Наложница

Утро выдалось на удивление свежим — редкий гость в этом знойном краю. Ночью прошёл короткий, но щедрый дождь, и теперь воздух в саду был напоён влагой и ароматами мокрой земли, жасмина и ещё чего-то терпкого, почти лесного. Ширин стояла у распахнутого окна своих покоев, вдыхала этот непривычный, живительный запах и чувствовала, как внутри неё разливается странное, тёплое волнение. Сегодняшний день обещал быть особенным. То, что начиналось как игра, как дерзкий вызов скуке и золотой клетке, теперь обретало совсем иной вес. Она чувствовала себя так, будто держит в руках хрупкую, драгоценную вещь, которую легко разбить неосторожным движением. — Госпожа, вы сегодня прямо светитесь, — заметила Манижа, входя с подносом, на котором дымился утренний чай и лежали свежие лепёшки. — Случилось что-то хорошее? Ширин обернулась, и её улыбка была такой искренней и тёплой, что Манижа невольно улыбнулась в ответ. — Случилось, джан. Солнце встало, дождь прошёл, Карим, надеюсь, испёк свои знаменитые лепёшки с маком, а я сегодня буду обедать в компании самого загадочного человека во всей Персии. Разве этого мало? Манижа всплеснула руками, но в её глазах мелькнула тревога. — Ох, госпожа, вы опять за своё! Он же… он же… — Он же просто человек, — мягко перебила Ширин, принимая чай. — Самый одинокий человек в этом дворце. И если я могу хоть немного скрасить его одиночество своей болтовнёй… почему бы и нет? Она помолчала, глядя, как лёгкий пар поднимается над чашкой. — Скажи, Манижа, а что там наш садовник? Всё такой же угрюмый? Манижа залилась румянцем и опустила глаза. — Фарук-ага… он… он вчера помог мне донести корзину с бельём. И даже… улыбнулся. — Улыбнулся?! — Ширин изобразила театральное потрясение. — Этот суровый страж роз и кипарисов? Девочка, да ты творишь чудеса! Надо будет присмотреться к вам повнимательнее. Может, у нас тут назревает роман в тени гранатовых деревьев? — Госпожа! — Манижа закрыла лицо руками, но сквозь пальцы было видно, что она улыбается. — Ладно-ладно, не буду смущать, — Ширин допила чай одним глотком и вскочила. — Мне ещё нужно заглянуть к Кариму и заказать обед на двоих. И чтобы всё было самое лучшее! Сегодня у нас важный день. Она выпорхнула из комнаты, оставив Манижу в раздумьях. Та присела на край тахты и задумчиво посмотрела в окно, туда, где в саду уже мелькала знакомая сутулая фигура. ——— Кухня Карима встретила её привычным буйством ароматов и жара. Сам повар, красный и потный, колдовал над огромным котлом, откуда доносилось аппетитное шипение и бульканье. Увидев Ширин, он расплылся в улыбке, обнажив щербатые зубы. — А! Моя самая строгая ценительница! Опять пришла воровать? — Сегодня я пришла с важным заказом, — торжественно объявила Ширин, усаживаясь на свой любимый табурет. — Мне нужно самое лучшее, что у тебя есть. Самое ароматное, самое вкусное, самое… ну, ты понимаешь. На двоих. Карим присвистнул, вытирая руки о фартук. — На двоих? Неужели наша красавица нашла себе кавалера? — Можно и так сказать, — загадочно улыбнулась Ширин. — Только кавалер у меня очень стеснительный. Ест при свечах, в маске и в полном одиночестве. Но сегодня я решила это исправить. Карим понимающе кивнул. Он был не из тех, кто задаёт лишние вопросы, особенно когда речь заходила о странных обитателях этого крыла. — Будет сделано, госпожа. Я как раз замариновал барашка по особому рецепту — с гранатовым соком и грецкими орехами. Пальчики оближешь! И лепёшки свежайшие, только из тандыра. И шербет из айвы — такого вы нигде не пробовали. — Карим, ты гений! — Ширин чмокнула его в щёку, отчего старый повар смутился и покраснел ещё больше. — Я зайду через час. И чтобы всё было идеально! Она выскочила из кухни и понеслась по коридору, чувствуя, как внутри всё поёт от предвкушения. Сегодня она сделает следующий шаг. Самый важный. Или самый безумный. Но отступать было не в её правилах. ——— Ровно через час, с подносом, нагруженным так, что он грозил