпорхнула из комнаты, оставив его в одиночестве с гудящей тишиной, которая теперь была нарушена не только запахом лекарств и металла, но и эхом ее смеха, витавшим в воздухе, как дух. Она шла по коридору, и на ее губах играла улыбка – на этот раз не наигранная, не расчетливая, а настоящая, широкая и торжествующая. Она нашла ключ. Не жалость, не услужливость, не молчаливое сочувствие. А именно это – абсолютную, неукротимую, почти абсурдную легкость и безразличие к его мраку. Это было оружие, против которого у него не было защиты. Он мог бороться со страхом, ненавистью, даже с состраданием. Но как бороться с солнечным лучом, который настойчиво, день за днем, пробивается в темную комнату, не спросив разрешения, ничего не требуя и просто существуя? Она чувствовала, что монолитная стена между ними дала первую, не случайную, а настоящую, глубокую трещину. И она была полна решимости развалить ее до основания, кирпичик за кирпичиком, улыбка за улыбкой, слово за бессмысленным словом.