опрокинуться, Ширин стояла перед знакомой дверью из тёмного ореха. Она постучала — и, не дожидаясь ответа, вошла. Эта привычка уже укоренилась в ней, и он, кажется, перестал обращать на неё внимание. — Доброе утро, вернее, уже почти полдень! — провозгласила она, водружая поднос на его рабочий стол. — Я принесла вам обед. И не только вам. Он сидел за столом, склонившись над какой-то схемой, но при её появлении выпрямился. Маска, как всегда, была непроницаема, но Ширин уже научилась угадывать его настроение по едва заметным движениям плеч, по тому, как он держит руки. — Две порции, — констатировал он, и в его голосе послышалась тень той самой сухой иронии, которую она так любила в нём провоцировать. — Ты решила, что я не справлюсь с одной? — Я решила, что мы будем обедать вместе, — без тени смущения заявила Ширин, расставляя пиалы. — Карим расстарался. Барашек с гранатом, лепёшки, айвовый шербет. Всё, как вы любите. Ну, или как должны любить, если бы умели любить что-то кроме своих железок. Она наложила плова в обе пиалы, положила рядом по лепёшке и уселась на своё обычное место — краешек стола. Потом посмотрела на него и сделала вид, что только сейчас заметила его замешательство. — Ах да, — сказала она с преувеличенной небрежностью. — Я понимаю. Вы не можете есть при мне. Маска, всё такое. Он молчал. Его пальцы, лежащие на столе, слегка напряглись. Ширин вздохнула, слезла со стола и, взяв свою пиалу, демонстративно повернулась к нему спиной. Она отошла к окну, села на широкий подоконник и уставилась в сад. — Ну вот, — бросила она через плечо. — Теперь вы меня не видите. И я вас не вижу. Честно говоря, мне даже интереснее в окно смотреть — там жасмин цветёт, птички какие-то поют. А вы тут со своими чертежами сидите, красоты не замечаете. Ладно, ешьте давайте, а то остынет. За её спиной воцарилась тишина. Ширин сидела, не шевелясь, чувствуя, как бешено колотится сердце. Это было безумие. Она предлагала ему снять маску, зная, что он никогда не делает этого при свидетелях. Но сейчас она не была свидетельницей. Она была просто спиной, повёрнутой к окну. Прошло несколько томительных секунд. Потом она услышала тот самый звук — металлический щелчок, лёгкое шипение. Маска была снята. Ширин замерла, боясь дышать. Она слышала, как он ест. Медленно, осторожно. Звук ложки о глину, тихий вздох. Ей отчаянно хотелось обернуться, увидеть его лицо, разгадать наконец эту тайну. Но она сдержалась. Это было бы предательством. Вместо этого она начала говорить. Сначала тихо, почти шёпотом: — Знаете, а у нас в саду после дождя так пахнет… Вы бы вышли хоть раз, прогулялись. Воздух здесь, в вашей комнате, совсем спёртый. Дышать нечем. А там — свежесть, прохлада. Манижа говорит, Фарук посадил новые розы, белые, с такими крупными бутонами, что они похожи на пиалы. Представляете? Она говорила и говорила, не умолкая. О том, как Карим сегодня чуть не сжёг лепёшки, потому что засмотрелся на новую служанку из прачечной. О том, как Азад утром долго ворчал, что у него закончились чернила. О том, как вчера вечером она учила Манижу танцевать, и та оказалась такой неуклюжей, что они вдвоём повалились на подушки и хохотали до слёз. Она рассказывала эти маленькие, незначительные истории, и сама чувствовала, как постепенно напряжение в комнате спадает. Её голос, монотонный и уютный, создавал ту самую звуковую завесу, за которой он мог чувствовать себя в безопасности. Звуки трапезы за её спиной стали ритмичными, спокойными. Он ел, и, кажется, с аппетитом. Иногда ложка останавливалась, и она понимала, что он слушает. Просто слушает, как она несёт околесицу. — …а ещё я сегодня утром нашла в своих покоях паука, — продолжала она, глядя, как за окном колышутся ветки жасмина. — Такого мохнатого, с узорами на спине. Я, честно говоря, чуть не завизжала, но потом вспомнила, что я взрослая женщина и должна владеть собой. Пришлось звать Манижу. Она его поймала и вынесла в сад. Сказала, что пауки — к деньгам. Хорошо бы, а то у меня тут всё золото давно закончилось, одни браслеты серебряные. Она помолчала, прислушиваясь. За её спиной было тихо. Трапеза, видимо, закончилась. — Вы уже поели? — спросила она, не оборачиваясь. — Да. Одно слово, но произнесённое без маски — она поняла это по голосу. Он звучал иначе: глубже, мягче, без той металлической призвуки, которую, казалось, добавляла маска. У неё перехватило дыхание. Она услышала, как он снова надевает маску — тот же щелчок, шипение. — Можно обернуться? — спросила она, чувствуя, как дрожит голос. — Да. Она медленно повернулась. Он сидел за столом, его пиала была пуста. Маска была на месте. Но что-то в его позе изменилось — плечи не были так напряжены, руки лежали расслабленно. Он смотрел на неё. Вернее, его маска была обращена в её сторону. — Вкусно было? — спросила она, спрыгивая с подоконника и подходя к столу. — Приемлемо. Она расхохоталась — искренне, звонко, запрокинув голову. — Ох, господин, вы неисправимы! Ну что ж, «приемлемо» для вас — это, видимо, высшая похвала. Я передам Кариму, он будет счастлив. Она собрала пустые пиалы, сложила их на поднос. Ей хотелось спросить о тысяче вещей: какое у него лицо, почему он его скрывает, что он чувствовал, когда ел без маски впервые за много лет. Но она молчала. Это было бы слишком. Слишком рано. Вместо этого она сказала: — Значит, договорились. Теперь мы будем обедать вместе. Я прихожу, отворачиваюсь к окну, рассказываю всякую ерунду, а вы едите. Идёт? Он долго молчал. Потом, почти неслышно, произнёс: — Идёт. Ширин просияла. Она взяла поднос и направилась к двери. У порога обернулась. — Завтра Карим обещал сделать что-то с фисташками. Говорит, пальчики оближешь. Так что ждите. И… спасибо. Она вышла, оставив его в одиночестве. Но это одиночество теперь было не таким беспросветным, как прежде. В воздухе витал запах гранатового соуса, а в ушах всё ещё звучал её смех и бесконечная болтовня. И впервые за многие годы он почувствовал что-то похожее на… нет, не на счастье. На тихое, осторожное тепло. Надежду? Он отогнал эту мысль. Но тепло осталось. ——— После обеда Ширин, окрылённая своей маленькой победой, отправилась в сад. Ей нужно было выплеснуть энергию, поделиться с кем-то своей радостью. Манижа как раз возилась с корзиной, собирая опавшие лепестки роз для ароматических подушечек. — Манижа, Манижа! — закричала Ширин ещё издали, подбегая к ней. — Ты не поверишь! Он согласился! Мы будем обедать вместе! Манижа выронила корзину, и лепестки разлетелись по дорожке. — Как это — вместе? Он же… он же в маске! — А я сижу спиной! — выпалила Ширин, подхватывая её под руку и увлекая к скамейке под старым платаном. — Представляешь? Я приношу две порции, сажусь к окну, отворачиваюсь и болтаю. А он ест. Без маски! Я слышала, как он ел. И голос его слышала — без маски он совсем другой! Мягче, что ли… Манижа слушала, раскрыв рот. — Госпожа, вы… вы чудо творите! Никто никогда не видел его без маски. Говорят, те, кто видел, исчезали… — Глупости, — отмахнулась Ширин. — Он не монстр. Он просто очень одинокий и очень несчастный человек. И я… я, кажется, начинаю к нему привыкать. Сильнее, чем следовало бы. Она задумалась, глядя, как ветер шевелит листву. — Скажи, это нормально? Чувствовать что-то к тому, кого ты даже не видела? Манижа пожала плечами. — Не знаю, госпожа. Но мне кажется, что иногда глаза видят меньше, чем сердце. Из-за кустов роз показался Фарук. Увидев их, он замедлил шаг, но не ушёл, а остановился, делая вид, что осматривает кусты. Ширин перевела взгляд с него на зардевшуюся Манижу и усмехнулась. — А у вас, я смотрю, тоже всё интересно складывается. Ладно, не буду мешать. Мне ещё к Кариму забежать надо, заказать ужин. Она вскочила и убежала, оставив Манижу и Фарука наедине. Те постояли в неловком молчании, потом Фарук подошёл ближе. — Твоя госпожа сегодня сама не своя, — тихо сказал он, глядя на розы. — Что случилось? Манижа вздохнула. — Она… она пробивает стены, Фарук. Стены, которые этот дворец строил годами. И мне страшно, что однажды эти стены рухнут и погребут её под собой. Фарук посмотрел на неё — и в его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Не погребут. Она не из тех, кто сдаётся. Видел я таких. — Ты… ты правда так думаешь? — Манижа подняла на него глаза. Он кивнул и, помедлив, добавил: — И ты не бойся. Если что — я рядом. Он быстро отошёл, словно испугавшись собственных слов, и скрылся за кустами. А Манижа ещё долго сидела на скамейке, прижимая к груди корзину с лепестками, и чувствовала, как в её сердце прорастает что-то новое, тёплое и пугающее. ——— Вечером, когда солнце окрасило небо в багряные тона, Ширин снова пришла к Кариму. На этот раз она застала его не у плиты, а в маленькой каморке за кухней, где он отдыхал, попивая мятный чай. — Карим, я к тебе с поклоном, — начала она, усаживаясь рядом. — Твой обед сегодня имел оглушительный успех. — Оглушительный? — повар поднял бровь. — Для того, кто обычно молчит и не выражает эмоций? — Он съел всё до последней ложки! И сказал «приемлемо»! Для него это как «божественно» для любого другого. Карим усмехнулся. — Ну, если так, то я польщён. Что желаете на завтра? — Что-нибудь с фисташками. Ты обещал. И… Карим, — она понизила голос, — ты же понимаешь, что это тайна? Старый повар положил свою натруженную руку на её ладонь. — Дитя, я за тридцать лет при дворце научился одному: молчание — золото, а если это золото ещё и вкусно пахнет, то ему цены нет. Не волнуйся. Ширин благодарно сжала его пальцы. В этом мире, полном интриг и опасностей, такие люди, как Карим, Манижа и даже угрюмый Фарук, были её якорем. Они напоминали ей, что за стенами этого крыла, за масками и страхом, есть простая, тёплая человечность. Она вернулась в свои покои уже в сумерках. Манижа зажгла масляные лампы, и комната наполнилась мягким, золотистым светом. Ширин подошла к окну, распахнула его — ночной воздух, пахнущий жасмином и прохладой, ворвался внутрь. — Манижа, — позвала она. — А ты веришь, что человек может измениться? — Все меняются, госпожа. Кто в лучшую сторону, кто в худшую. — А если он много лет жил в темноте, один, никого не подпуская? Можно ли его вытащить на свет? Манижа подошла и встала рядом. — Не знаю. Но если кто и может, так это вы. Вы как солнечный луч — куда ни глянь, везде тепло и смешно. Ширин рассмеялась. — Ох, Манижа, из тебя вышел бы отличный поэт. Ладно, давай спать. Завтра важный день — снова буду развлекать нашего молчуна фисташками и историями про пауков. Ночью, когда весь дворец погрузился в сон, в лаборатории Эрика горел свет. Он сидел за столом, но не работал. Перед ним стояла пустая пиала, ещё хранившая слабый запах гранатового соуса. Он смотрел на неё, и в его груди шевелилось что-то давно забытое. Он не мог назвать это чувство. Слишком долго он жил без имён для таких вещей. Но когда он закрывал глаза, он слышал её голос. Бесконечный, щебечущий, нелепый — и такой живой, что казалось, сама жизнь ворвалась в его склеп и устроилась там, как дома. Он вспоминал, как сидел, сняв маску, и слушал её болтовню про паука и про Манижу, про лепёшки и про дождь. Как впервые за годы ел, не чувствуя на себе чужого взгляда. Как его собственное лицо, изуродованное и страшное, было скрыто от неё не маской, а её добровольной слепотой. Она не видела его. Но она его принимала. Он провёл пальцем по краю пиалы, и губы под маской — впервые за долгое время — тронуло подобие улыбки. Невесёлой, кривой, но улыбки. — Завтра, — прошептал он в тишину пустой комнаты. — Завтра. И свет погас. ——— Утро следующего дня началось с суеты. Ширин вскочила чуть свет, разбудив сонную Манижу, и принялась выбирать наряд. Она перемерила с десяток платьев, пока не остановилась на лёгком, цвета утренней зари, с вышивкой серебряными нитями. — Это для чего такая красота? — зевала Манижа, подавая ей шаровары. — Для поднятия боевого духа, — таинственно отвечала Ширин. — Я должна выглядеть безупречно. Даже если он меня не видит. Вернее, видит мою спину. Но спина тоже должна быть красивой, верно? — Верно, госпожа, — Манижа прыснула в кулак. За завтраком Ширин была рассеянна — всё думала о предстоящем обеде. Карим, как и обещал, приготовил нечто особенное: нежные кусочки ягнёнка в фисташковом соусе, рассыпчатый рис с барбарисом, тонкие, как бумага, лепёшки, и, конечно, айвовый шербет. Всё это было уложено на поднос и накрыто расшитым полотенцем, чтобы не остыло. Ровно в полдень Ширин стояла перед знакомой дверью. Сердце колотилось как бешеное. Она глубоко вздохнула, постучала и вошла. Он сидел за столом. Перед ним лежал развёрнутый чертёж, но она заметила, что он не работает — просто ждёт. Это было написано в его позе, в том, как его пальцы сжимали карандаш, но не двигались. — Добрый день! — провозгласила она, ставя поднос. — Сегодня у нас меню от шеф-повара Карима: ягнёнок в фисташках, рис с барбарисом и прочие радости жизни. Пахнет так, что у меня слюнки текут. Ну что, приступаем? Она быстро наложила еду в две пиалы, поставила шербет, взяла свою порцию и, не дожидаясь его реакции, отошла к окну и села спиной. — Я на месте. Можете снимать маску и приступать. За её спиной повисла пауза. Потом раздался знакомый щелчок. Ширин закрыла глаза и улыбнулась. Сегодня она решила, что не будет болтать без умолку. Иногда молчание — тоже часть разговора. Она сидела, слушала, как он ест, и смотрела на сад. Утреннее солнце золотило верхушки кипарисов, где-то пела невидимая птица. Было хорошо. Спокойно. Почти как дома. — Сегодня тихо, — вдруг раздался его голос. Без маски. Он сам заговорил. Ширин вздрогнула, но не обернулась. — Да. Решила дать вам отдохнуть от моей болтовни. Устали, небось? — Нет, — после паузы ответил он. — Не устал. У неё перехватило дыхание. Это было почти признание. Почти. — Тогда, может, я всё-таки поболтаю? — спросила она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — откуда? — А то тишина меня саму пугает. — Болтай. Она рассмеялась — счастливым, чуть всхлипывающим смехом. — Ну, слушайте. Сегодня Манижа опять чуть не упала в бассейн, показывая мне, как она учится танцевать. Представляете? А Фарук — вы знаете Фарука? Наш садовник — он на неё так смотрит… я думаю, у них скоро свадьба. Придётся мне быть свахой. А вы умеете играть свадьбы? Наверное, нет. Вы же у нас всё механизмы да чертежи. Хотя… может, изобретёте механическую невесту? Нет, это скучно. Живые лучше, правда? Она болтала, а он ел и слушал. И в этой комнате, где всегда царила тишина и холод, вдруг стало тепло и уютно. Как будто здесь всегда было место для двоих. ——— Вечером, когда Ширин, утомлённая и счастливая, вернулась к себе, её ждал сюрприз. Манижа сидела на тахте и улыбалась во весь рот. — Госпожа, госпожа! — зашептала она, подбегая. — Фарук… он… — Что «он»? — Ширин насторожилась. — Он подарил мне цветок! Вот! — Манижа протянула ей белую розу, такую же, как когда-то Фарук оставил для Ширин. — Сказал, что я… что я как этот цветок — нежная и чистая. Госпожа, что мне делать? Ширин рассмеялась и обняла её. — Глупенькая, радоваться! Это же прекрасно! Значит, наш суровый садовник всё-таки умеет не только розы выращивать, но и сердце своё открывать. Я так рада за тебя! Они ещё долго шептались в темноте, обсуждая это событие, и Ширин в который раз поймала себя на мысли, что этот странный, запертый мир стал для неё настоящим домом. С его тёплой кухней, с его молчаливым садовником, с его преданной Манижей… и с ним. С тем, кто сидел сейчас в своей лаборатории и, может быть, тоже думал о ней. Она заснула с улыбкой, и ей снился сад, полный белых роз, и чьи-то тёплые руки, осторожно касающиеся её волос. ——— А в лаборатории Эрик сидел в темноте. Он думал о том, как завтра снова услышит её голос, как снимет маску и будет есть, чувствуя себя почти нормальным. Почти человеком. И впервые за долгие годы ему захотелось, чтобы завтра наступило как можно скорее.